Костяное ожерелье

Прибытие рабов в свой дом Сепий обставил празднично: некоторые хозяева сами решили сопровождать будущих актеров, поэтому в сад были вынесены кушетки и столы для приёма знатных гостей. День был теплым и солнечным. Лютеций сначала был предоставлен самому себе: он положил свои вещи на первую попавшуюся свободной постель и беспрепятственно вышел в сад. С рабами Сепия он был знаком, поэтому сразу примкнул к ним, увлёкшись разговорами, пока к концу дня Гаррет не опомнился и не стал собирать новых рабов в атриуме, чтобы представить их своему господину. Каждый выходил и с поклоном представлялся Сепию, называя свое имя и имя хозяина. У Сепия было два грамотных помощника, которые занялись распределением отыгрываемых сцен и разделили прибывших рабов на группы. Этим же вечером, посадив всех на пол в атриуме, они рассказали, как именно будет происходить действие. Лютеций уже участвовал в предыдущем празднике и имел опыт, поэтому вызвался помогать устроителям, тем более — умел читать, поэтому в тот день близко познакомился только с теми рабами, кто изображал городской совет, а не с девушками. Имена других и их роли он узнал только на следующий и последующий день, когда всех собирали в саду рядом с сооружаемой для праздника сценой. В тот злосчастный вечер Макробий-художник, который иногда внимательнейшим образом следил за репетициями, тайно позвал всех к себе. Мастерская, где он творил, была ему и домом. Это было одноэтажное строение с каменными стенами и земляным полом, служившее когда-то загоном для телят или овец, но вычищенное и обновлённое под нужды артистической натуры Сепия. До Макробия там жили в разное время четверо художников и даже один поэт, поэтому стены в мастерской были расписаны углём и весьма фривольными изображениями. Макробий заявлял себя человеком свободным и свободных взглядов, не видящим разницы между рабом и господином. Собранные Сепием рабы почувствовали себя вольно, особенно, когда с них приказали снять рабские ошейники, хотя поначалу проявляли осторожность. Предложение Макробия пришлось как раз на тот момент, когда все рабы тесно сдружились и были готовы совершить дерзкий и веселый поступок. Вино только их раззадорило. Мартин привычно оперся на плечо Лютеция, продолжая в другой руке удерживать свою палку, и вышел из комнаты. Там его ждал раб, посланный Гарретом, и Лютецию пришлось отойти в сторону, чтобы не слышать того, что этот человек намеревался рассказать наместнику. Макробий, по словам ночного сторожа, не покидал своей мастерской прошлой ночью. Сторож видел, как ушли рабы, потом еще раз вернулся, привлеченный тусклым светом. Макробий был не один. Сторож не смог разглядеть — фигура обнаженного художника заслоняла весь обзор, на который была способна дверная щель, поэтому предположил, что кто-то из рабов остался, но мужчина или женщина — неизвестно. Сторож не стал ждать окончания встречи, побоялся вызвать чей-либо гнев, но на рассвете вновь подошел к двери. Макробий, так и не облачившись, что-то рисовал, однако был уже один в мастерской. Художник встретил наместника и его раба, не прерывая работы: он наносил глину на ткань будущей своей картины, поэтому поздоровался с вошедшими через плечо. Руки его были испачканы, но Мартин не хотел начинать разговор до тех пор, пока выдержке Макробия не пришел конец, он не обтёр ладони о тряпицу и не повернулся лицом. — У меня есть оправдание на эту ночь, господин наместник, — Макробий отошел в темную часть комнаты, где хранились его картины, и вернулся с небольшой деревянной доской в руках. Он подставил изображение под свет из окна так, чтобы Мартин спокойно мог разглядеть в деталях: полуприкрытые глаза, чуть вздернутый нос, узкий подбородок, правую руку, закинутую за голову, золотую серьгу, левую руку, накрывшую пах, вздымающуюся грудь, кожу, обезображенную шрамами на ребрах, впалый живот, согнутую в колене одну ногу и стройную, вытянутую вперед, с хорошо прорисованными мышцами вторую ногу. Мартин смог бы определить это тело с закрытыми глазами, едва коснувшись ладонью, знал все его изгибы, дышавшие жизнью, и был потрясен подобной откровенностью, что была раскрыта художнику. Тот продолжил своё свидетельство: — я был занят вот этим рисунком. — Один слуга, — наместник с трудом обрел дар речи. Он чувствовал напряженное дыхание Лютеция за своей спиной, но не находил в себе сил обернуться, — весьма доверенный, сказал мне, что проходил ночью мимо этого окна, — Мартин, указывая, махнул рукой, — но вы не занимались рисованием, Макробий. Свет был слишком скудным, а доносящиеся звуки настолько очевидными. Макробий в ответ улыбнулся. Провел рукой по своим черным волосам, крепко стянутым на затылке, приглаживая их, коснулся кончиками пальцев губ, будто посылая невидимый поцелуй: — Конечно, как еще художник может познать свойство тела своей модели, если к ней не прикоснётся? Я познал Лютеция и снаружи, и изнутри. Надеюсь, вы простите мне такую шалость с вашим рабом? Тем более, что тогда он пламенно уверял, что его господин ничего не узнает, а если и узнает, то гневаться не будет. Я — человек добрый и открытый, почему бы рабу хоть раз в жизни не даровать радость от соития? Уязвленный этими словами Мартин резко обернулся. Лютеций стоял позади, подобный мраморной статуе — недвижимый и утративший краски, и только губы шевелились, произнося слово «неправда» бесчисленное количество раз, и глаза, уставившиеся на Макробия, полыхали яростью. Мартин с остервенением сжал в руках набалдашник палки и оперся на него всей тяжестью тела. Опустил мрачный взгляд в пол и бросил в сердцах: — С наказанием повременим до возвращения домой. Эти кастраты — такие ненадежные! — Вы правы, господин наместник, — внезапно поддержал его Макробий, — когда нет обоих яичек, они продолжают считать себя мужчинами и нарочно соблазняют клятвами и обещаниями, лишь бы кто-то согласился их удовлетворить. — Да, — удрученно протянул Мартин, разглядывая темную щель в полу. Когда-то часть пола была выложена камнями, теперь они сместились, видно почва под ними провалилась, и в этой теплой норке завелся маленький черный паучок. Он сидел сейчас посредине своей сети и проверял ее мохнатыми лапками на прочность. Мартин был обижен и раздавлен, открывшимися обстоятельствами и обманом Лютеция, но одна мысль, цепкая к произнесенным смыслам слов, не давала покоя. Макробий не дорисовал то, что смогло бы его еще больше поразить. — Так у него же там под корень. Какое удовольствие? — Откуда же вам знать такие подробности, господин наместник? Но на моей родине, где такие вот, как Лютеций, охраняют женские половины дома у важных господ, — это известно. Даже сохранившийся отросток размером с ноготь наливается силой и может удлиняться. — Неужели тебе удалось захватить его рукой? — удивленный тем, как неожиданно все перевернулось с ног на голову, Мартин вскинул голову и внимательно оглядел торжествующего Макробия. — Всего лишь двумя пальцами, и этого было достаточно. Вальсавий натужно рассмеялся, представляя эту картину. Художник поддержал его смех. Мартин уже смело оглянулся на своего раба. Лютеций улыбнулся в ответ, радуясь, что ложь оказалась раскрытой. — Значит, Лютеций, — продолжил Мартин, — выпил предложенного тобой всем остальным вина, опьянел, потом решил, что ему жарко, как и другим, снял с себя верхнюю одежду, и в этот момент тебе, Макробий, показалось, что это тело нужно зарисовать, ты взялся за краски и работал, пока вино не кончилось и рабы не отправились в свою комнату. А потом Лютеций вернулся? — Так и было! Их же не запирали на ночь. — И никаких сомнений, что вернулся именно мой раб Лютеций? — задорно продолжил выпытывать наместник. — Никаких! Это был именно тот раб, который стоит позади вас. — Хорошо, Макробий, надеюсь ты не будешь утверждать, что запамятовал, если после пыток, которым подвергнут всех провинившихся рабов, не сыщется еще один, который будет утверждать, что той ночью с тобой был именно он? — Если такой сыщется, господин наместник, то приходите еще раз — поговорим. — Я не в том положении, чтобы к тебе два раза бегать, Макробий! — сурово возразил Мартин, перекладывая палку то в одну руку, то в другую. — Простите, господин Вальсавий, но я под защитой моего патрона Сепия Леонидаса и свидетельствую сейчас как свободный человек, — Макробий вежливо поклонился, всем своим видом показывая, что больше не намерен ничего прибавить или убавить. После того как они покинули пристройку художника, Мартин направился не к главному дому, в вглубь сада, и потянул Лютеция за собой. Там они остановились в ближайшем розарии с мягкой кушеткой внутри, первом, что попался на их пути. Раб положил больную ногу наместника себе на колени и принялся осторожно растирать ладонями натруженные мышцы. — Лютеций, — нарушил молчание Мартин, — я верю тебе, хотя ты и раб. Слова Макробия больно меня задели, хотя во многом он мне и солгал. — Мой господин, — Лютеций поднял голову и чуть наклонился к наместнику. — Почему вы считаете, что этот человек говорил хотя бы что-то правдиво? Или приятнее господам некоторую ложь принимать за правду на своё усмотрение? — Ты предлагаешь каждое сказанное им слово считать неправдой? — Вы либо верите, либо нет. Так и со мной. Если говорите, что верите мне, значит, и всё сказанное мной принимаете за правду, а не делаете выбор. — Но рабы лгут, чтобы избежать наказания. Свободные — тоже лгут ради выгоды. Вот, Макробий, например. Зачем ему нужно было утвердить меня в мысли, что именно мой раб лежал под ним той ночью? — обидчиво произнес Мартин, протянул руку и погладил Лютеция по щеке. Тот преданно подставился под ласку, позволяя исследовать пальцами свои губы и поцеловал в запястье. — Чтобы скрыть имя того, с кем он в действительности был, — прошептал раб.