Костяное ожерелье

— Хватит, я хочу пить, есть, спать и помочиться! Воистину, мы пережили трудный день. — Уже глубокая ночь, мой господин! — воскликнул Лютеций, вставая с пола и склоняясь над Мартином. — Вы точно чувствуете в себе силы, чтобы самостоятельно подняться? Вальсавий обхватил своего раба за шею и принял сидячее положение. Он задрал подол своей туники и придирчиво изучил взглядом больную ногу. Она выглядела немного опухшей в колене, а косточки с обеих сторон щиколотки вообще не просматривались: — Мне нужен лекарь или мои мази, которые остались дома. У Сепия кто-нибудь занимается лечением? — раздраженно принялся рассуждать Мартин. — Ну, я имею в виду среди рабов? Неужели ни у кого не бывает ушибов, ран, ожогов, стертых в кровь пальцев? И где вообще «мой близкий друг» Сепий Леонидас? Неужели уже завалился спать и спокойно разгуливает по дивным царским садам? — Я боюсь оставить вас в одиночестве и пойти все разузнать, — извиняющимся тоном признался Лютеций. — Если бы мы с вами смогли дойти до атриума, то я нашел бы помощь. Я вам помогу, обопритесь на меня! Мартин обхватил своего раба за плечи и попытался встать, чувствуя легкое головокружение. Лютеций протянул ему палку и повернулся спиной, намереваясь взвалить на себя своего хозяина. По строению тела Вальсавий был шире в плечах и обладал более развитой мускулатурой, но кажущийся по сравнению с ним хрупким раб таил в себе недюжинную силу. Он пронес наместника по длинному коридору из купальни в атриум, где их уже ждали, и расположил на мягкой кушетке. Хозяин дома, как и верно предположил Мартин, давно отправился спать, сославшись на сильную усталость по причине тревог и невыносимых волнений, но управляющий и оба охранника наместника, которые прибыли в дом с городской стражей, бодрствовали. В атриуме продолжали ярко гореть светильники, а все рабы Сепия были заняты уборкой в доме и саду после приёма гостей. С кухни для наместника принесли напитки и разогретые в печи блюда. Две пожилые рабыни занялись больной ногой — натерли мазями и приложили припарки с кашицей из размолотых трав. Мартин, окруженный вниманием, чувствовал себя главным героем, вокруг которого собрались те, кто желал хотя бы чем-то ему услужить. Конечно, любопытство читалось на лицах присутствующих, да и Лютеция, сначала оттеснили, а затем повели за собой на кухню богини Мизия и Ирия совсем неспроста, но наместник был уверен, что его раб поведает женщинам, которые сегодня так помогли, ровно столько, сколько пойдет на пользу его господину. И про белую шаль, а ведь госпожа Туделла покинула этот дом в новоизготовленной шали, и все об этом уже знали, расскажет забавную сказку о том, как Сепий Леонидас задумал оказать знаки внимания жене Аврелия Приска, чтобы умолить ее не гневаться из-за погибшей рабыни. Лютеций появился в спальне, отведенной для наместника, спустя некоторое время. Мартин лежал в постели и занимал себя тем, что перебирал бусины с письменами и разговаривал со своей болью, пытаясь не заснуть. Вино, щедро разливаемое Сепием гостям, не осталось без внимания его же рабов: хозяин не вел учёта, а после праздника остались многочисленные недопитые кубки. От Лютеция пахло вином, что сразу почувствовал наместник, видно, рабы Леонидаса под утро устроили настоящий пир, и раб выглядел спокойным, расслабленным и даже в чём-то счастливым. Сначала Мартин почувствовал легкий укол ревности, но сразу же вспомнил собственные слова: раз уж его рука пребывает во внутреннем согласии и благоденствии, значит и хозяин должен за это только порадоваться. Он отослал Лютеция в купальню, а сам смежил веки и не заметил, как заснул. — Мартин Вальсавий, тебя разыскивает отец! — Мартин оборачивается и видит перед собой их старого раба, седого варвара откуда-то с севера, так и не научившегося за всю жизнь правильной речи, но искусно управляющего поводьями. Он встает рядом, придерживаясь за жесткий плетеный передник колесницы, обтянутый кожей и раскрашенный яркими ромбовидными узорами. Они медленно едут через весь город. По низине, от одного конца площади до другого, где несколько рядов стройных колон отграничивают следующую площадь. Вокруг них простираются знакомые Мартину тенистые портики храмов и ровные торговые ряды. Посередине каждой площади закованные в камень прохладные источники, бьющие из-под земли, окружены людьми, наполняющими кувшины и ведра, между ними снуют стайки мальчишек-носильщиков, неспешно шествуют рабы, несущие паланкины. Взгляд Вальсавия устремляется вверх — вот она — родная ему столица, вросшая фасадами домов из белого мрамора в ряд невысоких холмов, обнявшая скалистыми берегами, выдающимися далеко вперед морскую стихию, где видно, как в сверкающей ряби, стоит только немного подняться чуть выше по какой-нибудь улице, качаются на ветру корабли и лодки. Вальсавий поворачивает голову и замечает, что рядом с ним уже не старый раб, сопровождавший его в прогулках и к учителям с ранних лет, а Лютеций. Одетый в тёмно-синюю тунику с золотой вышивкой по вороту и тёмно-вишневый плащ, волосы его красиво уложены и закреплены лентой, а руки крепко держат поводья. Проходящие мимо люди смотрят и восхищаются: «какой же красивый раб у этого патриция с обезображенным лицом!». И только Мартин усмехается про себя, прекрасно осознавая, что стоит им с Лютецием зайти в общественные бани и снять одежду, как мнение сразу бы переменилось: «как может патриций держать при себе такого уродливого раба?». Он вглядывается в сосредоточенное лицо Лютеция, обращенное к нему в профиль, и не может перестать им любоваться. Раб поворачивается, и широкая улыбка озаряет его уста. Мартин обнимает обеими ладонями щеки своего раба и внезапно понимает, что с ним нет привычной палки, и тело чувствуется здоровым и полным сил. Город исчезает. Мартин видит Лютеция лежащим на тонких простынях перед собой, но таким, каким раб мог бы стать, если бы жизнь его не была наполнена чужим жестокосердием и виной. Да, да, Вальсавий и вправду дорисовывает в своем воображении то, что было подарено богами и несправедливо отнято людьми. «Какой же ты красивый, мой Лютеций!» — восторгается Мартин. «Какой же вы здоровый и сильный!» — слышит он в ответ и чувствует себя именно таким. Властно и в тоже время с нежностью заставляет Лютеция перевернуться на живот, выгнуть спину и опереться на руки. Ощущения — необычны, желания — сильны и возбуждающи, возможности тела — безграничны. Лютеций подчиняется и податлив словно глина в руках Вальсавия, исполняет любое желание. Мартину же трудно объяснить себе те чувства, которые он испытывает, соединяясь с рабом настолько крепко, что будто пламя раздувает до небес и в тоже время, все еще не доверяя себе, продолжает бить кресалом об камень, высекая искры. «О, мой Лютеций, ты для меня — прекраснейший дар богов!». Наместник обычно вставал рано, но в этот день понял по отсутствию солнечных лучей, бивших в окно, что проспал до полудня. Он пошевелился, заставляя проснуться и прижавшегося к нему во сне Лютеция. — Скорее принеси мне сосуд! — Мартин выпростал свою руку из-под одеяла, она была запачкана подсохшим семенем. После того, как наместник облегчился, Лютеций принес мокрую тряпицу и принялся обтирать руки и тело. — Представь себе, я видел сон, и ты был в нем причиной моего вожделения! Но не это важно — я видел себя здоровым и крепким и тебя — с совершенным и неиспорченным телом. Не сомневаюсь, что боги подают благодатный знак: мы оба исцелимся. — Мой господин, пусть будет так, — Лютеций искренне возрадовался словам Вальсавия. — Хотя я сейчас испытываю величайший стыд: я оставил вас одного и провел это время с рабами Сепия. — Надеюсь, ты ничего не выболтал им про ожерелье или опять не помнишь? — шутливо предположил Вальсавий. Раб испуганно на него посмотрел, припоминая прошлую ночь, но не обнаружив в своих мыслях ничего дурного, успокоившись, ответил: — Нет, мой господин. Всех больше интересовала смерть Макробия и двух девушек. Они ничего не знают про нападение на госпожу Туделлу. Но как же Хелий решился на такое постыдное дело? Неужели, просто не смог остановиться? Мартин притянул к себе Лютеция и поцеловал: — Нет. Здесь уже полностью вина его хозяина. Хелий был занят в пьесе, не мог внимательно рассмотреть одежду госпожи и определить, что на её шали именно те самые бусины, ради которых он уже убил трех человек. Эхмидис очень точно выбрал момент: отвлёк на себя внимание Аврелия Приска и моё. Когда бы Туделлу обнаружила её рабыня, вернувшаяся к хозяйке, то никто бы не стал подозревать Эхмидиса — у него же были надежные свидетели, муж госпожи и сам наместник! — Но зачем всё это нужно? — продолжил допытываться Лютеций. — На бусинах что-то написано. Нечто важное для Эхмидиса, что должно его спасти или погубить. Но я пока не знаю, как прочесть эту надпись. Наверно, когда ожерелье составляли, то бусины нанизывали в нужном порядке, но теперь у нас есть только разрозненные обрывки. К тому же — буквы не выпуклые, а вдавленные, я пока не знаю, как перенести текст с бусин на бумагу. — Это просто! — улыбнулся раб. — Вы же никогда не занимались горшечным делом? — Нет, — честно признался наместник. — Нужно взять маленькие кусочки мягкой глины, как раз под размер надписи, и прокатать бусину по глине. Тогда все углубления станут выпуклыми. А потом собрать эти кусочки глины вместе и сопоставить так, чтобы появился какой-то смысл. — Но я не знаю языка! — Мартин восхитился простотой предложенного решения. — А хотелось бы сохранить бусины в тайне. — Вам нужно будет всего лишь перерисовать знаки. Пусть они пока и будут обрывками слов, но любой человек из этих мест, обученный грамоте, тот же храмовый жрец, сможет легко составить из слов предложения. — Значит, нам в этом поможет не только богиня Мизия, которая мне покровительствует, но и местная богиня Ирия? — с интересом спросил Мартин, запустив руку под подушку и лишний раз убеждаясь, что бусины на месте. — Не будем забывать, что Эхмидис тоже жаждет заполучить эту шаль, но пока не знает, что Туделла покинула дом Сепия в поддельной шали. У нас есть некоторое время, пока он не разобрался. Поедем сначала в город, там разыщем и глину, и грамотного жреца. Заодно мне нужно допросить Хелия, может быть он чего-то знает или слышал. А пока — мы только подобрались к костру, почувствовали жар, но еще не поняли, из каких дров его сложили.