Вышел месяц из тумана

      — Привет. Латте на овсяном молоке, пожалуйста, с ореховым сиропом. И сахара побольше, чем слаще, тем лучше.       Янек бы спросил: «А задница не склеится?» А потом: «А на моём молоке не хочешь?» — и, хохоча, улизнул бы готовить ей этот кошмарный переслащенный латте. А потом, успокоившись, спросил бы: «Колись, сестричка-лисичка, кто тебя обидел? Какой стресс запиваешь?»       Янек давно знал: чем гаже у Ренаты на душе, тем больше сахара в её кофейной чашке. И всегда умел сделать так, чтобы стало наоборот.       Но Янека не было. Был незнакомый пухлый мальчишка с глупо приоткрытым ртом и торчащими розовыми ушами. Он почти ничего не говорил, не улыбался, только хлопал глазами, сдачу уронил мимо тарелочки, да так, что несколько монеток со звоном покатилось по полу. И даже не извинился, потому что растерялся почти до слёз.       Смотреть, как мучается ребёнок, было пакостно. Представлять, какую выволочку ему потом закатит начальство, — ещё хуже. Больше всего Ренате хотелось забиться куда-нибудь в угол и выпить свой злосчастный латте, глядя в одну точку. Но куда сбежишь из кофейни размером с носовой платок, где внутри всего один столик и пара табуреток у стойки? На улицу, стучать зубами под дождём? Нет уж, спасибо. Тем более что сегодня она пришла на бывшую работу брата не просто так.       — Не знаешь, когда у Анели смена? — спросила она у бариста. Обращаться к нему на «вы» просто не поворачивался язык.       — Эм… Да тут она, — отозвался тот, на секунду отрываясь от кофемашины. — Просто покурить вышла… Вы разве её не видели?       — Кого не видели?!       Распахнувшаяся дверь впустила за собой сначала порыв ледяного ветра, потом жалобный звон колокольчика, и только вслед за ним — невысокую фигурку в серой куртке. От фигурки несло сыростью и табачным дымом, с капюшона, почти полностью скрывающего лицо, капала вода, а голос был хоть и грубый и хрипловатый, но явно женский.       — Ну на-а-адо же, сама панна Мазур пожаловала! — пропела вошедшая, протискиваясь мимо хлопочущего парня в подсобку. — Какими такими судьбами?! — крикнула она уже оттуда.       Рената глубоко и тяжко вздохнула. Она знала, что Анеля Зелинская — не просто коллега, но ещё и хорошая подруга её брата; понимала, что Янек очень её ценил, а она переживала за него не меньше всей их семьи, но… какая же она невыносимая язва! Слова ей нельзя сказать, чтобы не получить в ответ порцию яда! У Янека, например, то же самое всегда звучало гораздо приветливее и безобиднее…       — Привет, Анеля. Я к тебе.       Анеля уже вернулась на рабочее место и вопросительно уставилась на Ренату, ожидая пояснений. Она была в тёплом красном свитере, очень похожем на те, что носил Янек, и форменном коричневом фартуке; пепельная чёлка повисла мокрыми острыми сосульками.       — Я хотела поговорить… о Янеке.       Мальчик-бариста наконец-то покончил с чашкой латте и, пискнув: «Пожалуйста, ваш заказ», передал её Ренате. Анеля же, кажется, только сейчас заметила напарника.       — Ваць, — почти нежно произнесла она, — будь добр, сдрыстни отсюда. Девочкам надо поговорить наедине.       — Куда мне… сдрыстнуть? — опешил бедняга Ваць. — Я тут тоже работаю!       Анеля поглядела на него со смесью жалости и ненависти, потом на Ренату — с каким-то непонятным укором.       — Ну сходи на улицу, покури, я тебе даже сигарету дам, хочешь? Давай-давай…       Под робкие протесты мальчишки Анеля сама накинула на него куртку и, всучив в одну руку початую пачку сигарет, а в другую — зажигалку, вытолкала наружу.       — Зря ты с ним так. — Рената осторожно пригубила глоток латте. После исчезновения Янека она к кофе не притрагивалась, однако у этого бедолаги вышло на удивление неплохо — сладко и нежно, как поглаживание по волосам. Но, конечно, без той горьковато-ироничной нотки, которую всегда добавлял Янек. Рената так и не узнала, что это было. — Такой холод, дождь, а он ещё, наверное, не курит…       — Янек тоже не курит, — отрезала Анеля. — Но что-то я не видела, чтобы он отказывался от перерыва, если предлагают… А за Вацека не беспокойся. Он всего лишь стажёр, второй день работает. Долго никого найти не могли, взяли с горя. Я же не могу работать без выходных…       — То есть надолго он здесь не задержится?       Вопрос вырвался сам собой, но уже через пару секунд Рената поняла, что проговорилась. С чего бы ей интересоваться каким-то там дурачком, которого взяли на место Янека? Разве что она знает что-то о самом Янеке! А она знала, ох, знала… хотя и не видела пока своими глазами.       Пару часов назад Беата прислала короткое, путаное голосовое сообщение, из которого Рената поняла только то, что Янек очнулся и чувствует себя хорошо, но ничего не соображает. Поинтересоваться, как это, не успела: Беату окликнул кто-то на фоне, она пробормотала: «Всё, мне пора», — и больше на связь не выходила.       А у Ренаты с тех пор так и крутилось в голове: Янек очнулся, Янек очнулся, Янек очнулся! Ужасно хотелось бросить всё и помчаться домой, увидеть его поскорее, обнять, расспросить обо всём… Выяснить, в конце концов, что значит «ничего не соображает»! Но уж точно не сидеть у него на работе. Вот только Беату встретить с репетиции больше некому. Не отпускать же её одну на автобусе так поздно!       Анеля усмехнулась:       — Да чёрт его знает. Может, и задержится, но скорее всего сбежит через неделю-другую… Ну или начальство его отсюда попросит.       Она рассеянно покрутила какие-то банки на полке, а потом вдруг подлетела к стойке, наклонилась и томным шёпотом, жарко дыша Ренате в лицо, произнесла:       — А там, может, и Янек вернётся ко мне, а?       Рената поперхнулась очередным глотком кофе, и Анеля, хихикая, опять отошла подальше. В глазах у неё прыгали шальные искорки, щёки разрумянились, как у пьяной. На секунду Рената даже заподозрила, что бариста прячет где-то фляжку, но тут же одёрнула себя. Анеля, конечно, нахалка, но работу свою знает. Янеку бы не понравилось, что она так думает о его коллеге.       — Да ладно тебе, не смотри так. Знаю я, что Ян уже третий день дома бока отлёживает. И долго вы собирались его прятать?       — Подожди. Откуда ты… Тут дверь снова отворилась, и в кофейню ворвался мокрый до нитки, натужно кашляющий Вацек. Рената осеклась на полуслове.       …знаешь? Не про самого Янека, а про третий день? Он ведь мог вернуться и вчера, и позавчера, и ещё за два дня до этого!       — Я больше не могу там стоять! Честно выкурил, но больше не могу! — объявил мальчишка. — А ещё, кажется, кто-то сюда идёт…       — Горе ты моё, — вздохнула Анеля. — Ладно, Рената, девичьи разговорчики пора сворачивать. Работать надо.       — Нет! — Рената покрепче схватилась за свою чашку, отпила большой глоток изрядно поостывшего латте. Ну и мерзость! В горячем виде ещё куда ни шло, а так — просто жидкая конфета. — Анелька, ну пожалуйста, скажи! Кто-то насплетничал?       Анеля закатила глаза.       — Ты же знаешь про фан-клуб, да?       Рената чуть не подавилась новым глотком кофе. Вот уж от кого она не ждала такой осведомлённости, так это от восторженных школьниц!       — Там уже в субботу утром узнали про Янека, — с кислой улыбкой продолжала Анеля. — До сих пор обсуждают: фейк, не фейк…       — А ты откуда знаешь, что не фейк?       — Откуда, откуда… Да глина рассказала. Патрульные с утра за кофе заходили, ориентировку увидели и решили обрадовать. Ещё вопросы?       — Понятно… — Рената отставила кружку: допивать резко расхотелось. — Ладно, Анеля, прости. Ты имела право знать. Просто… не знаю. Не хотелось сразу это афишировать, понимаешь? Вдруг какая-нибудь дура придёт к нам домой и будет его выслеживать?       — Ой, кончай строить из себя… — Анеля сердито громыхнула чем-то под стойкой. — Янек у нас, конечно, звезда, да и люди пропадают не каждый день, но никто к вам не потащится просто на него посмотреть! У людей, знаешь ли, свои дела есть. Работа там, семья, дети… Мир не крутится вокруг Янека. Как бы нам того ни хотелось.       Рената нахмурилась, скрипнула зубами, обдумывая ответную гневную речь, но на последней фразе всё же не выдержала и фыркнула. Конечно, с пропажей Янека в мире вряд ли что-то глобально поменялось. Не факт, что мир потерял бы что-то важное, не родись он вовсе. Но для Ренаты мира без Янека до сих пор просто не существовало. Мама может умереть, папа — предать, дедушка — заболеть и сойти с ума, но старший брат всегда будет рядом. Это был закон… на поверку оказавшийся не надёжнее тумана, упавшего на город.       Да, сухая и безветренная погода, благоприятная для поиска трупов, продержалась недолго. Уже в субботу вечером ветер пригнал к городу тучу, в воскресенье она пролилась роскошной и страшной грозой, а сегодня утром Рената и Беата, выходя из дома, с трудом разглядели собственную калитку в молочном мареве. То-то была бы ирония, если бы «труп» накануне не пришёл домой своими ногами!       — Ты заказывать-то ещё будешь? — вдруг тихо спросила Анеля. — Если да, лучше сядь за столик. А если нет, иди. Если сюда ещё кто-то зайдёт, будет не продохнуть.       — Надо Беату с репетиции дождаться. — Рената вытащила вторую купюру. — Сделай мне фильтр, ладно? Просто фильтр, без всего. Хватит на сегодня сладкого.       Анеля, слабо хмыкнув, цапнула деньги и взялась за кофеварку. Бедняга Вацек, всю перебранку девушек просидевший в уголке тише воды ниже травы, с облегчением выдохнул. А Рената юркнула за столик и стеклянными глазами уставилась в окно. Весь день она мечтала об этом — просто посидеть и подумать! — и вот теперь душу накрыло страшное осознание.       Ей не хотелось домой.       Дома — сквозняки, дохлые мухи между двойных рам, пыльные ковры, которые давно пора почистить, бесконечные яблочные пироги и штабеля банок с вареньем (надо бы, кстати, в выходные пройтись по соседям, постараться сбыть кому-нибудь несколько штук), перебои с электричеством и неизбежная подготовка к зиме.       Дома — бессмысленные глаза деда и бабушкины пузырьки с лекарствами, расставленные по всем комнатам; отцовские придирки по мелочам и их ночные споры с Зофьей, которые прекрасно слышны обеим его дочерям из их комнат.       Дома — вот некстати-то! — недоделанное домашнее задание, недописанные тезисы к зимней конференции и едва-едва начатый роман, который уже в эту субботу предстоит обсуждать на книжном клубе. Впрочем, с чтением как раз таки можно и повременить — например, попросить Римаса выступить вне очереди. Он вроде давно рвался поделиться мыслями, вряд ли откажет…       Тем более что у Ренаты сейчас такие обстоятельства. Брат, пропавший без вести, вернулся — не абы что! Уже ради него одного стоило ехать домой. Какие бы у него ни были проблемы, пусть даже с головой — всё равно, главное, что Янек дома!       Однако сейчас, как и во время его отсутствия, Рената — старшая. Рената — взрослая. Ответственная. Рената — единственная, кто точно знает, где в этом доме что лежит, кто что ест и кому какие таблетки надо выпить прямо сейчас. Нет, в университете и в городе можно что угодно забыть, потерять, ляпнуть глупость; можно позволить себе грубую шутку или лишнюю сигарету. Но дома — ни-ни, дома она — единственный нормальный человек.       Тяжёлая ноша, когда тебе нет и двадцати, но кто-то же должен взять её на себя.       На столик тихо опустилась чашка с кофе и блюдце с маленькой сырной слойкой. Рената даже не поняла, чья рука их принесла, чей голос прошептал: «За счёт заведения». Медитативное болотце мрачных мыслей затягивало её всё глубже, и неизвестно, до чего бы она додумалась спустя, скажем, минут двадцать, если бы не телефон, внезапно разразившийся требовательным жужжанием. Рената снова была кому-то нужна — и даже, кажется, не одному.       Первое сообщение было от Беаты: сестра писала, что закончила репетировать, но в кофейню не хочет, так что лучше бы им встретиться сразу на пути к автобусу. А вот второе… сердце вдруг рухнуло вниз и стукнуло где-то в желудке. Римас.       Римас Картаус был литовец, единственный иностранный студент в их группе. По-польски он говорил почти без акцента, только часто выбирал дикие, бог знает где почерпнутые слова, и из-за этого считался умным, но странным. С Ренатой он не то чтобы очень плотно общался, но после каждого разговора — обычно поздней ночью, с красными глазами и не готовым домашним заданием — ей редко удавалось остаться спокойной. Хотелось танцевать, убивать, сочинять стихи или повеситься — что угодно, только не отложить телефон и заняться своими делами.       Вот и сейчас сообщение, подписанное его именем, она открыла с опаской. Что там — сомнительный комплимент? сложный философский вопрос, граничащий с демагогией? ничем не обоснованная претензия? феерическое предложение, от которого невозможно отказаться?       Оказалось, Римас просто спрашивал, будет ли завтра первая пара. И не у Ренаты, а в общем чате.       Отвечать, конечно, не стала. Во-первых, сама не знала — преподаватель летал на конференцию в Москву и писал что-то о сложностях с самолётами, — а во-вторых, невелика птица, чтобы ему сразу бежать отвечать.       Рената торопливо оделась, бросила в банку для чаевых несколько монеток, залежавшихся в карманах, и, собравшись с духом, вышла наружу. Анеля бросила ей вслед насмешливое: «Пока-пока, Янеку привет!» — но отвечать было некогда.       Быстрым шагом от кофейни до автобусной остановки было идти минут семь, но Рената задержалась, чтобы разжечь сигарету под козырьком соседнего дома, в сухости. Поблизости не было ни души — в самом деле, кому придёт в голову стоять на улице в такую погоду? — однако никак не получалось отделаться от ощущения чужого взгляда. Кто-то явно наблюдал за ней, одинокой девушкой, курящей возле кофейни!       Рената вскинула голову к окнам: может, оттуда? Нет, ничего подозрительного: где-то темнота, где-то мягкий жёлтый свет из-за занавесок… Люди сидят по домам. И ей тоже пора домой. Беата, может быть, и подождёт, но автобус — вряд ли.       В автобусе сёстры сидели молча, прижавшись друг к другу, и думали каждая о своём. Беата приходила в себя после репетиции — долгие часы непрерывных разговоров и пения давались ей тяжело, — и Рената не решилась её расспрашивать. В её собственных мыслях был один Янек. Что с ним было, как он там сейчас без них, как встретит её, Ренату, после такой долгой разлуки?.. Волнение подстёгивало идти от автобуса как можно быстрее и даже подгонять сестру, весь страх и усталое раздражение, накопленное за день, отступили, уступая место радостной мантре: домой, домой, скорее домой!       Но уже у самой калитки к желудку подкатил нехороший холодок: на садовой дорожке, освещённой вновь поставленными гномами, кто-то стоял.       — Это Зося, — вдруг произнесла Беата. — Что она там делает?       Рената прищурилась — и правда, небольшая фигурка в широком светлом пальто не могла принадлежать никому из дома, кроме мачехи. Но что она забыла в саду на ночь глядя, да ещё в такую мерзость? Готовясь к худшему, Рената поспешила навстречу Зофье. Впрочем, та заметила её и Беату ещё раньше.       — Девочки, ну наконец-то! — крикнула она. — Там… в доме…       Она всхлипнула, схватилась одной рукой за живот, а другой вцепилась Ренате в рукав.       — Пан Войцех разбушевался! Уже минут пятнадцать орёт, пани Юстина с Яном никак не могут его успокоить… Сделайте что-нибудь, помогите им!       Рената, шипя про себя, довольно-таки резко выдернула рукав из мачехиного захвата. Вот только буйного деда им сейчас не хватало! И куда это запропастился Роберт с его больничным опытом, почему не рвётся успокаивать собственного отца?       Лишь одно немного успокаивало: Зося сказала «пани Юстина с Яном». Значит, он тоже утихомиривает деда. Значит, всё точно будет хорошо.       — Роберт в Познань уехал, — объяснила Зося, семеня вслед за падчерицами к дому. — Только в ночи вернётся, если не завтра. А я не могу слушать эти крики, сразу тошнить начинает… — и в доказательство опять схватилась за живот.       У крыльца Рената остановилась, вгляделась в ярко освещённое окно спальни деда. За шторами метались тени, слышались приглушённые крики, но слов было не разобрать. Рената взглянула на Беату, поймала её тяжёлый, сосредоточенный взгляд — и обе, не сговариваясь, рванули внутрь. Сразу на второй этаж.       В комнате деда царил хаос. Рената заметила перевёрнутый стул на полу, разорванную занавеску, осколки посуды и разбросанные по коврику таблетки… Единственным, что осталось на своём месте, была кровать. К ней-то Ян, весь красный от натуги, и прижимал виновника бедствия, пока бабушка суматошно рылась в стенной аптечке.       — Пусти! Пусти, тварь! — хрипло вопил дед, колотя руками и ногами по матрасу. Ян, навалившийся сбоку и держащий ему плечи, с трудом уклонялся от пощёчин. — Отпусти меня, ты… — тут он прибавил такие слова, что Ренате захотелось немедленно закрыть Беате уши. Но сейчас, разумеется, было не до того.        — Быстрее! — крикнул Ян бабушке. — Я так долго не выдержу!       — Не выдержишь! — отозвался дед. — Да-да, не выдержишь! Не выдержишь, курва! Вот тебе!       Он снова размахнулся, попытавшись ударить внука в нос, но тут уже подоспела Рената. Улучив момент, когда ноги деда были поспокойнее, она прыгнула к нему на голени и всем весом придавила к матрасу запястья. Ян бросил на неё короткий благодарный взгляд.       — А-а-а-а-а! — дед уже захлёбывался криком, в лицо Яну и Ренате полетели брызги слюны. — А-а-а! Вот ты как! Думаешь, раз ты жёлтый и улыбаешься, так я тебе и дамся?!! Ах ты кур-р-рва… Юстина! Юстина, тащи ружьё!! Я ему сейчас…       Вся краска вдруг схлынула с лица Яна. Он передёрнулся, на секунду ослабил хватку — и дед, воспользовавшись этим, с силой треснул его лбом по носу. Ян вскрикнул от боли, на подушки закапала кровь. Пара капель даже попала Ренате на пальто, но она всё же удержалась и не отпустила рук деда.       — Тьфу… — Ян спешно вытер нос рукавом свитера, снова прижал плечи деда. Взглянул на Ренату, как на незнакомую, прошипел: — Давай сюда. Меняемся местами!       Рената, не сходя с дедовых ног, позволила брату перехватить руки и тут же ринулась на его место. Дед сыпал проклятиями и угрозами, теперь всё норовя плюнуть Ренате в лицо, но тут наконец-то подоспела бабушка со шприцом.       — Убирайся!!! — заорал дед. — Убирайся в свой… своё…        — Да-да, — пробормотала бабушка и, прицелившись, всадила иглу деду в плечо. Ян напрягся сильнее, но прошло всего несколько секунд — и дед перестал брыкаться и кричать, лёг спокойно, только немного трясясь и бормоча всё о том же:       — Курва… Морда ты сырная… Ишь, дырки вылупил…       — Всё-всё, сырная морда уже уходит, — ласково пропела бабушка, поглаживая мужа по голове и подсовывая ему таблетку. Рядом вынырнула Беата со стаканом воды. — Ам! Дед кое-как проглотил таблетку, запил, выплеснув почти полстакана на себя, потом как-то глупо улыбнулся — и наконец-то закрыл глаза.       Все перевели дух. Ян выпрямился, запрокинул голову и, зажав нос, выбежал из комнаты. Вслед за ним отправилась и Беата. Рената размяла затёкшие кисти, вытерла шарфом брызги слюны, всё-таки долетевшие до лица, и молча налила бабушке воды. Ей выносить такие сцены было тяжелее всего.       Сходить с ума дедушка Войтек начал года два назад, после инсульта. Речь ему тогда удалось восстановить до приличного уровня, руки и ноги тоже не отказали — он спокойно ходил по дому и саду и даже порывался сделать что-то полезное, но быстро уставал и вскоре окончательно перебрался к телевизору. Телевизор этот почти не включали с тех пор, как бабушка — когда-то известная актриса — перестала давать интервью, но читать дед уже не мог.       Никто и не заметил, как всё началось. Сначала дедушка заговорил с героем какой-то передачи, потом — с собственным отражением в выключенном экране. Потом перепутал телеведущего с женщиной, а белую собачку — с маленькой девочкой. Тревогу забили только когда он, непонятно на кого разозлившись, швырнул в стену стеклянную пепельницу, а мимо как раз проходила Беата. Телевизор от греха подальше прикрыли, деда показали врачам и окончательно переселили в спальню, но, видимо, было уже поздно. Оставалось только вовремя купировать приступы буйства и следить, чтобы галлюцинации не слишком мучили его и окружающих.       И семье это, пожалуй, удавалось: дед хоть и ругался иногда из своей комнаты, но так, как сегодня, не буянил уже полгода. Даже когда исчез и когда вернулся Ян.       — Что это было? — спросила Рената у бабушки, когда они вышли из комнаты деда. В ней, конечно, было срочно нужно прибраться, но ещё важнее — успокоить Беату, привести себя в порядок… с Янеком поговорить, наконец! — Дедушка сегодня все лекарства принял?       — Ну конечно, все! — отозвалась бабушка с плохо скрываемым отчаянием. — Я всё проконтролировала. И вообще он сегодня весь день был само спокойствие… пока я не пришла вместе с Яном.       Ян, за время их разговора уже успевший преодолеть половину лестницы, вдруг замер. Кровь у него всё текла ручейками по губам и подбородку, заливала воротник свитера, и он, морщась от боли, всё прижимал к носу рукав. Такой знакомый, родной жест… А остальные движения — дёрганые и неуклюжие, как у куклы.       — Может, он это… на меня так?       Рената вздрогнула. Какие страшные у него стали глаза! Ничего в них не осталось — ни тепла, ни лукавства, ни ласковой насмешки, с которой он всегда смотрел на сестёр. Ни единой мысли. Только страх и какое-то шалое неузнавание: кто ты? что я здесь делаю?       Ответить она не успела: Ян, снова зажав нос, тут же развернулся и побежал вниз, в ванную.       — Так дальше продолжаться не может, — решительно, но при этом как-то жалобно объявила бабушка, глядя ему вслед. — Прав был Роберт: дедушку надо лечить тщательнее. И Янека, видимо, тоже…       — Ага, — хмыкнула Рената, — одного гипнозом, другого электрошоком. Может, ещё и лоботомию сделаем? Так, на всякий случай?       Она пыталась острить, но, как бы ни было досадно, отец выходил кругом прав. По крайней мере, насчёт деда. Но вот Ян… это уже совсем другой разговор.       — Ба, ты мне можешь объяснить, что происходит с Янеком? Бета сказала, что он в целом в порядке, но ничего не соображает. И всё. Как это понимать?       — Так и понимать, — скорбно свела брови бабушка. — Наш Янек начисто всё забыл. Кто он, кто мы, что у нас в доме происходит, что с ним произошло… Говорит вроде адекватно, ложку с ножом не путает, на людей не кидается, но я всё равно за него боюсь. Роберт вернётся — попросим свозить его к психиатру…       Рената поморщилась и внутренне сплюнула. «К психиатру» — это было страшно. Но амнезия — ещё страшнее. Правда, в фильмах герои то и дело теряли память, а через несколько дней или месяцев благополучно обретали её снова, но Рената уже была не маленькая и знала: если кино и зеркало реальности, то зеркало в лучшем случае кривое. Верить ему нельзя. А Роберт хоть и бывший, но всё же врач, и ему верить как раз таки можно и нужно. Хотя и противно.       Бабушка тем временем удалилась на кухню, тихо заговорила с Зофьей и Беатой, зазвенела посудой, и Рената нехотя вынырнула из своих мыслей. Амнезия амнезией, а кто-то же должен прибрать дедушкину спальню.       Дверь в ванную всё ещё была заперта, Ян внутри шипел и тихо ругался сам на себя, едва слышный за плеском воды, поэтому Рената малодушно шмыгнула в домашнюю прачечную, к крану с технической водой. Пока набиралось ведро, пока искала тряпку, половую щётку и мешок для мусора — услышала, как хлопнула входная дверь. Ян решил улизнуть к себе? Ну ничего, она и на чердак к нему поднимется, не гордая…       Но пока что поднялась только на второй этаж, в комнату дедушки. Это была самая маленькая спальня в доме, очень тихая и уединённая; шум из гостиной или даже бывшей детской, где теперь спали Роберт и Зофья, сюда почти не долетал. Получается, дед оставался здесь совсем один со своими мыслями. Интересно, что творилось в его голове?       Затирая суповую лужу на полу и собирая осколки миски и чашки, Рената покосилась на мирно спящего деда, надеясь, что его станет жалко, но стало лишь страшно. Не дай бог ей в старости так же сойти с ума! Тогда она, наверное, первая схватится за ружьё, только угрожать им будет не какой-то сырной морде, а самой себе…       От таких мыслей её замутило окончательно, так что пришлось встать и приоткрыть окно. В своём припадке дед умудрился порвать занавеску; Рената поспешно отвела её в сторону — и так и застыла.       Месяц! Чёртов месяц, который так напугал Беату! Он слегка пополнел за последние ненастные ночи, но оставался таким же ярким. Бледно-жёлтый, с одной стороны гладкий, словно краешек монеты, с другой — покрытый выщерблинами от облаков… Почему-то сейчас он казался таким живым, что пришлось прикусить язык, чтобы не заговорить с ним. Или не завизжать от ужаса.       Очередной осколок, неизвестно как попавший на подоконник, вдруг впился в палец, и Рената, шипя от боли, отвернулась от окна. Похоже, психиатр тут нужен не только дедушке или Яну — всей их семейке пора лечиться!       Но это потом. А пока что стоит озаботиться хотя бы небьющейся посудой для деда.

***

      Кровь не останавливалась. Лила и лила, затекала в рот, пачкала свитер, тоненькими красными лентами ползла по белоснежным стенкам раковины. Безупречный точёный нос Янека наливался уродливой синевой. Вроде не сломан, но с таким лицом он точно из дома не выйдет.       А Янек бы вышел?       В его глазах ответа не было. Были золотые точки-отсветы от потолочной лампы, был какой-то остаточный животный страх, была, в конце концов, их невыразимая красота… и больше ничего. Пустые глаза. Стекляшки. У нормального человека с его заботами, надеждами и воспоминаниями таких быть точно не может.       «А ты нормальный?» — немедленно поинтересовался голос изнутри. Но на этот раз отмахнуться от него удалось почти сразу: в голове немедленно закопошились другие, более насущные вопросы.       А что Янек сделал бы, увидев взбесившегося деда? Может, его надо было не удерживать, а вырубить кулаком в челюсть — несильно, просто чтобы можно было спокойно ввести лекарство? А может, ему вообще не стоило идти в ту комнату? Да, пани Юстина сама позвала его: «Ян, не хочешь сходить со мной к дедушке?» — но мало ли чего она ждала? Может, это у них был такой ритуал: она предлагает, он отказывается? Что он вообще знал о Янеке?       Ответ выходил удручающий: почти ничего.       Некстати вспомнилось: думаешь, если ты жёлтый и улыбаешься, так я тебе и дамся?.. Сумасшедший пан Войцех, живущий на уколах и таблетках, пока что был ближе всех к разоблачению липового внука. Хотя тот и не улыбался. И жёлтым его точно сейчас назвать было нельзя. Уж скорее серым.       Пальцы совсем занемели от ледяной воды, когда кровавые ручьи из носа превратились в жалкие капельки, а потом и вовсе сошли на нет. Он умылся последний раз, протёр забрызганные очки и наконец-то освободил ванную.       Как ни странно, никто тут же не юркнул на его место. Дом вообще казался пустым и тихим, но он уже понимал, что это не так. Почти в каждом углу могла притаиться родственница — умная, проницательная и тревожная женщина от двенадцати до семидесяти двух. И у каждой из них наверняка были вопросы, на которые он не смог бы ответить.       Чердак тоже не был безопасен. Но сёстры вроде бы обычно не заходили к Янеку без стука, так что больше податься было некуда. И он, ещё раз прислушавшись — не идёт ли кто-нибудь? — выбрался в сад.       В саду, естественно, было темно, холодно и неуютно. Пахло сыростью и гнилыми яблоками, где-то поскрипывали качели, гномы на садовой дорожке криво ухмылялись облупленными ртами. Всё, что оставалось за забором — земля, небо, осиновая роща вдалеке и проезжая дорога совсем рядом, — казалось сплошным тёмным пятном, лишённым границ, структуры, смысла. Это была чёрная дыра… которая всего несколько дней назад выплюнула его в теле Янека.       «Ты пришёл оттуда, — произнёс голос изнутри. Он уже не насмешничал, был каким-то торжественным и вкрадчивым. — Не хочешь ли посмотреть, что там?»       Возразил ему вслух:       — Нет, спасибо, не сейчас, — и на всякий случай отвернулся, стал смотреть на дом.       Прямо над домом в глухой черноте висел месяц. Жёлтый-жёлтый, точно кусок подсохшего сыра, и сияющий не хуже электрической лампы. Вокруг него расползалась светлая дымка, и казалось, будто это чьё-то лицо в обрамлении белых волос искоса наблюдает единственным глазом, ухмыляется, что-то подмечает и замышляет… От него отчаянно хотелось спрятаться, хоть бы даже сделать вид, что тебя совсем нет, но он знал: это невозможно. Месяц найдёт его везде — в доме, на чердаке, в погребе… Даже из могилы, наверное, достал бы, если бы захотел.       Но не стоять же из-за него всю ночь на холоде с раскрытым ртом! — Морда сырная, — прошипел он вслед за паном Войцехом и, нарочно громко топая по ступенькам и посильнее хлопнув дверью, поднялся на чердак.       Там поспешил включить обогреватель (в комнате тут же запахло горелой пылью), задёрнул занавеску и, стянув окровавленный свитер, нырнул под плед, но ещё долго стучал зубами от холода. Подумать только, всего несколько часов его не было, а уже так промёрзло!       И какого чёрта, спрашивается, Янеку не сиделось в тёплом доме? Зачем он окопался на чердаке и ночевал здесь, судя по всему, круглый год? Слабоумие же! Или любимчик семьи был не так прост?..       Вспомнилось, как говорили пан Вилюш и Беата: на поиски Янека вышло почти полгорода, о его пропаже и возвращении ходили сплетни… Значит, многие его знали? Значит, кто-то волновался о нём, ловил эти слухи, кому-то пересказывал? Чем Янек заслужил такую популярность, никто не объяснил, но он смутно догадывался: многие наверняка отдали бы правую руку, чтобы покопаться в его грязном белье!       «А ты, идиот, даже в чистое боишься заглянуть!»       На этот раз паскудный внутренний голос попал в точку. Пускай осмысленная жизнь в доме Мазуров только началась, он уже понял, что переодеваться не будет до последнего. В выданном свитере и штанах было тепло и комфортно, по́том они пока пропитываться не собирались, а прикасаться к вещам Янека было слишком страшно. Но вот — пришлось.       В первой же коробке, снятой с полки, оказались свитера. Целая стопка. Старые и новые, узорчатые, гладкие, самых разных цветов, но все как один — тёплые, толстые, колючие даже для пальцев. И во второй, и в третьей — то же самое. Коллекционировал их Янек, что ли? Или сам вязал долгими зимними вечерами? Что за мания?       А ведь пришёл он, кажется, тоже в свитере — если только можно было так назвать те грязные, мокрые, негреющие клочья, проплесневевшие до последней нитки. Они воняли — так, наверное, воняет в сыром подвале, где забыли кучу старых тряпок. И сам он вонял — скисшей кровью, грязью и гнилью изо рта. И крохотные белые черви ползли по нему, запутывались в волосах, лезли как будто из ушей, из носа, заползали в прорехи одежды и тут же выбирались обратно. Сколько ни размахивал руками, сколько ни стряхивал: они были везде. Черви… Черви… Черви…       Нет. Не черви.       Прошептал, сам не зная откуда взял слово:       — Опарыши… — и от звука собственного голоса вздрогнул так, что уронил четвёртую коробку. Острый угол больно ударил по ноге; он вскрикнул, отскочил…       Наваждение исчезло. Он снова стоял в комнате Янека, прогретой и освещённой, пахнущей кофе и жжёной пылью. Свитер, целый и почти чистый — подумаешь, пара пятнышек крови! — валялся на кровати. И сам он был чистый и здоровый. А главное — живой. Совершенно точно живой. Вот его сердце бьётся о грудную клетку, и кровь шумит в ушах, вот руки, вот ноги — гибкие и тёплые. Вот он дышит, и изо рта у него не несёт гнилой затхлостью…       Вздохнув ещё раз особенно глубоко, он покосился на окно. Месяц издевательски просвечивал сквозь штору и даже, кажется, подглядывал из-за неплотно задвинутого края. Точь-в-точь школьник, следящий за одноклассницами в раздевалке! Ясное дело, всё видел и слышал. И как он копался в вещах Янека, и как застыл с этой чёртовой коробкой, и как выронил её на пол… И про опарышей, конечно, тоже слышал.       Страшно от этой мысли почему-то не стало. Даже наоборот, вслед за ней пришло что-то похожее на облегчение: хорошо, что это был всего лишь месяц, а не, например, Рената. Он, конечно, с ней ещё толком не разговаривал, но даже от беглого взгляда средней сестры становилось нехорошо. Девушка с таким лицом не то что липового братца — вражеского шпиона разоблачит в два счёта! А если не разоблачит, так он сам расколется. А месяц… Что он может ему сделать?       Расхрабрившись до пьяной лёгкости, он скорчил самую противную гримасу, на которую только оказалось способно лицо Янека, для верности показал месяцу средний палец и, проблеяв ещё раз:       — Опарыши… Опарыши… Ну опарыши, ну и что?! — наклонился, чтобы собрать разбросанные вещи.       В четвёртой коробке, по счастью, оказались брюки. Целых четыре пары. Но даже из-под них издевательски торчал вязаный рукав! Не сдерживая нервного хихиканья, он потянул за него — и уже через секунду держал в руках очередной свитер Янека. Красивый: из гладкой серебристо-серой пряжи, с высоким воротом и широкими манжетами, с узорчатой полоской по груди, спине и предплечьям.       Он медленно поднёс свитер к носу. Из шерстяных складок что-то выскользнуло, глухо ударилось об пол, но он даже не обратил внимания. Так же медленно, будто во сне, втянул в себя запах кофейного зерна и тимьяна — ими в крошечных мешочках были переложены все вещи. Тёплый, мирный, безопасный запах. Живой. Вдохнул ещё раз — так глубоко, что заныло в груди, — зарылся лицом в серую шерсть, будто в объятия… И вдруг вспомнил, как ещё вчера Беата точно так же прижималась к свитеру, который он только что снял.       «Тридцать дней тебя не было», — сказала она.       «А ты так и жмёшься по углам, как таракан!» — добавил подлец из головы. И был, как обычно, прав. Только теперь его правота вызвала не усмешку солидарности, а очередной мерзкий холодок в животе и судорогу в челюсти.       Как таракан! Ещё бы сказал — как червь…       От воспоминания о червях его замутило окончательно. Как будто стены комнаты растворились, и пола нет, и обогревателя, и он опять стоит посреди пустоши и задыхается от собственной вони… Опять. Опять!       Нет, дальше так продолжаться не может. Вот сейчас он переоденется, спустится в дом и, если кто-то ещё не спит, будет сидеть с ними. Молчать в тряпочку или отвечать невпопад — плевать. Лишь бы не оставаться в одиночестве.       Быстро, чтобы не передумать, переоделся в серый свитер, сверху накинул старую болотную куртку Янека, сунул ноги в кроссовки, щёлкнул выключателями и, плотно закрыв дверь, чуть ли не кубарем скатился с лестницы.       Свежий воздух немного остудил голову, привёл в чувство. Месяца, слава богу, видно не было, пахло только обжигающим ночным холодом и старым деревом дома — ничего гнилого, мёртвого, страшного. В ярко освещённом кухонном окне мелькнула чья-то тень, и это успокоило ещё сильнее — так, что чуть не заклевал носом прямо на ходу. Но как только немного отошёл от лестницы, из темноты послышалось страшное:       — Кхм!       Вздрогнул, обернулся на звук — прямо у стены дома, где самая густая тень, кто-то стоял. Лица, конечно, видно не было, да и силуэт казался бесформенным чёрным пятном, но кашель был явно женский. И по этому кашлю, да ещё по рыжеватому огоньку, тлеющему во мраке, он быстро догадался, кто это.       — Рената.       — Янек, — отозвалась она, и голос у неё был как сомкнувшиеся над ухом ножницы.       Она не просила подойти. А он не знал, подошёл бы Янек или нет. Но всё же решился сделать несколько шагов навстречу — чтобы хотя бы понимать, куда смотреть. Огонёк сигареты пришёл на помощь: вспыхнул вдруг так ярко, что выхватил из темноты её глаза — тёмные, влажно блестящие, очень похожие на глаза Беаты. Они поймали его взгляд, прищурились, и Рената, слабо фыркнув, поинтересовалась:       — Что, даже не будешь зудеть, что я курю?       — А должен?       Рената опять усмехнулась, выпустила изо рта щедрый клуб дыма, сама шагнула к нему.       — Ну… Нет, наверное. Я догадывалась, что ты знаешь. Да иди же ко мне! Дай на тебя посмотреть…       Недокуренная сигарета полетела в траву. Они переместились под кухонное окно, где было посветлее, и он наконец-то смог разглядеть лицо средней сестры Мазур. Печальное и усталое, как и у младшей, но тонкой, щемящей душу красотой больше напоминающее лицо старшего брата. Её, как и Беату, ужасно хотелось обнять, прижать к себе и поклясться, что такого больше никогда не повторится, что Янек всегда будет рядом…       Вот только он не был Янеком. И Рената наверняка сразу бы это поняла. Поэтому дотронуться до неё так и не решился.       Зато сама она вполне решительно взяла его за локти и притянула к себе. Холодные ладони легли на щёки, лоб коснулся лба. Рената прикрыла глаза, выдохнула — табачный дух защекотал нос. Её глаза, губы, волосы — всё было так близко… Так… волнующе. Так…       Стыдно! Чёрт возьми, они же брат и сестра! Что между ними было?! Чего он не знал о Янеке и Ренате?!       «Ничего», — услужливо подсказал голос в голове. Уши и щёки будто обдало кипятком, и он поспешил отшатнуться. Рената вздрогнула, тоже шагнула в сторону, потянулась в карман за новой сигаретой.       — Помнишь, как ты в детстве хотел меня похитить?       Он покачал головой, отчаянно борясь с желанием убежать куда-нибудь без оглядки. Хоть в пустоши, хоть в тёмный лес — лишь бы подальше от этого больного семейства.       — Ну да, конечно, ты не помнишь. Амнезия. Бета говорила мне…       — Так что за похищение? — перебил он, пока Рената не пустилась в рассуждения о его… диагнозе. — Ты мне расскажешь?       Рената глубоко, вкусно затянулась, убрала за ухо прядь волос, выпавшую из растрепавшегося пучка. Бледные губы изогнулись в странной горькой улыбке.       — Да… Мне шёл седьмой год. Тебе уже было десять. Ты играл в школьном театре, постоянно пропадал на репетициях, а я ждала тебя на детской площадке. Отказывалась уезжать домой без тебя… Родители, конечно, ругались, но поделать ничего не могли. И вот однажды ты пришёл за мной прямо в костюме шпиона. Шляпа, тёмные очки, усы накладные на пол-лица… — она захихикала, но вдруг осеклась, косясь в сторону забора. — Что она там делает? Он тоже посмотрел: возле калитки крутилась маленькая тёмная фигурка. Беата?       — Э-э… Не знаю. Колдует, наверное, — предположил он, вспомнив, как она говорила что-то о «защите от любопытных». Прозвучало так небрежно, будто ведьма в семье — обычное дело. Рената взглянула укоризненно, но ничего не сказала. Стало быть, так и есть? — Ну, ты не отвлекайся, рассказывай дальше!       — Дальше? Да. Ну вот, выходишь ты во всём этом маскараде и говоришь таким противным голосом: «Девочка-девочка, пойдём со мной вон в ту тёмную подворотню, я тебе котят покажу и конфетами угощу…»       Она так натурально передразнила этот коварный голос, что он тоже не сдержался и фыркнул. Да и вообще, пока что история была смешная… хотя и явно не вела ни к чему хорошему.       — Или там что-то про кукол было? — продолжала Рената. — Не помню. Так вот, ты меня сманиваешь, а я возьми да и пойди с тобой! Молча. То ли подыграть решила, то ли что тебе действительно надо сегодня строить из себя дурачка… Отошли мы за угол, ты свою маскировку снял и начал меня отчитывать: мол, нельзя с незнакомыми дядьками никуда уходить… А я-то вижу, что это ты! Ты бы ни за что меня накладными усами не обманул! Кого угодно, только не меня…       Она замолчала, выпустила изо рта очередное облако дыма. И вдруг уставилась так пристально, изучающе, что поневоле захотелось опустить глаза.       — А сейчас я смотрю на тебя — и вижу эти фальшивые усы. Только наоборот. Вроде бы вот ты, мой Янек, всё тот же… а всё же что-то в тебе не то. Почему так? Что с тобой сделали за этот месяц?!       В конце она сбилась на глухой хрипловатый шёпот, будто сдерживала слёзы. Тонкая, чуть дрожащая рука опять потянулась к его лицу, и он не стал шарахаться. Янек бы точно так не поступил.       Фальшивые усы наоборот — смешно, но как точно! Сейчас всё его лицо, всё тело — одни сплошные фальшивые усы. Дурацкая маска, прикрывающая вопиющее ничто. Конечно, любимую сестру Янека ею не обмануть… Но разве ей могло прийти в голову, что кто-то другой похитил тело её брата?       А сам Янек был, оказывается, тот ещё притворщик! Жаль только, что притвориться им самим это никак не поможет.       — Ян!       Рената деликатно похлопала его по плечу, и он с трудом удержался от вскрика. Оказывается, погружённый в свои мысли, он успел отвернуться и даже сделать несколько шагов в сторону, в темноту.       — Не убегай снова. Я… мы этого точно не переживём.       Он послушно развернулся, снова шагнул Ренате навстречу. Они опять стояли вплотную — лицом к лицу, почти одного роста. Взгляд сестры гипнотизировал, парализовал, отвлекал от всего мира… включая кухонное окно, в котором кто-то внезапно погасил свет.       — Я могу тебе верить?       Это был удар ниже пояса. Пользуясь темнотой, он отступил на полшага и, вздохнув, опустил глаза.       — Да. Ты можешь мне верить.       Чувствовал себя последней тварью, но что ещё, спрашивается, можно было на это ответить?! Не говорить же ей правду… Тем более что ложь была тут же вознаграждена. Рената прижалась к нему, обняла так, что полы её чёрного пальто, распахнувшись, обхватили тело плотным коконом. Он тоже положил руки ей на лопатки, хотя и понимал, что проверку ещё не прошёл. Зато путь назад себе отрезал окончательно.       Так, обнявшись, простояли не больше нескольких секунд. Затем Рената отстранилась — всё ещё печальная, но уже не такая дёрганая — и произнесла: — Я, наверное, пойду к себе. У меня там куча работы… И ты тоже иди, холодает.       И, даже не дождавшись кивка, убежала в сторону входной двери.       А он задержался, глядя ей вслед, и всё сжимал и разжимал кулаки, пытаясь успокоить дрожащие пальцы. Но не тут-то было — ходуном ходило всё тело: стучали зубы, подгибались колени, и стук сердца отдавался везде, от ушей до пят. И только когда зажёгся свет в угловой комнате на втором этаже, и узкая тень Ренаты замелькала на фоне задёрнутой шторы, решился сдвинуться с места.       Ох, видимо, зря! Месяц висел где-то сбоку, почти не давая света. Фонарики садовых гномов тоже были тусклые и освещали лишь кусочек двора. Но всё же он видел, что тьма за забором шевелится. Как будто прямо за калиткой кто-то стоит, переминаясь с ноги на ногу.       Зажав ладонью рот, чтобы не заорать от ужаса, он сделал несколько шагов навстречу. Успокаивал себя: мало ли кто мог заглянуть к Мазурам посреди ночи? Может быть, кому-то нужна помощь? В конце концов, если бы Беата пару дней назад струсила, не подошла проверить, кто идёт из пустошей — там бы ему и помереть. Так чем он хуже маленькой девочки?       Где-то возле третьего гнома остановился. Если там, в темноте, кто-то и был, то сейчас он наверняка замер и отвернулся — даже маленького светлого пятнышка от лица или рук не было видно, сколько ни вглядывайся.       Может быть, повернуть назад, пока не поздно?       Но едва успел так подумать, как вдалеке послышался негромкий ещё вой сирены и шум колёс, а ещё через несколько секунд мимо уже с оглушительным рёвом промчалась полицейская машина. Лишь на мгновение её фары и маячки на крыше осветили дорогу перед домом, но он успел понять: уже поздно. Человек за забором поднял руку, будто приглашая подойти поближе.       И он пошёл.