Костяное ожерелье

— Что же за память у тебя такая? — упрекнул Мартин своего раба. — То забыл, то вспомнил! Они стояли посередине пустой комнаты. Все актеры Сепия уже были в саду и оттачивали свое мастерство под строгим взглядом автора пьесы. Завтра к вечеру в этот дом должны были прибыть многочисленные гости из прославленных семей, держащих власть в центре провинции, и местный поэт всячески страшился, что какой-нибудь новый и непредвиденный случай всё испортит. Лютеций стоял на том месте, где раньше лежал тюфяк, предназначенный для Павии. Вещи убитой или убитого по умолчанию принадлежали матроне Алкесте, поэтому никто не осмелился их сдвинуть или переместить. Корзина для рукоделия, наполненная пряжей и ворохом лоскутов, стояла наверху плетеного сундучка с одеждой, но ни в ней, ни внутри самого сундука, кроме сложенной женской одежды, бусин не обнаружилось. — Не сердитесь на меня, пожалуйста! — Лютеций и сам был сильно расстроен не только свойствами своей памяти, но и тем, что осмелился вытащить своего хозяина из теплой постели и оставить без завтрака. — Я сейчас найду ту бусину. В этом деле удача сопутствовала Лютецию. Он протянул в раскрытой ладони именно то, что пообещал. Мартин двумя пальцами осторожно взял бусину, крупную, сплюснутую с двух боков, размером с ноготь большого пальца и присмотрелся. Его раб был прав — знаки напоминали письмена, но не на том языке, который был принят в империи, а на местном, который Мартин знал плохо, хотя все неофициальные торговые записи велись на нем, а законы писались сразу на двух — местном и имперском. — Может быть кто-то уже успел позаимствовать остальные бусины? — Это же воровство! — вспыхнул возмущением Лютеций. — Рабы не крадут ничего друг у друга. Любая вещь принадлежит их господину. — Крадут еще как, — возразил Мартин. — Моя мать иногда только и успевала разбирать жалобы. Потом догадалась назначить всем общее наказание. — И рабы оставили в покое госпожу и решали споры между собой, — спокойно ответил ему Лютеций. — В доме вашей семьи скрыто много тайн, господин наместник! Мартин неодобрительно посмотрел на Лютеция, но смысл дерзких слов запомнил. И правда — он никогда не обращал внимания на то, что происходило в родном доме. Всем управляла, как положено, мать, а Мартин больше занимал себя учением, общением с отцом и упражнениями с оружием, а перед той памятной битвой вообще около года провёл в военных лагерях вдали от столицы. — У меня такое странное чувство, Лютеций, что мы с тобой наблюдаем только дым и редкие всполохи огня, а само пламя разгорается где-то и остается невидимым для нас. Мы выхватываем нашим разумом только искры, но не видим ни огня, ни дров, ни того, кто разжег костер, ни причины, зачем вообще этот костёр разожгли, — Мартин спрятал бусину в свой кошель, висящий на поясе. — Нужно позавтракать, а потом я хочу еще раз навестить Макробия, но без тебя. Сейчас пойдешь со мной, поешь, чтобы силы восстановились, а потом присоединишься опять к этому «балагану», — завывания хора доносились даже до сюда. Макробия в мастерской не оказалось. Мартин постоял на пороге, затем бесцеремонно последовал внутрь дома и взялся за изучение картин. Их было не слишком много, но достаточно, чтобы понять — художник предпочитал изображать обнаженные тела. Чаще голова шла условной прорисовкой, ведь черты лица его клиентам не требовались, зато женщины с расставленными врозь ногами или мужчины в момент совокупления представлялись вполне наполненными жизнью и движением. Мартин обнаружил и ту самую картину с обнаженным Лютецием, которую еще раз внимательнейшим образом рассмотрел. Решил, что потребует ее в дар от Сепия: мысль, что это изображение может быть выставлено на продажу на рыночной площади, казалась невыносимой и оскорбительной. Вальсавий спрятал картину с Лютецием в самое дальнее место и быстро осмотрел ложе Макробия. Под тюфяком ничего не обнаружилось. Мартин с трудом опустился на пол, краснея и уже представляя злую отповедь художника, если он внезапно войдет и обнаружит наместника, стоящим почти на четвереньках, с отставленной в сторону и полусогнутой калечной ногой, посередине своего жилища. Под грубо сбитыми лавками и кроватью ничего не обнаружилось: все было тщательно выметено веником из жестких прутьев. Здесь, видно убирались — или рабы Сепия или сам Макробий. Мартин встал во весь рост, настороженно оглянулся на закрытую дверь и подошел к сундуку с вещами художника. Было заметно по накопившимся слоям пыли на изгибах, что этот крепкий, обтянутый потертой кожей, сундук не принадлежал Макробию, а достался в наследство от предыдущих обитателей мастерской, которым покровительствовал Сепий. На самом дне обнаружилось изъеденное мышами одеяло, прохудившийся мешочек с мукой, глиняный горшок, наполненный солью, несколько маленьких мешочков с травами и порошками, кожаная фляга, наполовину наполненная вином. Мартин открыл ее, понюхал пары уксуса, скривился и заткнул опять пробкой. Однако одежды художника или каких-нибудь отрезов ткани, наместник не обнаружил. Вальсавий, приложив немало усилий, сдвинул тяжелый сундук с места. Среди пыли, шкурок дохлых лягушек, мелких камушков, косточек от фруктов, двух окаменевших обглоданных бараньих ребер и паутины он обнаружил еще одну бусину. Затем простучал концом своей палки землю и отрыл полусгнившую шкатулку с пятью золотыми монетами, изящной ржавой застежкой для плаща и истлевшим свитком завещания на дом и сад с десятью оливковыми деревьями где-то в Никосии в пользу старшего племянника, сына сестры по имени Кадия. Мартин выпрямился во весь рост и окинул хмурым взглядом размеры совершенных им разрушений. Он вернул сундук на место, спрятал бусину в кошель, оставил найденную шкатулку на одной из лавок и отправился на поиски Гаррета. Рабы вновь предложили Мартину присесть на стул и доставили к управляющему. Гаррет сидел на пороге того самого сарая, наполненного мухами, и вид имел задумчивый и печальный. — Что опять произошло? — обратился к нему наместник, твердо вставая на землю. Гаррет поднял голову и в его глазах стояли слезы. Глубокие морщины пересекали его лоб, и Мартин удивился собственным ощущениям, почему он до сих пор воспринимал управляющего Сепия более молодым? — Я вчера вас послушал, господин Вальсавий, и приказал тщательно обыскать сад. Господин Леонидас пока ничего не знает. — Нашли тело рабыни Алкесты? — уверенно полу-спросил или полу-утвердил Мартин. — Если бы только её! О, боги, зачем нам все эти несчастья? — управляющий встал, открывая перед Мартином дверь. — Убиты. Задушены. Я приказал забрать их вещи из комнаты и отправить хозяевам. — Кто вторая? — Рабыня госпожи Туделлы, жены Аврелия Приска. Она сегодня утром была еще жива. Пропала перед началом этой самой… репетиции. Роль, говорят, у нее была совсем небольшой, сегодня начали с хора, поэтому никто не заметил пропажу. Тело было еще теплым, когда обнаружили. Госпожа Туделла разгневается! — Замените похожей и успокойтесь, — довольно цинично оборвал его причитания Мартин, — эта госпожа не из тех, кто запоминает лица своих рабынь. Наверно, ткнула пальцем в первую, что попалась ей по дороге. Я слышал, что она в тягости и сильно страдает, поэтому вряд ли ее вообще заботит это представление. Где нашли второе тело? Рядом? — Нет, в другом конце сада. Эту рабыню явно заманили подальше от чужих глаз. Тело потом забросали ворохом листвы. В ту часть никто не ходит. Даже жужжание мух не услышали бы. — Значит, первую отвели подальше, а вторую убили рядом? — Возможно она и кричала, но хор пел так громко, что никто не обратил внимания. Мартин помрачнел, пытаясь связать все факты воедино: вор, скорее всего, перелез через ограду и пробрался в сад. Он уже был в женском платье, поэтому легко заманил дичащуюся девушку в дальний конец, предложив прогуляться. «Затем этого вора убили. Но за что убили вторую девушку, так быстро и никуда далеко не отводя? Она могла что-то видеть или слышать и знала своего убийцу в лицо. Чем же один раб может шантажировать другого раба? Даже, если бы эта девушка назвала имя и заявила, что видела убийцу, то кто бы ей поверил? Убийца с такой же легкостью мог в ответ свидетельствовать, что эта рабыня и есть убийца», — Мартин не понимал, надеясь на помощь Лютеция. Для наместника — это был иной мир и иные страсти: рабские, чуждые. — Где Макробий? — Отвезли в город, — устало откликнулся управляющий и опять присел на порог. — Зачем? — А куда же еще отправить его тело? Макробия нашли сегодня утром лежащим у дороги. Следов насилия никаких не обнаружили. Будто он прилёг на траву и уснул. Об этом мне сообщил торговец, который возит товары Сепия для продажи в город. При Макробии были его вещи, краски и пустые доски для картин. — Значит, он тайно бежал? — Всё может быть! Никто не видел, как он покинул поместье. Наверно на рассвете. Воспользовался временем, когда ночные сторожа ушли спать, — предположил Гаррет. — Что мне делать с найденными телами? Мартин осмотрел тело рабыни Туделлы, но ничего существенного не обнаружил: девушку сначала оглушили ударом камня по голове, а потом задушили поясом, поэтому та даже не успела оказать сопротивления. Быть может и вскрикнула, но этот звук потонул в пении хора. «Рабы убивают своих же, из рабов. Но ради чего? Своих интересов или по приказу хозяев? Убийца, видно, очень старательный. Что же произошло с Макробием?» — Мартину вдруг вспомнилось, как Лютеций мастерски отсрочил действие яда, от которого погиб Дариус Квир. То же самое могло произойти и с Макробием, но где же тогда его убийца раздобыл яд? Лютеций, работавший в саду, многое знал о свойствах растений и животных, поэтому смог скопить достаточное количество яда, и имел время, чтобы все тщательно подготовить.