Медный купорос

***

      Бесчисленные шаги по плитке, слишком шумные разговоры и стоящий в дверях больницы Чонгук, который так до конца и не понял, как решился сюда прийти. Он делал новые шаги в сторону ресепшена, чтобы узнать номер палаты, и крепко сжимал кулаки, пытаясь отстранить от себя воспоминания о событии, произошедшем в этом самом здании. Чонгук не хотел видеть перед глазами яркий свет, просачивающийся через прикрытые от боли глаза. Он не хотел снова ощущать даже в мыслях свое тело бесчувственным куском мяса. Только никто его не спрашивал хочет он этого или нет. Все образы годовой давности обрушились на открытые тело и разум, пригвождая к земле, из-за чего каждый новый шаг давался все тяжелее и тяжелее.       — Чем я могу Вам помочь?       За стойкой молоденькая белокурая девушка, печатающая что-то на компьютере, вежливо улыбнулась подошедшему молодому человеку. Его глаза бегали по всем поверхностям, а в горле пересохло.       — Пак Чимин, — прокашлявшись, начал он, — мне нужно узнать, в какой он палате.       Чонгук смотрел в сторону длинного коридора, уходящего вглубь больницы.       — А Вы кем ему являетесь?       — Коллегой.       Сотни палат, дверей и окон, которые слышали крики и молитвы, видели боль и слезы. Рассекая по коридору, Чонгук все это чувствовал, ведь среди них были и его собственные.       Зайти в нужную палату оказалось самым сложным. Вот они: двери, ручка, табличка с нужным именем. Только многомесячный холод, исходивший от Чонгука к этому человеку, теперь замораживал его самого. Так просто зайти к другу, которого перестал считать кем-то нужным для себя, было неправильно. Но Чонгук хотел доказать в первую очередь самому себе, что в нем до сих пор осталось то, что так ценил Намджун.       Медленно открывая дверь, парень услышал знакомый мягкий голос Чимина, перекликающийся с тонким женским. Они бурно что-то обсуждали и через секунду засмеялись, из-за чего Чонгук почувствовал себя еще гаже. Наплевав на рамки приличия, он открыл дверь полностью и зашел внутрь. Палата была небольшая, светлая. Чонгук сразу заприметил тарелку с фруктами на столе и букет полевых цветов. В воздухе витал запах сладких духов.       — Чонгук? — Чимин смотрел так, будто увидел призрака. Видимо, увидеть Чонгука он и не надеялся.       Парень лежал на больничной койке, а прямо на нем сидела девушка в стерильной шапочке на черных вьющихся волосах.       — Я пойду работать, — медсестра в салатовом халате, который закасался на ягодицах, поднялась с кровати пациента и, поклонившись Чонгуку, со смущенной улыбкой выбежала из палаты.       Чонгук сразу прикрыл дверь, ограждая их двоих от всего мира. Напряжение накрыло с головой, казалось, что в комнате стало темно, а свет был лишь между ними. Чимин перевел взгляд на кресло, стоящее рядом со стеной, и Чонгук, правильно поняв намек, сел в него.       С чего обычно начинают разговор люди, которые после крепкой и долгой дружбы не общались почти полгода?       — Зачем пришел? — Чимин всегда говорил прямо в лоб, это было одним из его качеств, которые Чонгук уважал.       Младший посмотрел в окно, откинувшись на спинку кресла, и открыл рот, чтобы ответить, но Чимин продолжил.       — Спасибо, что хотя бы через неделю, — добавил иронично.       Чонгук кусал щеку изнутри и не мог сказать ни слова. Внутри все пересохло. Чимин смотрел так остро, что с каждой секундой становилось дерьмовее. Слова, которые Чонгук тогда сказал Хосоку, крутились в голове, скребя по коже. Такая боль, когда твое внутреннее Я начинает смотреть на все другими глазами, принимая новые образы и указывая на то, каким же ты был долбоебом.       — Мне жаль, что с тобой такое случилось, — парень посмотрел прямо на бывшего друга и сразу отвернулся, наткнувшись на пронзительный взгляд карих глаз.       — Дерьмо случается, ты это знаешь, как никто другой, Чонгук, — потупив взгляд вниз, ответил Чимин. И да, парень прекрасно удостоверился в этом, и, как от этого больно, он буквально чувствовал кожей.       Чимин осмотрел свою руку, обездвиженную гипсом, и усмехнулся. С ним произошла ситуация, которую не отнести к приятным. Двое полицейских встретили парня в двух метрах от его дома. По веселым глазам и ходьбе он понял, что доебаться они захотят. Одно неправильное слово и Чимина повалили на землю. Забавно, что самыми жестокими людьми становятся те, кто считает себя особенным.       — Я не знал, что ты приходил ко мне, — Чонгук не мог подобрать слова, говорил тихо, боясь, что его услышат и обнародуют подноготную. Чимин закусил пухлую нижнюю губу и посмотрел на друга.       — Так поступают друзья, я не мог оставить тебя одного.       «А я оставил, да?» — подумал Чонгук. Он знал, что прийти и начать говорить будет тяжело, но на такое напряжение он не рассчитывал.       — Как ты сам? — спустя пять минут тишины в ответ спросил Чимин, а потом повел бровями, вспомнив все прошлые ответы на этот вопрос.       После пробуждения у Чонгука было четыре этапа: отрицание, гнев, депрессия, из которой иногда кажется, что он не вышел, и принятие. Только принял он все слишком близко к себе, закрылся и перестал общаться со всеми, кроме Хосока, который его впустил в свой дом. Чимина Чонгук вычеркнул из своей жизни одним из первых, потому что тот всеми силами хотел быть рядом, оказывая поддержку, которая Чонгуку на тот момент не сдалась.       — Я пробую, — парень начал неуверенно, сомневаясь в своих же словах, — начать жить. Помогаю Хосоку-хену с мастерской, выполняю заказы.       Чонгук теребил пальцы и смотрел на свои ноги, чувствуя нервозность от разговора. Раньше они вдвоем проводили уйму времени вместе, а сейчас выдавать что-то о себе было тяжело, будто за плечами не было трехлетней дружбы.       — Я рад, — Чимин улыбнулся.       — Видел, какую детку закадрил? — парень указал головой в сторону двери и гордо сел, расправив плечи.       — Хорошенькая, — ответил Чонгук и, всеми силами стараясь заставить себя это сделать, улыбнулся кончиками губ.       Около тридцати минут парни сидели в палате, изредка окунаясь в тишину. Чимин старался бодро рассказывать о своих романтических похождениях в больнице, замечая хмурый взгляд.       Мягкий голос Чимина возвращал в прошлое, туда, где трое друзей сидели у Хосока, слушая непопулярную, но не менее хорошую музыку, где три бутылки пива соприкасались в звонких объятьях, где Чимин безостановочно рассказывал истории, а Хосок и Чонгук подстёбывали его, смеясь с каждого слова. Первым всегда уходил Чимин со словами: «Мне хватит, иначе влюблюсь в кого-нибудь по дороге домой». Хосок оставался убирать пустые бутылки и остатки от закусок, а Чонгук садился в такси и ехал к своему близкому другу и преподавателю. И чем больше парень слушал, тем больнее становилось, ведь по его вине это прошлое никогда не станет настоящим или будущим.

***

      Прохожие всегда проходят мимо, поэтому таковыми и являются. Для каждого из них остальные — пылинки, не требующие внимания. Молодой парень стоял на остановке и был безумно рад тому, что всем на всех плевать. Он смотрел на проезжающие мимо машины и старался сливаться с серостью города.       Зайдя в автобус, он сел в самый конец, наклонив голову так, чтобы лица совсем не было видно. Назойливая реклама, шумные школьники, недовольная женщина и дремлющий старик. Все настолько банально, будто жизнь совсем не изменилась, будто ничего плохого не произошло.       Чонгук ехал к Тэхену. Он не знал, ждет тот его или нет, но понимал, что единственное место, где он сейчас хочет быть, — это рядом с ним.

***

      Непроизвольные мысли всегда находились рядом, создавая пытку. От них никак нельзя было избавиться, только скрыться на время. А убежище у каждого было своё.       Чонгук стоял возле двери уже несколько минут, ожидая, пока ее откроют, но в ответ на звонок слышал лишь тишину. Он провел рукой по волосам, меж пальцев пропуская угольные пряди, и, замерев взглядом на черной витиеватой ручке, дернул ее и самовольно открыл дверь.       Со дня последней встречи с Тэхеном прошло три дня, которые казались вечностью, когда парень ступал по белому мрамору. Чонгук всматривался в голые стены и делал неторопливые шаги, отдающиеся тягучим шепотом по всей комнате. Тэхена нигде не было, без него дом начал ощущаться по-другому. Осматривая каждый сантиметр, казалось, незнакомой комнаты, Чонгук остановился напротив лестницы. Отражающийся от белых поверхностей свет слепил, выжигая память, а одиноко стоящий рояль навевал образы. Не чувствовалось никаких признаков того, что здесь кто-либо жил: стерильно чисто и не тронуто. Тихо.       Опустившись глазами туда, где тем вечером нашел сидящего в темноте Тэхена, Чонгук замер. Сказанные слова и ныне нашептывались на ухо, а прикосновения осязались кожей. Прикусив щеку изнутри, парень посмотрел наверх, куда ведет лестница, и занервничал. Он чувствовал, что нарушит личное пространство, если поднимется, но этого почему-то и хотелось. Он поднялся на одну ступеньку и крепко взялся за перила, будто боясь упасть.       Тишина снова разбавилась глухими шагами.       Глаза парня окунулись во мрак. Завешанные шторы погружали комнату на втором этаже в полную противоположность. Лишь слабый рассеивающийся свет расстилался на полу возле лестницы. Казалось, что здесь было еще тише.       Чонгук осмотрел комнату, заметив, что она чуть меньше первого этажа, но занимает почти весь второй. Он сделал несколько шагов вперед, пытаясь не издать ни звука. Глаза начали понемногу привыкать, и парень заметил очертания большого журнального столика без ножек, который перетекал в колонну, за ней пара окон, прикрытых плотными шторами, а чуть правее находилась большая кровать, которая привлекла все его внимание. Он отчетливо видел силуэт, укрытый одеялом, отчего не мог пошевелиться. В тот же момент Чонгук почувствовал себя вором, пытающимся забрать что-то личное, и быстрее захотел спуститься обратно вниз.       Он развернулся…       — Чонгу? — хриплый голос возбудил волну мурашек.       … но не сделал ни шага.       Проглотив вязкую слюну и почувствовав, как от этого дернулся кадык, Чонгук повернулся обратно к кровати.       — Прости, я не должен был, — начал он оправдываться, а в ответ получил тишину.       Тэхена почти не было видно, только легкое копошение на кровати доносилось до ушей. Чонгук чувствовал, как повлажнели от нервов ладони.       — Не извиняйся, — Тэхен поднялся, оперевшись на локти, а потом положил голову на плечо, — необычно видеть тебя с утра рядом с моей кроватью.       — Уже обед, — усмехнулся Чонгук, слыша заспанный голос. А через секунду в голове против его воли пролетела двусмысленность сказанной Тэхеном фразы.       — Раскроешь шторы?       — Хорошо.       Чонгук шел к окнам и отчетливо слышал знакомый терпкий запах. Резко дернув ткань в сторону, он поднял в воздух бесконечное количество пылинок, парящих в лучах солнца, а когда снова посмотрел на Тэхена, замер, увидев до невозможности растрепанные платиновые волосы, зажмуренные от яркого света глаза и острые ключицы, оставленные на обозрение чужим глазам.       — Хорошо… — откинувшись обратно на постель, Тэхен всем телом потянулся, вытягиваясь в тонкую струнку, а Чонгук успел заметить высунувшиеся на секунду из-под одеяла стопы. Спустя минуту Тэхен снова поднялся, приняв сидячее положение, и прошелся языком по губам, осматривая Чонгука с ног до головы. Гость, засмотревшись на обнаженную грудь, и не заметил улыбки на чужих губах.       — Подождешь меня внизу? Мне нужно принять душ и одеться, — пробормотал Тэхен и попробовал левой рукой уложить непослушные пряди. Он выглядел необычно. Немного медлительный, заспанный и, возможно, настоящий.       Чонгук лишь заторможено махнул пару раз головой, перед тем, как направиться обратно к лестнице.

***

      Кем Чонгук позиционировал Ким Тэхена? Возможно, своим маленьким оазисом посреди огромной пустыни, которую он собственноручно наполнил песком, или незваным смерчем, потревоженным его глухую деревню. Чонгук смотрел на спускающегося к нему Тэхена и не знал этого, он чувствовал руку на своем плече и не разбирался в этом, он смотрел в игривые карамельные глаза и увязал. К Тэхену хотелось так же тянуться, как и бежать от него, не оборачиваясь. Но, кажется, именно поэтому он и приходил. Любимец риска, опасности.       Сидя за барной стойкой, Чонгук наблюдал за готовящим себе кофе Тэхеном. Его выделяющиеся лопатки, спрятанные белой хлопковой майкой, вздрагивали с каждым движением, вьющиеся влажные волосы ниспадали на плечи. Шлейф от геля для душа разнесся по всей кухне. Тэхен молчал, не оборачивался, будто забыв о своем спонтанном госте. Именно ради этой безмятежности Чонгук и пришел сюда.       — Я чувствую, как ты думаешь, — раздался глубокий голос.       Чонгук помнил о договоре, который они заключили, но сейчас хотелось о нем забыть.       — Тебе надо помазать руку заживляющим кремом, — произнес он последнее, о чем думал в тот момент. Тэхен развернулся к нему и положил руки на столешницу, немного наклонившись вперед.       — Ты ведь это сделаешь?       Что в Тэхене было такого особенного, что Чонгук не мог сопротивляться. Он шел, когда его звали, покорялся глубокому голосу, выполняя то, что от него хотят. Можно ли было остановить это? Чонгук думал, что да, в любой момент он сможет затормозить.       — Да, если нужно, — парень отвел взгляд, делая вид, что заинтересован в интерьере, хотя в нем не было ничего уникального. Чонгук не знал, сколько раз он уже был в этом доме, но ему казалось, что он его уже выучил весь, стараясь не смотреть постоянно на Тэхена. Но вот сам Тэхен нависал над ним своим взглядом, не переставая. И сейчас, наблюдая за отвернувшемся Чонгуком, пианист приблизился еще ближе.       — Я думал, что ты считаешь меня очень красивым, — улыбаясь, сказал он.       — Я не отрекаюсь от своих слов, — Чонгук посмотрел на хозяина дома снова.       — Тогда почему отворачиваешься? — его глаза играли искорками.       — А я должен постоянно смотреть на тебя? — съязвил Чонгук такой наглости. От Тэхена исходила игривость, и он не понимал, с чем это связано.       — Не осилишь? — Тэхен наклонил голову набок, и это одна из привычек, которую успел заметить Чонгук. Он стиснул зубы, слегка надув губы, из-за чего Тэхен заулыбался еще сильнее.       Вызов брошен, и кто такой Чонгук, если не примет его.       — Проверим, — откинулся обратно Тэхен и сделал несколько шагов в сторону, наблюдая за глазами парня, а они следовали, не отрываясь. Он двигался медленно, грациозно, обходя столешницу, на которой осталась пачка зернового кофе. Заходя за спину своего гостя, Тэхен внимательно держался за взгляд парня, которому пришлось повернуться всем корпусом, следуя за объектом спора.       — У тебя отлично получается, — Тэхен не переставал улыбаться, остановившись прямо напротив ног своего гостя, от чего одна из них начала нервно дергаться. В руках пианиста оказалась мазь, которую Чонгук купил в аптеке.       Какие-то неровные вспышки и всплески разошлись по всему телу, когда Тэхен не торопясь начал опускаться прямо перед ним, не разрывая взгляда. Оказавшись на полу, спрятанные домашними штанами колени почувствовали холод.       — Я хочу снова сыграть для тебя, — произнес тягуче Тэхен, поднимая руку вверх, — снимешь мне повязку?       Чонгук неотрывно смотрел сверху вниз, пытаясь сдерживать каждую мысль. Не важно: хорошую или плохую, ведь любая в тот момент горела красным.       Широко распахнутые глаза Тэхена завораживали, а его тело, которое было видно среди расставленных ног, бросало в холодный пот. Чонгук взял забинтованную руку в свою, продолжая смотреть в карамельные зеркала, и начал разматывать ткань. Бросив использованный бинт на пол, Чонгук принял из рук мазь. Он нанес на ладонь немного бесцветной субстанции и указательным пальцем аккуратно начал водить по бордовым полосам.       — Твои руки дрожат, — произнес Тэхен, — не волнуйся.       — Я не волнуюсь, — Чонгук ускорил свои действия и отпустил чужую кисть.       — Тебя мое положение так будоражит?       — Ты весь, — честно ответил Чонгук, все еще выполняя условие. Он не видел смысла врать, тем более самому себе.       — Ты такой скромный, — взгляд Тэхена изменился, — пойдем.       Он положил руки на колени парня, поднимаясь на ноги, а потом взял Чонгука за руку и повел за собой.       Открыв крышку рояля, Тэхен потянул парня к себе и надавил на плечи, усаживая на банкетку.       — Что ты делаешь? — Чонгук неловко прошелся взглядом по клавишам, а потом вернулся к Тэхену.       — Расставь ноги, — во взгляде пианиста застыл приказ.       — Зачем? — Чонгук нахмурил брови, посмотрев на свои ноги, а потом дернулся, когда вместо ответа на бедрах оказались чужие ладони.       — Сделать это мне? — платиновые пряди пощекотали шею. Тэхен чувствовал напряженные мышцы под собой и старался не сжимать их сильнее, но, когда Чонгук все же начал расставлять ноги шире, не удержался, впившись в них ноготками. Убедившись, что места теперь на банкетке достаточно, он обогнул парня и сел прямо меж его бедер.       — Я долго думал, как будет тебе удобнее слушать, и этот вариант мне понравился больше всего, — Тэхен посмотрел за свое плечо, заправляя светлую прядь себе за ухо.       Чонгук убрал руки назад, боясь дотронуться до пианиста, и расставил ноги еще шире, чтобы соприкасаться телами минимально. Проведя ладонью вдоль клавиш, Тэхен замер на малой октаве.       — Сегодня такое яркое солнце, я чувствую его тепло, — невзначай произнес он, посмотрев в окно. Чонгук посмотрел туда же, но яркие звонкие ноты, будто перекатываясь в руках сияющими бусинами, наполнили всю комнату, и, кажется, всего его. Плечо Тэхена поднималось немного вверх, являясь эхом, плавно парящей, словно волна над роялем, руки. Когда Тэхен добавил вторую, светлая мелодия тонкими звоночками окунула комнату во что-то новое, солнечное, живое. Повторяющиеся восьмые сплетались в одно целое, оседая приятным осадком на все поверхности, окрашивая их в разные цвета радуги. Утяжеленная аккордами мелодия полилась от струн, и пианист приблизился к груди Чонгука, чувствуя тепло, но тот этого даже не заметил, вслушиваясь в еще более светлую партию, которая извивалась оживленным смехом в быстрых пальцах Тэхена, перекатившись веским сочетанием шестнадцатых и восьмой. Пианист начал почти незаметно качаться из стороны в сторону, улыбаясь своим мыслям, как и Чонгук, который почувствовал легкость рядом с ним. Выразительные созвучия перемешивались с тоненькими язычками лучезарной композиции, создавая задорную мелодию, и парень прикрыл глаза, ощущая легкость и детскую беззаботность. Из головы ушли все мысли, обернувшись солнечными зайчиками, которые прыгали вокруг Чонгука и Тэхена, улыбающегося своей необычной улыбкой.       Мелодия стала немного спокойной, задорность уступила место вязкости, но, вместе с тем, порой пытаясь занять собой опять главную позицию, будто птица, пытающаяся взлететь, время от времени делая новые попытки. Звонкие ноты снова и снова вплетались в тягучий ритм переливающихся восьмых, но в итоге и последняя из них потухла, после чего все началось сначала.       Снова послышались густые переливы от клавиш, на которые Тэхен нажимал лишь одной левой рукой, пока правая опустилась на бедро ничего не подозревающего слушателя и начала подниматься вверх по жесткой ткани вместе с мелодией, но только Чонгук это почувствовал, пианист быстро ее убрал, снова начав играть двумя руками.       Тонкие пальцы скакали по клавишам, как маленькие кролики на лужайке, и Тэхен начал подпевать бархатным мурлыканьем, вызывая волну мурашек по телу Чонгука, который, приоткрыв рот, смотрел на него. Тэхен, будто почувствовав на себе взгляд, повернулся головой к парню, посмотрев ему прямо в глаза, не переставая играть. Заметив лицо, полное замешательства, пианист засмеялся звонким смехом и развернулся обратно к роялю, продолжая ласкать своими длинными пальцами музыкальный инструмент, который за несколько дней успел соскучиться по своему хозяину.       — Тебе нравится эта мелодия? — тонкие ноты продолжали наполнять всю комнату, и к ним добавился глубокий голос Тэхена.       — Необычная для тебя, — ответил Чонгук.       — А какая для меня обычная? — кисти пианиста перемещались вдоль клавиш, мелодия переливалась восьмыми и поднимала настроение им обоим.       — Я не знаю, — начал мямлить Чонгук, — не такая живая.       После этих слов пальцы Тэхена замерли, так и не нажав на две черные клавиши и одну белую. Он развернулся корпусом к своему гостю, а Чонгук чуть не упал с банкетки, но его удержали холодные руки.       — Ты удивишься, если услышишь мою любимую, — Тэхен говорил серьезно, осматривая лицо парня: глаза, скулы, губы — с некой взволнованностью.       — Я хотел бы, — Чонгук так же смотрел в ответ, очарованный атмосферой легкости и некого счастья.       Тэхен вдохнул воздух, пахший Чонгуком, и развернулся обратно к роялю.       — Что-то в ней меня цепляет, но сколько бы раз не играл ее, я не могу понять что, — сказал он, прежде чем пальцы правой руки дотронулись нот второй октавы.       Словно бутон алой розы, ноты распустились нежными лепестками, открывая Чонгуку трепетную мелодию. Он посмотрел за плечо Тэхена и увидел, как длинные тонкие пальцы правой руки почти невесомо укалывали клавиши, после чего, пальцы левой сразу же, будто извиняясь, гладили их. С началом каждого нового такта, левая кисть опускалась на белые клавиши, напоминая воздушное перо. Немного волнующая композиция в руках пианиста, как и все предыдущие, мягкой дымкой заполнила комнату, погружая в себя полностью.       Мелодия отличалась некой проникновенностью, ноты переливались между собой, словно искорки, освещенные лучами солнца, и каждая дополняла мелодию, создавая неповторимый букет. Однако партии, кажущиеся светлыми, заканчивались чем-то тоскливым, будто в них проскальзывали некогда счастливые воспоминания, которые в последующем только ими и остались. Чонгук не заметил, как положил свою голову на чужое плечо, застыв взглядом на утонченных руках Тэхена, завораживающим танцем парящих над белоснежными клавишами. Вдруг среди хрупких переливов начали проскальзывать шестнадцатые, как разноцветные колибри, пролетающие перед глазами. Ловкие пальцы умудрялись за мгновение обласкивать множество нот, отчего Чонгук задержал от восхищения дыхание. Каждое нажатие голых стоп на педали сопровождались певучим эхом звучных нот, окутывающих все тело в приятную негу. Парень прикрыл глаза, чувствуя вибрацию от мелодии и сразу же ощущая секундное прикосновение к своей щеке мягких подушечек пальцев. В тот же миг Чонгук перестал слышать мелодию, полностью подчиняя свое сознание неожиданному в своих действиях Тэхену.       Пустые прикосновения кожи с кожей навсегда остаются лишь в том моменте. Их не уносят с собой в будущее, не засыпают с ними в обнимку, в них не вкладывают что-то особое, поэтому они никому не нужны. Пустое таким и остается, только всегда ли является оно таковым. Может ли прикосновение, в какое по определению не было вложено ни малейшего смысла, стать самым значимым? Определенно, да, и не самая ли это грустная вещь в этом мире?       Он не услышал, как мелодия превратилась из чуткости к каждой ноте во что-то более тяжелое и плачущее. Чонгук не заметил, как Тэхен сосредоточился, не заметил внезапных вскриков нот, но ощутил тягучую боль, исходившую от рояля. Более сильное нажатие на клавиши представляло мелодию в новом свете, все обернулось более порывистым и волнительным. Аккорды отрезвляющими пощечинами возвращали обратно, туда, откуда он пытался выбраться, но теперь он понимал, что находится там не один. Тэхен вместе с ним. Его напряженное тело выдавало это: педали вжимали в пол с большей силой, а руки опускались на трепетный ранее инструмент остервенений, заставляя чувственную мелодию литься по выступившим венам. Последний аккорд, отразившийся криком, и голова закружилась в невероятной мелодии, являющейся коктейлем из проникновенности, тоски и забытых чувств, которые все вместе окутывали с ног до головы, заставляя все тело дрожать и покрываться мелкими мурашками. Трельные созвучия, добавляли волшебства в тяжелые ноты, пока руки Тэхена перемещались с октавы на октаву, выжимая из рояля последнее. Чонгук перестал дышать, будто оказавшись совсем в другом мире. В мире, который наполнен чувствами, отражающимися в музыке.       Некогда знакомая хрупкая мелодия перемешалась с требовательными аккордами, создавая что-то невообразимое, и Чонгук почувствовал, как банкетка, на которой сидели они оба, начала трепыхаться от того, как тело Тэхена с каждым тактом подрывалось вперед. Он, не думая, обхватил талию пианиста обоими руками, почувствовав ими неровное дыхание и напряженный пресс, а своей грудью — взмокшую спину. Все мысли улетучились, вытесненные грациозной игрой. Музыка утягивала так же, как и карамельные глаза, и, кажется, две эти вещи могли стать самым рисковым наркотиком для Чонгука.       Перелив восьмых, как легкий взмах крыла, вернул мелодию в хрупкую и чувственную с каждой нотой композицию, оставившую после взволнованной себя лишь осадок. Некогда напряженные пальцы пианиста снова стали свободными перьями, опускающимися на белые клавиши и создающими нечто плавное и тоскливое. Воспоминания остались всего лишь воспоминаниями, а боль будет всего лишь напоминать о них.       Тэхен наклонил голову ближе к роялю, чтобы прочувствовать последние секунды жизни композиции, которая заканчивала свой рассказ. Он последний раз дотронулся до клавиш подушечками пальцев, продолжая удерживать ноту, нажимая на педаль, а потом отпуская ее, оставив после себя пустоту.       — Как она называется? — разрушил Чонгук тишину.       — Медный купорос, — послышался хриплый тихий голос.       — Научи меня ей.       — Научить? — Тэхен, удерживаемый в крепких руках, повернулся к своему слушателю, и Чонгук заметил след от одинокой слезы, скатившейся по правой щеке.