Слово Иосифа

«Они могут быть объединены кровью или соединены удачей, но они не могут называть себя семьей. Единственной законной семьей, единственной, избавленной от зла, является семья тех, кто служит Отцу.»

В тот июнь как мой отец избивал меня своим старым кожаным ремнем, Голос не просто так приказывал мне сдерживать моего брата Джейкоба. Он провозгласил, что мы трое - Джейкоб, Джон и я - были выбраны для достижения Его судьбы. И дать человечеству последний шанс. Я ни на секунду не сомневался, что слышу Создателя в моей голове. Это было намного больше, чем просто голос. Это было и остается присутствием, которое окутывает меня и согревает до глубины души, язык, который понимает каждая клеточка моего тела, язык, который я распространяю повсюду, чтобы убедить всех в чистоте своего сердца, убедить присоединиться к нашей семье. Ничто не может остановить меня, потому что это миссия, которую мне поручили, и ничто и никто не может противоречить мне, потому что я посланник. Той ночью я говорил с Джейкобом в крошечной спальне, которую мы разделяли. Мне удалось убедить его не противостоять нашему отцу. Позже он расскажет, как мои глаза лихорадочно светились в темноте и как моя вера удерживала его за руку. Я больше не был его тихим, робким младшим братом. Голос изменил меня. Я прозрел. И как это случилось, наш отец никогда больше не избивал нас: несколько дней спустя две машины, одна из полиции и другая из социальных служб, остановились перед нашим домом. Учителя в школе Джона заметили следы ремня, перекрещивающиеся на его спине, и немедленно вызвали службу защиты детей, которую заставили отправить чиновников в Ром для расследования. Они осмотрели нас. Шрамы на наших спинах показывали одну и ту же картину трижды. Мы забрались в их машину. Я в последний раз оглянулся на наш дом через окно машины, затем на соседский двор. На фоне всего этого я заметил знакомую ржавую газонокосилку, которая была там столько лет, сколько мы могли помнить. Это было свидетельством ушедшей эпохи, когда мы все еще заботились о таких вещах как - время, когда газон был все еще ухоженным, когда мы устраивали барбекю и угощали тех, кому повезло меньше, чем нам (а такие люди были). Все это было в прошлом сейчас. Вскоре ничего этого не будет, потому что мир, который я знал, исчезнет, но тогда я этого еще не знал. Я никогда больше не видел своего отца. Он сел в полицейскую машину вместе с моей мамой. Желание офицеров уготовить собственное наказание было ощутимым. Я думаю, что они сделали это позже, где-то, где мы не могли видеть. Мы видели достаточно, что там было. Мой отец умер в федеральной тюрьме в Атланте ближе к концу своего приговора. Много лет спустя, когда я начал проповедовать, я столкнулся с бывшим заключенным, который вспомнил его – Безумного Старика Сида, как он был известен тогда. Бывший заключенный сказал мне, что он умер в тюрьме от падения с лестницы. Был ли это несчастный случай? Сложно сказать. Но я помню, что проповеди моего отца могли быть очень раздражающими. Я не скучаю по маме. Она уже была призраком, когда мы все жили под одной крышей. Сегодня она, должно быть, несомненно, рада быть вдали от человека, который разрушил ее жизнь. Возможно, она уже мертва. Или скоро будет, как и все остальные. Сначала нас отвезли в детский дом, где нас осматривали врачи и психологи. Я быстро понял, что это имеет мало общего с заботой. Это было больше похоже на определение количества плохого обращения, которое мы перенесли, чем на исцеление наших ран. Наши страдания могут сделать нас жестокими и плохо приспособленными. Мы можем представлять угрозу для общества. И этого следует избегать любой ценой. Они дали мне тряпичную куклу и попросили указать, где он коснулся меня, я был одним из редких детей в приюте, которому посчастливилось быть избитым. Они положили передо мной карточки с чернильными пятнами и спросили, что я видел. Я видел бабочек, танцоров, раздавленных животных, черных лебедей, черепов, карликов и маленькую девочку с косичками, живот которой был раскрыт. Все это было совершенно нормально. И я говорил о том, что Голос сказал мне. Мужчины в белых халатах говорили со мной о воображаемых друзьях, посттравматическом стрессе, механизмах подсознательной защиты, преходящей шизофрении и эмоциональных ранах - ничего из этого я не понял. Я понял только одно: меня выбрали. Подняв руки, они, наконец, сказали мне держать рот на замке о том, что я слышу, если я когда-нибудь захочу найти семью до того возраста, когда я и Голос в моей голове могут быть выброшены на улицу. Я решил молчать. Несколько месяцев спустя социальные службы передали нас троих бездетной паре, которая жила в маленьком городке недалеко от Рома. Как только мы сели в машину, мы ехали по небольшим грунтовым дорогам, ведущим к дому наших опекунов. Социальный работник сказал нам, не стесняясь, называть их мамой и папой, сказал нам о новом старте, нашей новой жизни. Нам обещали любовь и свежий воздух. Мы мечтали об остывании пирогов на подоконнике, смехе под толстыми одеялами. Мы воображали, что строим заборы, толкая газонокосилку по лужайке перед домом, выкрашенным в белый цвет. Мы думали, что вырастем в любящих руках. Мы думали, что живем в телешоу. Но то, что нас ожидало, было еще хуже, чем наши родители. Эта пара не хотела детей - они хотели бесплатных работников. Они относились к нам как к домашнему скоту. Мы работали до и после школы, пока не засыпали, не отдохнув ни дня. Мы заботились о животных и саде. Мы готовили еду, убирали дом и стирали белье для наших опекунов, точнее, для наших владельцев. Мы не могли пожаловаться. Мы даже не думали о попытке. Взрослый мир был слишком враждебен к нам. Мы должны были справиться с этим самостоятельно. Мы были детьми-работниками, прикованными к их рабочему столу, детьми-солдатами на линии фронта, более презренными, чем нищие и поденщики. Мы спали в сарае, и нас кормили только потому, что иначе у нас не было бы сил работать. Сегодня я знаю, что это было испытание, которое нам пришлось пройти, чтобы укрепить наш дух и подготовить нас к тяжелой задаче, которая нас ожидает. Чтобы помочь нам понять, как этот мир несовершенен, как он заслуживает исчезновения, мы ежедневно страдали, терпели избиения, но мы также стали более стойкими, более сильными. И однажды Джейкоб был достаточно силен чтобы действовать.