Костяное ожерелье

Мартина донесли обратно в дом и предложили присоединиться за трапезой к Сепию. Тот лежал на кушетке, наслаждаясь теплым солнышком. С этого небольшого возвышения, ограниченного каменной балюстрадой, хорошо просматривалась огромная поляна перед построенной сценой, слегка уходящая возвышением вверх к началу стройных рядов персиковых и апельсиновых деревьев. Рабы расположились на траве группами и тоже вкушали пищу. Мартин заметил Лютеция, сидящего в одиночестве поодаль от остальных, и вид у раба был печальным. — «Поссорились?» — предположил Вальсавий, но не пожелал позвать Лютеция к себе, чтобы не усугублять его и так безрадостного положения. — Хозяева рабов больше не докучают? — спросил он у Сепия, присаживаясь на ложе, поставленное напротив. Натруженная нога болела, и у Мартина, невольно вырвался вздох облегчения. Оказывается, приезжали только Эржибет и Септимий, но последний — близкий сосед матроны, а от Эхмидиса присылали управляющего, наверно его хозяин где-то подвернулся разъяренной Алкесте в городе. — Мне все-таки придется позвать своего раба на помощь, — пожаловался Мартин. — Нога болит. Он уже достаточно выучил свою роль. Пусть побудет со мной. Я останусь в твоем доме до окончания праздника. И запомни, кто и что бы не говорил: случившиеся события к тебе не имеют никакого отношения. Никто из твоих гостей лично не желает тебе зла. Только мой тебе совет, никому пока не показывай картину «Женщина с бусами», а тем, кто будет спрашивать, отвечай, что случайно пролил на нее масло из светильника и испортил изображение. Но мне потом расскажешь, кто интересовался судьбой картины. — Неужели кто-то мне позавидовал и намеревался украсть картину? — сделал свои выводы из сказанного Сепий. — Да, это было лучшее из всех творений Макробия. Гаррет тебе еще не рассказал, но, к сожалению, художник покинул тебя и умер по дороге. Скорее всего, его поразила внезапная лихорадка, я слышал, такое случается в дальних землях на юге. В его мастерской остались картины, можешь их продать, но «Женщину с бусами» спрячь и береги. — Вы убиваете меня всё новыми горькими известиями, господин наместник! — печально воскликнул Сепий. — Моя роспись на стенах осталась незаконченной. — Зато продажа картин покроет все расходы на праздник, — подбодрил его Мартин. — Поверь, это лучшее, что можно вынести из всей этой истории. И не забудь принести мне в дар изображение с моим рабом, найдешь его там же, среди других. Я не стал трогать. Мартин долго с улыбкой наблюдал за сосредоточенным лицом Лютеция, разминающего ступни и икры его ног, гадая, когда же раб отважится сам начать разговор и поведать, что именно произошло между ним и другими рабами, занятыми в театральной постановке Сепия Леонидаса. Однако Лютеций хранил молчание, ожидая встречных вопросов от Мартина или вовсе предпочитая сохранить всё в тайне от своего господина. Сепий уже давно покинул общество наместника, занявшись неотложными делами: составлением списка блюд, которыми он намеревался угощать приглашенных. Одна из рабынь принесла на широком подносе пять маленьких кувшинчиков с вином, чтобы наместник тоже мог распробовать то, что привез торговец для праздника. Мартин взял один из сосудов и задумчиво повертел в руках: — Каким вином угощал вас Макробий? Вас было много — двадцать пять человек, включая художника. Неужели он ухитрился собрать столько кубков? Я не нашел в его мастерской никакой лишней посуды: ни кувшинов, ни чаш, ни большого кратера, чтобы разбавить вино, ни черпака. Как именно вы пили? Оказалось, что все хитрые приспособления, привычные господам, были не нужны. Вино у Макробия было густым и терпким на вкус. И достаточно было всего трех больших кувшинов, в которых оно хранилось, и двух глиняных кружек, в которые разливалось и пускалось по кругу. — Значит, каждый из вас отхлебнул, сколько захотел или сколько смог? А потом, когда кружка возвращалась в его руки, угощался снова и снова, не следя за тем, сколько из нее было выпито другим? В начале предложение Макробия было воспринято игрой, каждый пригубил по чуть-чуть, когда же кружки пошли по второму кругу, то передавались уже не так торжественно. Лютеций не считал, сколько раз получил полную или почти опорожненную кружку с вином. — Сначала я почувствовал, как тепло разлилось по моему телу, — описал он свои ощущения, — потом пол в мастерской стал немного волнистым, а мои руки, странным образом, не смогли сразу дотянуться до края сундука. Я упал перед ним на колени, чем вызвал смех. Мне стало жарко и нестерпимо душно, я ни о чем другом не думал, кроме того, как снять с себя одежду. Другие тоже раздевались. Девушки оставляли на себе только ленты, поддерживающие грудь. Все как бы мерцало перед глазами, как тусклое пламя в светильнике. — Макробий рисовал? — Да. Но в одежде. Наверно, не пил много. — Рабыни предлагали себя? Тело Лютеция напряглось, он отстранился от Мартина, между бровей пролегла морщина, губы с силой сжимались, ладонь легла на горло, будто ответить на вопрос наместника его рабу стало уже слишком сложным: — Они считают, что мой господин знает теперь всё в подробностях о каждом проведенном здесь дне, знает все имена и обязательно расскажет их хозяевам о проступках, приукрасив и ужесточив сердца. И всех, кроме меня, открывшего правду, ждет суровое наказание после праздника. Этим он и завершится, когда гости выпьют вина. Всех провинившихся актеров поставят обнаженными прямо на сцене и будут бить плетьми для дальнейшего развлечения их хозяев или сначала заставят совокупляться перед ними, показывая, за какой именно проступок, рабы были приговорены к наказанию. — Кто придумал такую глупость? — подскочил на своем ложе Мартин, не сдерживая негодования. — Разве вы, мой господин, сохраните в тайне те проступки рабов, о которых узнали? — уверенно спросил Лютеций и посмотрел Мартину в глаза. Тот смутился. — Мое наказание уже началось и продолжается: никто из других рабов, даже рабы Сепия, больше не хотят со мной разговаривать, все обсуждают, насколько постыдно я поступил. Мартин вздохнул. Скрывать провинности рабов от их хозяев он не собирался. Каждый из них имел право наказать своего раба сообразно своим собственным пожеланиям. — Лютеций, погибла еще одна рабыня. Я не сомневаюсь, что убийца находится среди вас — тех, кого собрали для театра Сепия. Макробий специально опоил вас вином и что-то в него добавил, чтобы никто не видел и не слышал, как будет перерезано горло того вора, который выдавал себя за Павию. Он знал имя убийцы, но сам уже не сможет сделать признания, потому что тоже умер. Я пока не знаю, почему была убита вторая девушка, но нет сомнений, что один из вас — убийца, и теперь кричит громче всех. Своим свидетельством ты некоторых из вас избавил от пытки, но это было до второго и третьего убийства. Теперь же, — наместник прервался, подбирая правильные слова, — убит свободный Макробий. Он вышел из поместья вполне здоровым, как Дариус Квир, ты понимаешь о чём я? Но умер по дороге в город неизвестно от чего. И если мне до конца празднества у Сепия не раскроют имя убийцы, то я поступлю по закону: всех вас отправят в городскую тюрьму на дознание. Что же касается наказаний за иные проступки, то они откладываются на более поздний срок. Мне нужен убийца и его признание. Пылкая речь Мартина была прервана появлением возбужденного каким-то новым известием Гаррета. Управляющий сначала с подозрением оглядел раба, сидящего в ногах наместника, а потом начал говорить: — Вернулись люди, посланные с вещами в имения матроны Алкесты и господина Аврелия. Тот, что нес вещи рабыни Туделлы, подвергся нападению разбойников — поклажу отобрали, а его самого избили. Что мне сообщить господину Леонидасу? Мартин размышлял, его выводы сходились к одному предмету, и малая часть его сейчас хранилась на поясе Вальсавия. Он повернул голову и спокойно посмотрел на Гаррета: — Ничего! Госпожа Туделла тем более не вспомнит, что у нее была какая-то рабыня. Можете продолжать подготовку к празднику. Больше никаких убийств не случится. Управляющий ушел и Мартин обратил внимание на замершего Лютеция: — Продолжай заботиться о моей ноге. А я тем временем расскажу о тех искрах, которые разглядел в этой тьме. Убийца всё еще среди вас, но за стенами у него есть сообщник. Мы никогда точно не узнаем, что хранилось в вещах убитой рабыни госпожи Туделлы, но предполагаю, что другие бусины. Вот только не могу пока ответить на вопрос: это костяное ожерелье нужно было сохранить или уничтожить? Слова Мартина заставили Лютеция сбросить оцепенение, поднять голову и внимательно прислушаться. Наместник продолжил рассуждать: — Только искры и проблески! Бусины были в поклаже вора, прикинувшегося Павинией. Возможно, он и сам не знал их значения, просто приготовил корзинку для рукоделия, чтобы не вызвать подозрений. Их ценность была известна только убийце, но это — не Макробий. Однако что-то пошло не так: наверно убийца не нашел того, что искал — бусин в корзинке для рукоделия. А значит, они были перемещены или корзинка заменена. Зачем нужно было убивать Макробия? Лишний свидетель? Быть может! Художник сбегает, но пока неясно, как он был убит. Возможно, каким-то ядом, но здесь. За стенами поместья его смерть случилась бы от рук разбойников. — Здесь яд сложно изготовить: мы все-таки держимся вместе. У убийцы он должен был быть с собой. Нужен такой, чтобы действовал не сразу. Например, яд можно смешать с вином или медовым настоем, — Лютеций проникся рассказом и переместился ближе к Вальсавию. Наместник только усмехнулся про себя, поражаясь обширным знаниям раба в изготовлении ядов. — Но зачем убивать рабыню госпожи Туделлы? — Чтобы ее вещи вынесли из поместья Сепия и отправили в дом её госпожи. Рабыня, видимо, как еще одна бдительная воровка, никого не подпускала к своему рукоделию. А, напав на носильщика, истинный вдохновитель всего этого замысла получил то, что желал — бусины из ожерелья.