Костяное ожерелье

— Почему ты мне сразу не сказал, что Макробий тебя рисовал? — сейчас мысли Мартина занимал только этот вопрос. — Потому что это неправда! — пылко ответил Лютеций и быстро заговорил, оправдываясь. — Вы правы, я снял с себя тунику, потому что мне показалось, что я весь горю. Однако я не обнажался полностью. Другие рабы уже видели мои шрамы, поэтому ничего их не испугало. Никого из них не удивишь следами наказаний. Только девушек смущал мой вид. Но я не давал художнику согласия, чтобы он меня рисовал. Возможно, я, опьянев, сидел в этой самой позе. Я плохо помню. Я не следил за тем, что делали другие. Я говорю — правду! Мартин притянул Лютеция к себе и обнял: — Это странно и для меня: Макробий мог указать на любого раба или рабыню. Подозреваю, что в его собрании картин найдутся и другие изображения обнаженных юношей и девушек. Он же тесно общался с вами все эти дни. Нет, он хотел задеть своими словами меня, наместника. Принизить. И бил точно в цель — ты, Лютеций, моё воплощение в постановке Сепия. Макробий посылает вызов мне. Ты тоже совершил немало деяний, но вы — рабы, которые представляют своих господ. Вас собрали сюда, чтобы вы нас играли и на сцене, как в жизни. Вы были веселы и пьяны. Так что же могло означать убийство именно раба, переодетого рабыней Алкесты? Вызов матроне? Или я неправильно мыслю? — Или убийца прекрасно знал, кого он убивает, — тихо проронил Лютеций. — Именно того человека, который по своему решению, занял место рабыни матроны Алкесты. — Тогда вопрос: зачем он его занял? — продолжил допытываться Мартин, ласково поглаживая своего раба по спине. — Чтобы так проникнуть в дом господина Сепия Леонидаса! — неожиданно выдвинул свою версию событий Лютеций. — Нас здесь плохо знают, за нами не следят. Скорее — мы следим друг за другом, чтобы потом донести до ушей наших господ все сплетни, которые обсуждают в других домах. Меня выспрашивали не раз: с кем спит мой господин, есть ли у него любимые рабы, как проходит день в поместье, кто управляет, когда ложимся спать и многое другое. Чужим рабам интересно — насколько добрый ты господин или строгий. Многие рассказывают, а многие и запоминают то, что сказали другие. — Ты подозреваешь, что тот человек был вором? — предположение Лютеция было неожиданным, простым и вполне логичным. — Рабыни рассказывают, какие драгоценности вдевают в уши своим госпожам, где хранятся деньги, а личные рабы могут точно описать кольца на руках своих хозяев, как они их снимают и где прячут. Интересно! Значит, могли опознать и убить вора. И всё было бы спокойно, если бы матрона Алкеста не начала выяснять, где ее рабыня. Но, если убили вора, то не нужно ничего расследовать, кто и с кем спал, и на каком месте. Сепий выплатит Алкесте деньги за рабыню или подарит другую. Дело решенное, — Мартин удовлетворенно вытянулся на ложе и прикрыл глаза. Лютеций склонился над ним и своей волей поцеловал в щеку: — Мой господин больше не сердится на меня? — Нет, — отозвался Мартин, не открывая глаз. — Пока. Пока никто не заявится и не начнет утверждать, что ты его ублажал, но был пьян и ничего не помнишь. — Такого никогда не случится, — Лютеций прилег на бок рядом с наместником и приобнял его, охраняя спокойный сон, в который Мартин погрузился. Однако долгого покоя им не дали. Их разыскал Гаррет, посланный Сепием с вопросом, можно ли приступать к репетициям пьесы, поскольку его хозяин почти излечился от хандры и готов продолжить подготовку к празднику. — К вечеру похолодает, — заботливо заявил Сепий, встречая их возлежащим на подушках в атриуме. — Я приказал приготовить для вас, господин наместник, удобное кресло. Теперь вы будете первым, кто увидит моё творение от начала и до конца. Им принесли согретое вино, а рядом с ногами расположили жаровни. Лютеций присоединился к другим рабам. — Вам удалось чего-нибудь разузнать, господин наместник? — заговорщицки прошептал Сепий. — Алкеста оказалась болтливой: двое владельцев рабов приезжали лично, а один отправил управляющего, чтобы забрать своего раба, но я всем отвечал, что наместник Вальсавий сам занялся расследованием и приказал никого не выпускать. И я вас очень прошу остаться в моём доме хотя бы на эту ночь — боюсь, я сам не смогу сдержать натиск своих же друзей, если они начнут проявлять настойчивость. Мартин не торопился отвечать, наблюдая как перед ним «члены совета» борются за право высказаться по поводу налогов на питьевую воду. Лютеций в образе наместника, призывал каждого к себе, успокаивал, предлагал выпить воды, чтобы освежиться с дальней дороги, а потом напоминал совету о налоге и предлагал брать еще деньги за «гостеприимство». Солнце клонилось к закату. Мартину вовсе не хотелось возвращаться домой. Однако большей причиной этого нежелания была мысль о том, что придется вновь оставить Лютеция в общей спальне. При всей простоте версии о предполагаемом воре его убийца так и не был найден, а количество нераскрытых тайн только прибавилось. Почему убитым оказался именно тот юноша с портрета? Узнал ли его Макробий? Он художник — должен был сразу догадаться! Он знал, но молчал, и убийство не его рук дело. И почему Макробию вдруг вздумалось дразнить наместника? Он мог показать любую из своих картин Мартину, тот не смог бы понять, в какое время она была нарисована. Художника с убитым связывала лишь картина, но этого нельзя было поставить в вину. Макробий — свободный, его свидетельство — достоверно, а Мартин не мог бы заявить во всеуслышание, что верит своему рабу больше, чем гражданину. В атриуме внезапно появилась рыжая кошка с белыми пятнами по бокам. Она по-хозяйски прошлась между рабами, подошла к сидящим пока без дела девушкам и получила свою долю ласк и поглаживаний. Затем попыталась забраться на ложе Сепия, которое показалось ей наиболее привлекательным, но бдительный управляющий, стоявший позади своего господина, прогнал ее. Однако животное проявило настойчивость и запрыгнуло на табурет, предназначенный для наместника, если тот пожелает положить на него ноги, и принялось вылизывать лапы, намереваясь расположиться ко сну именно на этом месте. — Я останусь на эту ночь, Сепий, — принял решение Мартин. — Мне нужна будет горячая купальня перед сном, мой раб и твоя замечательная картина «Женщина с бусами» напротив кровати. Ты согласен? — Конечно! — облегченно выдохнул Сепий так долго и нервно ожидавший ответа наместника. — А остальным скажи, что под видом рабыни Алкесты в твой дом забрался вор. Когда он успел поменяться с ней местами? Не знаю, но на твоем месте приказал бы хорошенько обыскать сад. Он у тебя порядком запущенный: наступила зима, а твои рабы даже не потрудились убрать опавшую листву. — Вор? Какая неприятность! — воскликнул Сепий, даже не дослушав Мартина, и схватился за грудь, вполне достоверно изображая пронзённого стрелой. — А что мне делать с Алкестой? — Подари ей рабыню, которая будет теперь играть её роль, и женщина успокоится, — дал разумный совет Мартин. В приготовленной для наместника спальне было жарко натоплено. Лютеций помог Мартину присесть на край кровати, а сам опустился перед ним на колени: — Чего ты желаешь, мой господин? Мартин обратил внимание на картину, стоящую поодаль на низком столе и скрывающуюся в тени: — Принеси мне, давай рассмотрим подробнее. Пока Лютеций нес изображение Мартину, сделав всего-то несколько шагов, глаза его расширились от удивления. Он тоже узнал этого человека. — Павия, — промолвил раб, вручая картину наместнику. — Да. Макробий знал этого мужчину. Сепий бы тоже узнал, если бы потрудился поднять свою задницу и посмотреть на труп. Все решили, что это — женщина, — Мартин провел рукой по картине. — Женщина с бусами. Верни обратно и возвращайся в постель. Мне сегодня высказали в лицо, что такой калечный, как я — не может считаться полноценным мужчиной. Лютеций присел на край кровати, спиной к наместнику и пригладил ладонями влажные после купальни волосы, завивающиеся в мелкие локоны: — Мне тоже сегодня сказали, что с таким уродливым телом я не могу получить удовлетворения сам, ни дать его другому. Кастраты — ненадежные и бесполезно брать их в свою постель. Мартин, не сдерживая себя, порывисто обнял своего раба, завалил к себе на колени, упокоил голову на сгибе локтя, склонился, покрывая поцелуями лицо и губы. Правой рукой Вальсавий погладил раба по животу, потянулся к мошонке со следами отверстий для многочисленных колец, разгоняя кровь, почувствовал отклик и оттянул крайнюю плоть, большим пальцем очертил нежную кожицу навершия, вызывая трепетный вздох. — Макробий лгал, и я произносил лживые слова, следуя ему. Он меня обидел, и я усомнился. Лютеций, разве ты обманывал меня хоть раз? Взглядом, стоном, поцелуем? Он видел перед собой глаза Лютеция, широко распахнутые, живые, наполненные восхищением, желанием покориться и предвкушением еще больших даров, которые можно будет получить от сегодняшней встречи. — Нет, мой господин! — воскликнул раб и сплел свои пальцы с пальцами Вальсавия. — Тогда ответь мне, раз мы оба хотим одного и того же. Ты излечиваешь меня и, быть может, боги тоже будут к тебе благосклонны: вернут способность чувствовать мои прикосновения и поцелуи там, где пролегли глубокие шрамы? Лютеций потянулся за поцелуем, подтверждая, что ожидает милости не только богов, но и своего господина. Этой ночью Мартин отпустил свою боль свободно блуждать по телу, но опутал её поцелуями, обманул удовольствием, остудил исцеляющими прикосновениями и уснул в полном довольстве, но обессиленный своими трудами. — Кошка… — его разбудил громкий возглас Лютеция. Яркий солнечный свет врывался в узкую щель между неплотно затворенными ставнями и падал прямо на картину. Лютеций стоял перед ней, вытянувшись в струну и прижав руки к груди, всматриваясь в нечто неведомое и неразличимое. — Что — кошка? — Мартин приподнял голову с подушки, протирая глаза и щурясь. — У Макробия в доме живет кошка. Она ловит мышей и крыс. В ту ночь она ластилась ко всем, трясла хвостом, а потом опрокинула корзину с рукоделием. Та упала на пол, все рассыпалось. Девушки бросились собирать, толкались, веселились. Видно, одна бусина закатилась под сундук, на котором я сидел. Кошка играла, пытаясь достать, но на неё уже никто не обращал внимания. — При чём тут кошка? — Не кошка, — Лютеций повернулся к Мартину, — а бусина. Такая же, как здесь на картине. Я забрал ее. Думал, что утром отдам девушкам. Прим уложил меня на свое место, а сам ушел. У меня не было сил переместиться. Я протянул руку и положил эту бусину в изголовье своей постели. Она и сейчас, наверно, там, среди вороха одежды. Мартин принял сидячее положение. Бедро отозвалось привычной болью, и он переместил вес тела на бок: — Ты сможешь узнать эту корзину? Чья она? — Не знаю, — Лютеций устало покачал головой. — Для меня они все одинаковые. — Ну, что там еще лежало? Пряжа, нитки, пяльцы? — По-моему, что-то серое или серебристое. Да, клочки тканей. Я еще подумал, какая госпожа у девушки богатая, что такую вышивку отдала рабыне. — Помоги мне одеться, — засуетился Мартин посреди раскрытой постели, — найдем ту корзину и бусины. Ты уверен, что это именно те бусины, с ожерелья? Лютеций подошел к Вальсавию, протягивая ему одежду: — Бусина была вырезана из кости или рога, лёгкая по весу, голубоватая. А то, что изображено коричневым цветом и кажется прожилками внутри, на самом деле буквы. Очень мелкие и покрывают всю выпуклую поверхность, но я не смог бы прочесть — слишком мало было света, а перед глазами у меня все расплывалось из-за выпитого вина.