Наказание для двоих

      Нестерпимая боль и невероятного масштаба ненависть — вот, всё, что теперь испытывал пленник, глядя в темные, лилового цвета глаза этого, нависающего над ним, с очевидным намерением человека. Отчаяние уже давно перемешалось со страхом, а ослабленное тело стало больше не в состоянии утаивать дрожь от посторонних глаз. Его мучитель, смеялся, придумывал разные колкости, только и желая задеть пленника посильнее, побольнее его унизить. Каждый раз султан заставлял министра чувствовать себя ужасно жалким, но при этом, очевидно, сам испытывал изощренное удовольствие от причиняемой боли.       Тонкие запястья были прикованы к спинке кровати холодными эстетически привлекательными металлическими браслетами с занятным рисунком. Так, чтобы пошевелить верхними конечностями было никак нельзя, разве что одними только пальцами. Под браслетами, кожа на обоих запястьях пленника давно стерлась в кровь. Сами запястья сильно саднили и мерзли, иногда сводили судорогой, а через какое-то время плена, Луис вообще перестал их ощущать.       На руках, ногах, плечах, ключицах, спине и ягодицах — всюду простирались синяки, царапины, кровоподтеки. Кое-где отчетливо были заметны следы от ударов до крови рассёкших кожу; неглубоко, конечно, только верхний ее слой. Вечная прелюдия перед основным актом, якобы являющаяся наказанием за отчаянное сопротивление и за неприятные, обидные слова, которые никак не должен говорить пленник — в общем, за всё то, что Заганос называл «плохим поведением».       Под Луисом лежала высокая подушка, приподнимающая его зад, должно быть, даже больше чем нужно, открывая его всего для различных, самых смелых манипуляций. Всё это делалось для того, чтобы сильнее унизить, уязвить, показать его «новое место», лишний раз продемонстрировать перед ним всю свою абсолютную власть и полнейшую вседозволенность. Омерзительное чувство собственной беспомощности, невозможность что-либо изменить в своей горькой участи как ничто другое угнетали пленника. Давящее на психику отчаяние играло с разумом в злые игры.       Стройные длинные ноги были широко раздвинуты, на щиколотки нацеплены удерживающие браслеты, каждый из них прикреплялся к противоположной, нижней, невысокой спинке кровати. На ногах, особенно на ляжках и лодыжках были слишком заметны темные гематомы, помимо обычных синяков и царапин. Иногда, в процессе Заганос освобождал ноги министра, чтобы «лучше все прочувствовать».       Трахал он его, преимущественно, в двух положениях и обязательно на кровати: привязанным полностью или частично, лежащим на груди или спине. Делал с ним, всё что хотел, ни в чем себя не ограничивая. При этом, заставлял пленника возбуждаться, казалось только лишь для того, чтобы потом издевательски упрекнуть: «Тебе же это тоже нравится, не так ли?».       Уходя, он мог оставить его полностью привязанным к кровати, предварительно поместив внутрь что-нибудь, раздражающе-натирающее стенки ануса, воздействующее на простату, а иногда брал такую «игрушку», которая на нее почти болезненно давила. По задумке тело пленника должно было сходить с ума от возбуждения, вызванного издевательскими манипуляциями.       Султан наказывал пленника изощренно-жестоко за любую, даже самую незначительную провинность. Всё делалось ради того, чтобы лишний раз, подчеркнуть свою абсолютную над ним власть и нынешнее положение пленного министра.       Заганос и не думал ничего из него убирать, пока тот сам не начинал умолять его это сделать. Только так − это было своего рода условием, правда, порой случались и исключения, особенно самое первое время. Как-то раз пленник «взбунтовался» и не хотел ни о чем просить своего мучителя. Анус сильно покраснел и распух, но Луис отчего-то вдруг, возможно от отчаяния, решил терпеть до последнего. Вот, только не учел тот момент, что у кое-кого были совсем другие планы на этот счет.       Да, Заганос достал предмет, но после… Дал возможность «раскаяться», заставив пожалеть о подобной «дерзости». А то, что после такого вот «раскаяния» Луис так и не смог оправиться и даже лежать на кровати ему было невыносимо больно, никого не волновало.       Порка, как один из вариантов наказания, применялась часто и могла носить самые разнообразные формы. Спина, грудь, руки, ноги; он бил его, раздавая удары по всему телу. Розга, плеть, стек, ремень, Заганос любил вносить разнообразие в наказания, чтобы для пленника они были непредсказуемыми, а оттого еще более пугающими.       Зад и гениталии заслуживали особого внимания. Синяки на них болели адски, не говоря уже о красных кровавых полосках, оставленных очередными ударами. Крики, вопли, стоны, всхлипы, Заганосу нравилось слышать всё это. Видеть слезы Луиса, приносило особое удовольствие, поэтому Заганос никогда не использовал ни кляпы, ни повязки на глаза.       Дни в плену проходили в боли и мучениях, вот только с этим нельзя было смириться, к этому невозможно было привыкнуть. С каждым новым разом становилось только тяжелее выносить происходящее, боль не проходила, не притуплялась; нет, с каждым новым днем, с каждой последующей насильственной близостью состояние Луиса становилось только хуже. А фантазия тюремщика была безгранична. Сегодня тоже был один из таких тяжелых дней.       На этот раз Заганос наклонился слишком близко, так, что министр мог грудью ощущать его обжигающее дыхание. Он кусал там, где были повреждения, тем самым раздражая их и вынуждая министра начать болезненно постанывать.       — Что такое?! Уже больно? А мы с вами только начали, — со злобной усмешкой на красивом лице, правда, искаженном темной аурой, протянул Заганос, почти не отрываясь от своего дела. — Хотя, если бы вы были менее чувствительным, мне было бы не так интересно. Благодарите «природу» и судьбу, что сейчас, здесь, на моей постели. Если бы не мой к вам интерес, то лежать вам сейчас мертвым в какой-нибудь нашей выгребной канаве рядом с вашими людьми.       — Я бы предпочел быть с ними, нежели здесь, — министр довольно хмуро косился на Заганоса, который, тем временем начал играть с его сосками. Через оба проходили царапины, и, под ними, и, на них были заметны небольшие синевато-красные отеки. Заганос с силой сжал левый, так что из открывшейся царапины сразу закапала кровь.       — Ааагх! — Вскрикнул министр, не в силах сдержать боль.       — Не помню, чтобы разрешал тебе говорить, тем более таким пренебрежительным тоном. Сколько раз повторять, когда обращаешься ко мне, хозяину всей Румерианы, твоему теперешнему господину, ты должен соблюдать все надлежащие формальности.       За твою дерзость мне снова придется тебя наказать, — словно довольный собственным приговором, Заганос провел рукой по обнажённому торсу министра, нарочно там, где красовались следы от ударов, причем самые большие по размеру и причинявшие пленнику особенную боль. Министр поёжился от неприятных ощущений.       Путем несложной манипуляции, Заганос нацепил нечто вроде металлических прищепок, зажавших соски министра. Под ними сразу появились кровяные пятнышки. Из глаз брызнули слёзы, а стоны стали громче.       — Выглядишь довольно жалко, а мы еще даже не перешли к основной части.       Министр Луис, с отчаянной злобой, на миг, взглянул на него своим угрожающим взглядом изумрудных глаз из которых тоненькими дорожками текли слезы.       Но такая реакция вызвала у Заганоса лишь смех. В руках Заганоса был дилдо и довольно большой. Министр его узнавал, его глаза в ужасе округлились. Его тело не забыло, как больно было в прошлый раз, когда Заганос впервые использовал на нем эту «игрушку».       — Надо тебя получше растянуть, — объяснил Заганос, откровенно издевательским тоном. Его лицо и фиалкового цвета глаза были холодны и сосредоточены.       «Он хочет всё запомнить», — понял министр. Очередная пытка, по-видимому, должна занять всю ночь.       Рука Заганоса приподняла член министра, поласкав яички, слишком быстро переключилась на сжимающуюся дырочку. «С твоим возбуждением спешить не будем», — так решил Заганос, не сочтя нужным озвучивать свои мысли.       Смазка. Несмотря на все издевательства над пленником, Заганос всё же её использовал. Очевидно, делал так исключительно лишь для собственного удобства. Сегодня же его пальцы были сухими.       — Постарайся возбудиться самостоятельно, иначе все сделаю «на сухую», а это куда более неприятно, впрочем, ты, наверняка, и сам прекрасно знаешь. Не надо так на меня смотреть, будто я какое-то чудовище.       — Может тогда освободите мою руку?       — Обойдешься, − презрительно усмехнулся султан. – Так мне будет совсем неинтересно с тобой играть. Учти, у тебя есть время. Я никогда не приступаю сразу, ты знаешь. Иначе чего недоброго порву тебя и не смогу трахать какое-то время, а этого бы я очень не хотел.       — Пожалуйста, … я не вынесу этого. Заганос, умоляю…       Но договорить ему не дали, Заганос догадался, о чем Луис его попросит:       — Потерпишь, — сухо и холодно констатировал Заганос, вводя резким настойчивым движением указательный палец в не смазанное отверстие.       Как он и рассчитывал, министр закричал от причинённой только что боли, дернулся, вот только кандалы сразу же выполнили свою основную функцию, сурово удерживая. У Заганоса отлично выходило равнодушие, хотя он не мог не понимать насколько ужасно сейчас чувствовал себя министр.       — Хм, — Заганос водил своим указательным пальцем внутри уже начавшего дрожать от болевых ощущений и, конечно же, страха, пленника, растягивая по-прежнему остававшиеся довольно узкими стенки ануса, смакуя ощущение власти и полученную возможность манипулировать телом проигравшего ему врага, как только вздумается.       — Ты всё ещё сопротивляешься, но я научу тебя быть послушным, чему, вероятно, не научил тебя твой император, — улыбнулся Заганос одним лишь уголком губ. Затем, Заганос, добавил и второй палец, в уже чуть подготовленный анус, но также резко и внезапно, совсем не давая министру привыкнуть к ощущениям. Луис вскрикнул от жгучей, неприятной и такой унизительной боли.       — Почему ты всё никак не возбудишься? — султан Заганос весьма недовольно и даже гневно косился на сжимавшийся член министра. Этот, его, пугающий взгляд не предвещал для пленника ничего хорошего. Министр отлично помнил, что за ним всегда следовало суровое наказание. Он мучительно сглотнул, пытаясь не показывать насколько ему на самом деле страшно, но и хорошо притворяться он уже давно разучился.       — Ты давно должен был ко мне привыкнуть, ведь прошло уже немало времени с того дня, когда я только заполучил тебя. Вон, смотри, ты уже не такой узкий, как в первый день нашего близкого знакомства. Зачем ты продолжаешь сопротивляться? Это же абсолютно бессмысленно и даже глупо. А ты кто угодно, только не глупец. Здесь ты никто, поэтому смирись со своей новой ролью. Или ты снова желаешь меня вывести из себя? Или тебе не нравится?       — Как такое может вообще нравиться? — вскипел министр, ответив, должно быть, очень грубо, на этот раз не сдерживая своей ненависти по отношению к турецкому султану, учитывая, как тот на него посмотрел. Лилового цвета глаза блеснули явным недовольством и разочарованием.       — Значит я был с тобой слишком мягок всё это время. Ничего, с сегодняшнего дня ты станешь куда более послушным, чем в принципе можешь. Время переговоров прошло, Луис. Твоё нежелание идти на компромисс меня особенно раздражает.       Заганос тут же вытащил из министра пальцы, примерив к отверстию тот самый длинный и широкий дилдо, сразу начал его вводить буквально, вдавливая фаллоимитатор в недостаточно растянутое колечко мышц сфинктера, не говоря уже, про стенки ануса, почти совсем не разработанные для помещения внутрь них такой большой «игрушки».       «Как же он орёт, под конец обязательно сорвет голос! Достаточное извинение за ранее проявленное им неуважение ко мне», — не без удовольствия подумал Заганос, продолжая действовать с особым ожесточением.       «Так сжимаясь, он делает себе куда хуже, чем если бы он просто расслабился и, наконец, позволил мне делать с его телом, всё, что я сочту нужным. Ведь оно теперь мое, как и он сам. Тогда, может быть, я бы прекратил насилие. Может быть….       Луис не заслуживает ничьего сочувствия, и он это прекрасно понимает. Пусть кричит от боли и извивается на моей постели, постанывая как непослушный раб. Раб, которого за его непозволительное поведение обязательно накажет его строгий хозяин. Хах, как он еще при этом смеет стесняться и зажиматься?! Ведет себя нелепо, словно не понимает происходящее.       В любом случае, я заставлю принять его новую роль с должным смирением. Я победил и покорил гордый и сильнейший во всей Румелиане Балт-Рейн, уж с его эксцентричным премьер-министром справиться будет куда проще. Может мне просто чаще его пороть?       Радует, что порку в моем исполнении он особенно боится. Хотя, куда уж чаще. На его красивом и стройном теле скоро не останется нетронутых розгой мест. Придется наносить удары на удары. Пожалуй, так я экспериментировал только с его задом. Кто знал, что именно в этом месте он особенно чувствителен и нетерпим к боли? А может всё дело в том, что удары по заду, в его представлении — наиболее унижающие? Возможно, что оба моих предположения и есть правда. В любом случает, его позорные всхлипы от таких ударов до сих пор ласкают мой слух…»       Дилдо все же повредил стенки ануса и был довольно сильно перепачкан в крови. Но Заганоса это нисколько не остановило (да и не могло — он допускал небольшое кровотечение от повреждений стенок, оно хоть и оставляло свои неприятные последствия, но было не смертельно для министра, мазь вполне заходила как неплохое кровоостанавливающее, и, обычно, всегда помогала).       Введя дилдо почти что до конца под специальным углом, так, чтобы имитатор воздействовал на простату, Заганос решил остановиться. Министр к тому времени уже обливался невольными слезами, которых всё никак не разучился стыдиться и заметно поохрип от собственных воплей.       — Смотритесь просто идеально, — Заганос улыбнулся уголком губ, — Чтобы сейчас сказали ваши люди, увидев вас таким? Жалкий и беспомощный, и этот человек некогда управлял такой сильной, могучей и великой империей, которую мы так боялись и мечтали победить? Вам должно быть стыдно, сломались так быстро, а я вот надеялся, что даже такого как вы должно хватить на, как минимум, подольше.       — Да пошел ты, — министр едва выдавливал из себя слова, адская режущая боль в анусе не давала ему не мгновения на передышку.       — Как грязно ругаетесь, министр Луис. На вас это совсем не похоже. Неужели в самом деле полагаете, что это всё? Что я не могу сделать еще больнее?       Министр ощутил пальцы султана на своем, по-прежнему не возбужденном члене. Липкие, очевидно в смазке, они гладили головку, правда, как-то скупо, отстранено, затем другая рука сжала яички с такой силой, что министр болезненно вскрикнул. Возбуждение он почувствовал не сразу, но быстрее обычного, массаж простаты, пусть и насильственной, вызвал, ожидаемую Заганосом, физиологическую реакцию. Заганос надрачивал уже довольно возбужденный член, затем он надавил на промежность, на мягкую точку между членом и анусом для полного эффекта. Ствол члена оказался в кольце пальцев Заганоса так, чтобы головка была зажата между большим и указательным.       Заганос усмехнулся, как бы невзначай, показывая министру, что он хочет сделать. Тонкая, сделанная из какого-то драгоценного материала, отдающего глянцевым блеском, очередная «игрушка» уретра-расширитель предназначалась как раз для этого.       Конечно же, министр сразу рефлекторно задергался, в безуспешной надежде высвободиться, Заганос был доволен, сжимая головку чуть сильнее, чтобы малюсенькая дырочка стала более доступна.       — Нет! … НЕТ!!! Прошу тебя, Заганос, остановись! Давай, что угодно, только не это?! — Слабый хрип голоса министра доставил особенное удовольствие Заганосу.       — Надо же, ты еще и так возбуждающе этого боишься. Неужто правда считаешь, что у тебя есть право выбирать?! «Эта твоя реакция для меня - просто что-то с чем-то!» — Заганос, не обращая внимания на страх и ужас, охватившие министра, на все его просьбы, которые звучали как мольбы, начал, без особо труда, проталкивать уретра-расширитель во внутрь возбужденного, сочащегося смазкой члена.       «Его сперма… Интересно, каков её вкус? Может мне просто позволить себе её попробовать, вот прямо сейчас? Нет, уверен, он обязательно неправильно меня поймет. Надо было давно заставить его сделать мне минет, тогда приемлемым стало, если бы и я…       Нет, мне в коему случае нельзя позволить ему думать, что мы на равных. К тому же, я совсем не хочу, использовать его таким образом, не могу даже точно сказать почему. Возможно, из-за недоверия − ведь весьма логично, если он захочет мне навредить. Нет, дело всё же совсем не в этом, тем более, он вряд ли посмел бы. Хотя, по сути, для меня не должно иметь никакого значения, что он вообще про меня подумает. Но, полагаю, у меня тоже есть некие табу по отношению к нему…»       Введя «игрушку» до конца, Заганос вытер указательным пальцем сперму с головки, потом попробовал ее на вкус, странно облизнувшись. Взгляд министра в тот миг был просто бесценен. Он будто бы даже забыл про боль. Презрение, отвращение и эта странная полуухмылка — почти насмешка от возможной, пришедшей на его гениальный ум догадки, во взгляде изумрудного цвета глаз, серьезно взволновали Заганоса. Или же Заганос просто увидел то, в чем боялся или не хотел признаваться самому себе всё это время?       — Не смей на меня так смотреть! — резко и внезапно повысил голос Заганос, переходя чуть ли не на крик.       Но министру было настолько больно, что он не понимал и почти совсем перестал воспринимать происходящее.       — Теперь ты просто жалкий бесправный пленник, не думай, что мне нравится тебя трахать! Всё, что я с тобой делаю, носит исключительно «воспитательный характер» !!! А, если всё же и нравится, то, поверь, для тебя, так даже хуже!!! И сейчас ты узнаешь почему!       Заганос перевернул дрожащего и, без того, крайне напуганного пленника, на грудь, открывая для себя его спину и зад с иного ракурса. Достав из рядом стоявшей тумбочки плеть, Заганос начал ожесточенно хлестать ей по спине и по заду, из которого всё еще торчал дилдо. Все удары приходились на прошлые повреждения, тем самым не могли не вызывать у министра криков, стонов, доводили его, и без того поврежденную кожу до красных, кровавых полосок. После, увидев, результат, как Заганос тогда считал, заслуженной порки, он хищно усмехнулся и, с подчеркнутой холодностью, произнес:       — Ну вот, так гораздо лучше. Вы получили то, что давно уже заслуживали.       Обратив внимание на торчащий дилдо; на какое-то время Заганос успел даже совсем забыть про него, он надавил на выпирающий конец, вызвав тем самым дикий крик министра. Такая, предсказуемая реакция балтийца султана только развеселила. И он повторил еще пару-тройку раз, пока министр окончательно не сорвал голос: то практически доставая, то обратно, резко вводя «игрушку» до конца.       — Как жаль, я-то надеялся, что поиграю с тобой чуть дольше. Слабак, — со злым презрением и даже неким подобием отвращения, заявил Заганос.       — С этой штукой в члене ты не сможешь кончить. Как думаешь, мне доставать это? — Заганос надавил на дилдо, но на этот раз только слега его задел, но министр закричал бы так же громко, только окончательно сорванный голос ему этого не позволил.       — Я уберу его, если ты хорошо меня попросишь.       — … — Министр только и мог, что с отчаянной злобой взглянуть в холодные, наполненные похотью глаза Заганоса.       — Чего молчишь? Ах, да, ты сорвал голос, мне было бы тебя даже жаль, не будь ты тем, кем являешься — Заганос вытащил дилдо возможно слишком резко, сделав так, разумеется, умышленно.       — Весь в крови, — безразлично констатировал он. — Даже смазку использовать не придется.       Сегодня боль будет такой, что про сон можешь забыть. Впрочем, ты давно привык к бессоннице, еще с тех пор как стал премьер-министром Балт-Рейна, разве я не прав?       Но сейчас, это никакого значения не имеет. Вся твоя власть там, здесь не имеет никакого значения, да и ты сам сейчас для своей страны абсолютно бесполезен — Заганос, освободил от давно мешавшей одежды, свой налившийся сочащейся смазкой, возбужденный член, ждавший к себе внимания.       Нагнувшись, приняв удобное для себя положение, расположив перед собой окровавленную задницу министра, направляя себя рукой, Заганос плавно и до конца вошел в хорошо растянутый дилдом и обильно смазанный кровью проход министра. Пленник стонал, кричал, правда, беззвучно, сотрясаясь от слез.       Заганос начал его трахать как обычно грубо, с подчеркнутой бесчувственной жестокостью. Министр уже был на грани обморока, когда Заганос кончил внутрь него. Султан приподнял министра за бедра и кровь, перемешанная со спермой, начала вытекать, задевая ноги и пачкая шикарные белые простыни.       — Как же ты жалок, знаешь, я, пожалуй, не позволю тебе кончить, пусть она, эта штука, так и останется в твоем члене, до тех пор, пока я не прощу твое плохое поведение.       Оставлю тебя пока так, перепачканным в собственной крови, давно смешавшейся с моей спермой, другого ты не заслуживаешь. — Заганос, сняв с пленника зажимы для сосков, на прощание окинул дрожащего министра презрительным взглядом.       — Прошу, хотя бы развяжите меня.       — Чтобы ты сам её вытащил? За дурака меня держишь?! Нет, лежи так, тебе весьма идет эта поза. Правда, задницу надо бы приподнять, так сказать − для полного эффекта.       Он вернулся, подложив подушку побольше предыдущей, тем самым исполняя собственное пожелание. Ухмыляясь, Заганос произнес:       — Скажи спасибо, что вот это в тебе не оставил, — Заганос продемонстрировал еще раз, измазанный в крови министра, дилдо.       — Спасибо, — вдруг поблагодарил его министр таким странным тихим покорным голосом, словно, действительно, на секунду, решил сыграть роль раба.       Заганос не смог скрыть своего изумления. А потом лишь, довольно себе кивнув, шлепнул министра по заду.       — Молодец, быстро учишься, — сарказм, почти шутка. Заганос понадеялся, что теперь министр, наконец, не вытерпит и скажет в ответ что-нибудь оскорбительно-дерзкое. Но, тот, похоже, окончательно обессилив, потерял сознание.       Его лицо казалось одновременно таким измученным и умиротворенным, что у Заганоса на миг даже кольнуло в груди от тревожного предположения: «А не умер ли он часом?! Нет, это невозможно!» — хотел было Заганос утешить сам себя, но собственные руки быстро и нервно стали щупать пульс. Едва слышно, сердце министра продолжало биться под облегченный вздох турецкого султана.       — Тц, и чего я только так беспокоюсь? — едва слышно упрекнул себя Заганос, будто министр мог очнуться и уличить его. Но вот только − в чем именно уличить? Заганос же говорил ему, что не позволит «умереть так легко», поэтому его действия весьма понятны и разумны.       — Нет, кого я обманываю. Я ещё более жалок, чем ты.       Прошло уже, действительно, достаточно времени, но я до сих пор так зол на тебя. Твоя преданность Балт-рейну не даёт мне покоя. Ты должен был принять моё предложение ещё тогда, а не строить из себя мученика. Тем более, к чему тебе сдалось уважение покойников?       Роль злодея подходила тебе куда больше, но обстоятельства кардинально поменялись. От твоего драгоценного Балт-рейна вскоре вообще ничего не останется. Страна раздроблена гражданской войной. Тебе не удалось остановить её падение − как бы ты не старался, всё изначально было предрешено на провал. Но, возьму на себя смелость предположить, ты был готов и к такому, трагическому финалу.       Заганос, вдруг − внезапно для самого себя, погладил министра по лицу тыльной стороной ладони, сразу же осознав, что только что сделал, со злостью отдернул руку.       «Ударить, надо ударить его, чтобы привести в чувства!» — вдруг как-то даже было обрадовался своей мысли султан. Но что-то остановило его руку, и Заганос начал освобождать министра, снимая с его изнеможённых конечностей оковы. Запястья и щиколотки выглядели по-настоящему пугающе. Вся кожа, что была на них стерлась в кровь. «Как же, должно быть, сильно он сопротивлялся, наверное, боль действительно адская от всего того, что я с ним делаю».       — Надо тебя помыть, — с какой-то невероятной нежностью Заганос провел по волнистым прядкам, заворачивая обнаженного, израненного и крайне ослабшего министра в чистый плед.       Он начал вытирать с его лица остатки слез, своим платком, всё больше и больше поражаясь самому себе. Отнеся министра в ванну, Заганос положил его на один из лежаков. Следующее, что он сделал — это, по привычке, облил пленника холодной водой, приводя в чувства.       Министр вздрогнул, мгновенно очнувшись, пытаясь вспомнить как сюда попал.       «На лежаке? Ну хоть не на пол бросил, как он раньше всегда делал». Министр чувствовал себя куда хуже обычного, отеки под глазами были похожи на две больших грозовых тучи. А член горел, болел и саднил, да так, что хотелось кричать. Заганос со свойственной холодностью приготовил все, что нужно для мытья пленника.       — Сейчас вытащу, — Заганос взяв нечто похожее на мазь, протер ей свои руки и одним быстрым, но ловким резким движением достал предмет, до этого причинявший Луису адскую боль.       Уретральный стимулятор из драгоценного металла был в крови, кровь тонкой струйкой прыснула наружу в момент извлечения. Чему Заганос был слегка и даже неприятно удивлен.       — Не думал, что будет так, — признался, будто бы даже извиняясь, но министр был уверен в ту секунду, что ему только так показалось.       — Теперь придется вводить его еще раз, только обмазанного специальным заживляющим средством. Министр сильно вздрогнул, прикрывая лицо рукой.       — Неужто так страшно? Ладно, не буду его больше на тебе использовать, только не вздумай реветь. Ты же всё-таки мужчина, да и, к тому же, значительно старше меня. — Заганос замолчал и немного отвел взгляд.       «Зачем я только это сказал?! Разница в возрасте не играет для меня никакой роли. Тем более, я сам виноват, что был столь опрометчив и неосторожен».       Лицо министра исказила ничем не прикрытая ненависть, он явно готов был ответить на это, чем-то очень обидным, тем, что могло задеть Заганоса, причем довольно серьезно. Но не стал так поступать, очевидно — в его душе уже поселился страх. Позорный страх наказания, свойственный людям, оказывающимся в подобном положении.       — Я удивлён, неужто больше не будет никаких выпадов с твоей стороны в мой адрес? — Заганос приступил к мытью, делая все с показным пренебрежением, грубо, жестко, можно даже сказать издевательски. — Но я буду даже скучать по твоей бунтующей натуре. Хотя, предупреждаю − повод чтобы тебя наказать, я всегда найду. Ты ведь это и сам понимаешь, я ведь прав? Так что, можешь особо не усердствовать, я привык видеть твои ходы, предугадывать твои действия и хитрости.       Молчишь?! Ну что же, возможно так даже лучше. Мы займемся этим чуть позже. Когда ты уже будешь лежать на моей кровати.       Впрочем, сейчас, переходим к самому интересному, — Заганос перевернул министра, положив грудью на гладкую удобную поверхность, сделав так, чтобы спина и зад пленника стали доступны. Кровавые полосы от свежих ударов на бледной коже смотрелись немного пугающе, уж слишком сильно они кровоточили.       Заганос провел мягкой белой тканью с раствором по, в тот же миг сильно напрягшейся спине министра, пленник начал дергаться от боли и едва слышно застонал, крепко прижимая ладонь к собственному рту. И он опять плакал.       — Убери руку! — холодно приказал Заганос. — Ты знаешь, я хочу слышать твой голос, каким бы отвратительным он не был. Министр медлил, Заганос продолжал промывать раны с весьма необычным рвением, начав надавливать на повреждения сильнее положенного. Тело министра разом пронзили боль и страх, он быстро убрал руку. Теперь у Заганоса снова появилась возможность не просто видеть насколько министру плохо, но и даже слышать его севший голос.       — Молодец, всегда бы так. Мне надо сделать тебя послушным. И я пойду на всё чтобы достигнуть этой цели, не сомневайся.       Окончив промывать его тело снаружи, Заганос решил заняться внутренними повреждениями. Смазанные специальным раствором пальцы, без проблем вошли внутрь. Резь от этого была ужасная, лицо министра исказило страдание. Заганосу даже стало его слегка жаль. Странно, разве раньше он испытывал к нему нечто подобное? В любом случае, он просто продолжил делать то, что делал, углубляя проникновение, задевая простату, проникая глубже.       Внутри всё разрывало от боли, министр удивлялся как это он до сих пор не потерял сознание. Впрочем, это был совсем не выход, Заганос бы быстро привел его в чувства. Он думал лишь об одном — когда его мучения, наконец, прекратятся.       Кажется, под конец, Луис уже второй раз за сегодня потерял сознание. Заганос думал его ударить, но не стал, сам не понимая причину. Впрочем, он уже почти закончил. Хорошенько вытерев обмякшее тело, завернув в чистый плед, Заганос отнес министра обратно в спальню. Теперь оставалось только смазать все повреждения, чтобы пленник не окочурился до завтра. Конечно же, Заганос не нежничал, невероятная боль заставила министра очнуться.       — Я почти закончил. Ты всё «проспал». Мне бы следовало тебя за это наказать… − перепуганное лицо министра стало весьма эмоционально. Заганос, лицезря такую реакцию, издевательски сообщил:       — Но отложим наказание на завтра, − и с неким прискорбием добавил:       — Сейчас, то, что я придумал с тобой сделать, тебя бы попросту убило. Уже поздно. Пожалуй, пришла пора дать твоему телу восстановиться хотя бы немного. − Заганос вновь распластал и приковал министра к кровати.       — Встать ты всё равно не в состоянии. Но я не хочу, чтобы ты пробовал его достать, − сухо объяснил свои действия Заганос.       Под бедрами министра оказалась та самая подушка, только запачканную кровью наволочку поменяли слуги пока их не было в комнате, как, впрочем, и все постельное белье.       В следующий миг дикая боль снова охватила тело пленника, очень обильно смазанный заживляющей мазью дилдо невероятно сильно давил на поврежденные стенки ануса.       — Лежи смирно и не дергайся, иначе…тебе же хуже! — угрожающе предупредил Заганос. Потом присел на кровать, внимательно наблюдая за дёргающимся от боли и страха министром.       — Ты так дрожишь… Замерз или это у тебя из-за страха? — Заганос издевательски задал этот вопрос. Министр пытался не встречаться с Заганосом взглядом и игнорировал только что сказанное им.       — Когда я спрашиваю, ты должен отвечать, — Заганос схватил его за подбородок, приподнимая так, чтобы смотреть глаза в глаза. Ничего кроме страха, слез и ненависти он в них не увидел.       «Даже не намека на покорность, как же он меня раздражает! И что бы я не делал, его непомерная гордость и самомнение остаются при нём. Как бы сильно я его не унижал, он продолжает надеяться, что когда-нибудь всё измениться, и он сможет вернуться в свой чёртов Балт-рейн. Неужто не понимает, насколько это неразумно! Тем более, я бы ни за что не отпустил столь опасного врага для только что мною созданной Турецкой империи.       Уверен, он давно мечтает о реванше. Желает мне за всё отомстить, оттого ему и трудно мириться с нынешним положением дел, как на карте Румерианы, так и в его жизни».       На этот раз Заганос его всё-таки ударил министра, продолжая придерживать за подбородок, чтобы видеть все его эмоции. Ударил туда, куда лучше было бы не бить, ведь последствия могли стать весьма серьёзными. Но недопустимые эмоции снова завладели разумом турецкого султана.       Слёзы выступили из глаз министра, тонкими ручейками, падая на щеки. На лице вмиг отразились все краски, от испытанной только что боли. «Если б у него случился разрыв, то я сразу бы это увидел», − успокоил себя Заганос, чтобы не думать испытывать даже намека на угрызения совести.       Дилдо, подтолкнутый ударом, как Заганос и рассчитывал, вошел до конца, задевая простату, с силой на нее надавливая.       — Какой ты, однако, забавный, министр. Ты, как я посмотрю, уже настолько отчаялся, что даже перестал молить меня о пощаде, или отговаривать сделать с тобой что-нибудь неприятное. Быстро же ты сдался. Но, знаешь, мне это даже нравится.       Министр ему ничего не ответил. Всё, когда-либо сказанное в этой «пыточной» − бывшей роскошной спальне турецкого султана, Заганос использовал против него, прибегая к различного рода сексуальным «играм». Но и за молчание, как Заганос только что это продемонстрировал, он намерен сурово наказывать несчастного пленника. Своего рода цугцванг для министра, при котором любой ход «игрока» ведёт к ухудшению позиции.       Заганос продолжал мастерски изображать равнодушие, но также он понимал, что ещё немного такой игры, и первым сдаться он сам. Но даже если так, это точно случится не сегодня. Все мысли Заганоса так или иначе сводились к одному человеку. Он слишком много о нем думал, часто старался представить его рядом с собой. Оттого ли так больно виделось разочарование, что подобным грезам никогда не суждено сбыться?       «Полежи пока так, мой драгоценный трофей войны. Той войны, которую ты и начал, той войны которой я обязан своим возвышением. Ты, должно быть, сейчас себя ненавидишь за свою фатальную оплошность и теперешнюю слабость. Но ненависть ко мне, конечно, сильнее. Разве не этого я так долго добивался, обходясь с тобой самым жестоким образом? Только вот, уже всё давно идёт в разрез с моим изначальным планом, я похоже переигрываю, и что мне на самом деле перестало нравиться — никак не могу остановиться».       — Вернусь нескоро. Можешь пока хорошенько подумать над своим поведением. Иначе, будет только хуже − это я тебе гарантирую.       Заганос, наконец, отпустил подбородок министра. Тот выдохнул с облегчением. Озлобленные, ненавидящие и угрожающие расправой фиалкового цвета глаза его пугали как ничто другое. Суровый взгляд султана можно было сравнить только с тем новейшим оружием массового поражения, которое недавно стали применять турки, обеспечив себе победу в Великой Румелианской войне.       Уходя, Заганос не мог не взглянуть на министра, отвернувшего от него голову, насколько позволяло это сделать его связанное положение. Заганос узнавал эти звуки — министр Луис плакал, пытаясь сдержаться, но судя по всему — снова безуспешно.       Большое окно, находившееся недалеко от двери, было приоткрыто, и ветер время от времени колыхал довольно темные, увесистые шторы.       «Сквозняк, он может заболеть лежа так, как я его оставил − совсем обнаженным». Султан подошел к окну, плотно закрывая оконную створку. И снова, но с каким-то странным чувством, колыхнувшим душу, посмотрел на министра. «Вернусь раньше, чем изначально планировал» — так решил Заганос, осторожно прикрыв за собой дверь, покидая большую, роскошно обставленную комнату, которая некогда служила ему самому спальней. Но теперь, здесь он предпочитает развлекаться с пленником.       «Пусть теперь он играет по моим правилам», − этот выбор не принес радости, но Заганос ничего не мог поделать с собственной гордостью, и той сильной злостью, возникшей лишь потому, что премьер-министр враждебного Турции Балт-рейна, оказавшись в его руках, посмел снова бросить ему вызов».