Глава 10
15 октября 2020 г., 01:00
***
«Ты у меня такой хороший мальчик, я горжусь тобой», — он всегда слышал эти слова перед сном. Мягкий звонкий голос посещал его, когда глаза были уже закрыты, а все тело окунулось в мягкость постели. Колкий аромат духов окутывал мальчика, полностью обращая все переживания и страхи в пыль. «Мамочка, как прошел твой день?» — этот вопрос каждый раз окутывал ее теплом и уютом. Она ложилась рядом с хрупким телом, спрятанным под одеялом, и начинала свой рассказ. «Сегодня мы ходили в ботанический сад. Солнце светило так ярко, что приходилось сильно-сильно щуриться, — пропуская сквозь пальцы темные пряди сына, отвечала она и улыбалась. — Мы видели так много красивых цветов». Такие рассказы всегда заставляли ее грустить. Работая учителем, все свое время она тратила на чужих детей, не оставляя и крупицы ускользающего на своего сына. «Мамочка, а когда мы с тобой пойдем гулять?» — вопрос, который постоянно оставался с ответом: «Скоро, любимый». И только аромат духов мамы окутывал тело мальчика, напоминая о тех мгновениях в тумане, когда ее теплая грудь была рядом. Непричастность к жизни семьи было главным качеством отца Чонгука. По рассказам мамы, он был исследователем и бороздил морские просторы всего мира, посему не мог навещать сына, лишь отправляя из года в год небольшую открытку, на которой кривым почерком было написано поздравление. Всегда разное. Но больше всего мальчику запомнились маленькие наброски, украшающие сложенный лист бумаги. Разные завитки из бесконечных линий, которые образовывали узоры похожие на зверей, птиц или людей. Маленький Чонгук любил водить пальцем по этим неровным линиям, тем самым будто чувствуя связь с отцом. Маму мальчик любил просить рассказывать истории про его приключения, долгое время веря, что все рассказанное перед сном — правда. Он с упоением слушал родной голос, а перед глазами сам по себе появлялся образ моряка, смотрящего на морскую гладь. Во дворе дети часто любили хвастаться своими родителями, выясняя, чей папа лучше. У одного мальчика папа был полицейским, у другого — врачом, а у Чонгука — пожизненно заключенным. Только об этом не знал он сам, но знали все в округе. «Мамочка, расскажи мне еще про папины приключения». Ей приходилось врать, ведь так принято. Сын не должен был знать, что его отец сидит за распространение героина, в результате чего умерла восьмилетняя девочка. Ей вкололи дозу, чтобы узнать достоверность товара, прямо на его глазах. Он не повел и бровью, когда она забилась в конвульсиях, поскольку принял сам и чувствовал себя вне всех земных бед. Когда судья вынес вердикт, ему было двадцать три года, его будущей невесте — девятнадцать. Она хранила под сердцем зарождающуюся жизнь, пока ее первую любовь уводили из зала суда. Навестить его она так и не решилась. Закончив университет, девушка начала работать по семь дней в неделю, чтобы прокормить сына, а отец так и не узнал, что им является. «Я рассказывала тебе историю, как твой папа спас в своем плавании людей, умирающих от голода?» — начинала она свою очередную ложь, смотря в искрящиеся от восторженности детские глаза. Но после, не раз слыша, как Чонгук во дворе гордо рассказывал эти же истории своим друзьям, она истерично плакала в подушку, держа в руках «Двадцать тысяч лье под водой» и не понимая, за что ее судьба так поступила с ней. «А расскажи мне еще, каким он был», — он не понимал, как после таких вопросов, сердце мамы начинало болеть, поэтому, лишь открыв рот, ждал новые истории. Мальчики любят истории, особенно, когда главный герой в них — их папа. Дети имеют свойство выбирать себе идеал, которому они будут подражать. Это может быть далекий человек или близкий. У кого-то это знаменитый певец, у кого-то — актер или писатель. Кто-то выбирает себе мальчишку со двора, а кто-то — серийного убийцу. И все эти идеалы так же имели своих. Бесконечная цепочка. Для Чонгука идеалом была его бабушка — статная, сильная женщина, управляющая музыкальной школой. Её одновременно боялись и уважали все сотрудники и ученики. Она проводила с мальчишкой почти все время, при нем же ругая его мать за легкомысленность и блудливость. Однако он долгое время не понимал этих слов. Сама женщина умела играть на нескольких музыкальных инструментах. Ее скрипка пленяла слух своим чистым, но очень идеальным звуком, будто смычок держал компьютер, не имеющий чувств. Однако клавиши рояля прикосновения ее любили. Еще тогда Чонгук понял, что невозможно одну и ту же мелодию сыграть на рояле одинаково. «Бабушка, ты такая красивая!» — сказал один раз мальчик, от чего женщина засмеялась звонким смехом, чем удивила всех вокруг. «И ты в меня такой же красивый», — взлохматила она внуку волосы и дальше продолжила урок. Бабушка Чонгука была молодой, свою дочь она родила в том же возрасте, и поэтому воспитывала внука как сына. В музыкальной школе они всегда ходили вдвоем, серьезная женщина в бархатном платье и маленький хвостик следом за ней, держащий в руках ослика, который подходил по цвету к платью. «Сегодня мы с тобой вместе будем принимать экзамен у моих учеников, Чонгу», — сказала однажды она мальчику, надевая на него красивые брюки и белую рубашку с бабочкой. В тот день Чонгук с таким восторженным взглядом смотрел на детей, что после, чуть отсидев положенное время, подбежал к бабушке со словами: «Научи меня играть на пианино тоже». Они занимались каждую пятницу, оставаясь в музыкальной школе до тех пор, пока Чонгук не начинал засыпать на клавишах. А потом они приходили домой, и он с еще большим восторгом рассказывал своей уставшей маме о том, что, наконец, смог выучить новую мелодию. Эта высокая женщина, шаги которой сопровождались стуком каблуков и которая всегда была с укладкой черных, как смоль, волос на бок, была незаменимой для мальчишки, росшего без отца и фактически без матери. Он видел ее, как только просыпался, бабушка каждое утро дотрагивалась до его маленького лба своими холодными ладонями, пытаясь разбудить, и прощался с ней перед сном, когда закрывал глаза. «Чонгу, сколько цветов у радуги?» — как-то раз они вдвоем лежали на лужайке за школой, обвив ноги друг друга, и рассматривали пушистые облака. «Я не помню», — улыбался мальчик в ответ. «Давай посчитаем, ты знаешь считалочку?» «Знаю! Каждый охотник желает знать, где сидит фазан!» — слишком громко прокричал Чонгук, а потом засмеялся таким же звонким смехом, как и его бабушка. «Так сколько цветов, Чонгу?» «Семь!» «А где еще ты эту цифру встречал?» — продолжала спрашивать женщина, нюхая сорванный цветок. «Семь нот! Есть семь нот! Бабушка!» — смеялся Чонгук, а потом радостно качался по траве. «Молодец, наши уроки проходят не зря», — поднялась женщина с земли и недовольно осмотрела рубашку внука, которая теперь была вся в зеленых пятнах. Проводить время с внуком было фейерверком из цветов для ее замкнутой в сером ящике жизни. Никогда не показывая это, внутри она каждый раз вздрагивала от счастья рядом с этим неугомонным мальчишкой, который был всем и даже большим, чем дочь. Тем не менее, их радуга продлилась недолго. Внезапный приступ, скорая помощь, скорбное лицо мамы и все понимающее, но сухое лицо мальчика. Инсульт в столь молодом возрасте редкость, и повезет тем, кто его переживет. Маленький Чонгук часто приходил к бабушке в больницу, держа в тайне, что начал самостоятельно разучивать небольшую композицию, ноты которой нашел у женщины в столе. Она говорила, что обязательно послушает, как только выздоровеет, а мальчик верил. До последнего. «Чонгук, ты сделал уроки?» «Нет, мамочка, я учу песенку для бабушки, она поправится и обязательно послушает, как я научился играть!» Сказал бы кто-нибудь ему, что время шло на дни и что он даже не успеет доучить. Вместе с множеством скрытых болезней инсульт победил. Невыносимо сильная женщина боролась до конца, до своего конца, так и не услышав выступления своего мальчика. Так и не увидев трясущихся от переживаний маленьких пальчиков на белых клавишах. Бабушка для Чонгука была всем, и если родные родители были фантомами, то Она — лучиком света. Это был человек, который растил его великодушным и ярким огоньком, какой никогда не должен был потухнуть. «Ты должен сам управлять своей судьбой. Никто не может повлиять на твою жизнь, кроме тебя самого», — постоянно твердила бабушка маленькому Чонгуку, в чем очень сильно ошибалась, как понял он теперь.***
Хосок снова и снова набирал номер, измеряя шагами улицу, но женским электронным голосом продолжало повторяться "Абонент временно недоступен". Уже было поздно, он опять задержался на работе, не желая возвращаться домой как модно дольше, но небольшая надежда, что Чонгук мог быть уже там не позволяла сидеть на месте. — Черт! Яркие вспышки от фар проезжающих машин кротко ослепляли и снова отпускали во тьму. Тяжелые капли дождя падали на лицо, волосы, одежду и стекали под действием силы притяжения на землю, оставляя мокрые дорожки. — Где же тебя носит, — пробормотал Хосок, открывая ключом дверь. Внутри было темно и холодно, словно в доме без стен. На самом деле, здесь было так всегда. Покрытые дешевыми обоями стены, скрипящий от каждого шага пол — Стянув с себя мокрое пальто, Хосок поежился от холода и быстрым шагом пошел на кухню включить газ, чтобы немного согреться. Синее пламя осветило комнату. Парень оперся на столешницу, прикрыл глаза и глубоко выдохнул, ощущая тепло на правой руке. Так паршиво он давно себя не чувствовал. Прошло два дня, как Чонгук не появлялся дома, два дня, как Хосок отпустил его из ресторана, поставив на первое место работу. Ему была важна эта женщина, а еще больше — ее деньги. Он усмехнулся, усаживаясь на корточки. Внутри крутилось столько мыслей, что лучшим решением было содрать себе скальп, чтобы не задумываться о каждой. Хосок вздрогнул, когда услышал вибрацию в кармане. Еще не согревшимися руками он достал старый самсунг и взглянул на экран. — Тебе разве не пора уже спать? У вас в больнице телефоны не забирают после отбоя? — Что с голосом? — спросил Чимин, грустно усмехнувшись. Он сидел в коридоре и смотрел на единственный светлый островок в конце коридора, где сидели медсестры. — А что, хриплю? — Ага, а еще ты уставший. — Конечно, куда мне до вас отдыхающих, — съязвил, — только приехал домой. Чонгука до сих пор нет. Хосок знал, что про Чонгука не спрашивали, но не мог молчать. Думал, что его отсутствие так же всех беспокоило, хоть за последние дни и понял, что это не так. Все будто выдохли, когда на одну проблему стало меньше. — Он обязательно вернется, — раздалось по ту сторону. Такое шаткое, будто подуй и оно развалится. «Все наладится», «все будет хорошо» — такие же бесполезные слова, и все это знали, но продолжали говорить друг другу, чтобы поддержать видимость надежды. Хосок включил громкую связь и положил телефон на стол, а сам направился к выключателю. — Зачем ты позвонил? — тишину раздавили шаги мокрых ботинок по плитке. Чимин вздохнул, наблюдая за еще одним пациентом, который направлялся с пачкой сигарет в комнату для курящих. — Меня выписывают через неделю. Я сразу возвращаюсь на работу. — Нет, — категорично ответил Хосок, стоя возле дверного проема рядом с выключателем и смотря в окно, так и не включив свет. Проезжающие машины раз за разом тонкой полосой освещали комнату и самого парня, на секунду его ослепляя. — Почему? — Тебе нужно восстанавливаться, — в голосе звучала сталь. — А тебе нужна помощь, — парировал Чимин. — Я не один, справлюсь. — Вы похожи с ним, два упертых барана. Чимин рассердился и это было слышно. Он злился часто и не умел это скрывать. Любил казаться добродушным и позитивным, но любая мелочь могла вывести на совсем не светлые эмоции. — Чимин, я все сказал, — Хосок перевел стеклянный взгляд на светящийся телефон и наконец-то включил свет. — Доброй ночи, — кинул напоследок младший и отключился, оставляя друга наедине со своими мыслями, которые уже тянулись наружу, чтобы разорвать. А он был к ним готов. Отсутствие Чонгука пугало, хоть Хосок старался этого и не показывать. За все годы их дружбы они ни разу серьезно не ругались, Чонгук ни разу не отключал свой телефон в попытках избежать старшего. Они всегда мирились, не доходя до края, потому что знали, что переступи за него, останутся одни. Спускаясь в гараж, внутри парня схоронилась надежда, что Чонгук уже спит на своем диване, а его телефон просто разрядился, как бывает у всех обычных людей, но, только открыв дверь, Хосок наткнулся лишь на холод, застывшую тишину и прозрачную темноту, пропускающую все кусочки света. Страх, что между ними что-то изменилось, поглощал как болото. Ступая по гаражу, Хосок осматривал место, куда поселил лучшего друга, и сжимал кулаки. В голове не было ни одной мысли, куда Чонгук мог пойти. Год назад младший оборвал все связи, оставил съемную квартиру квартиру, выкинул ключи от дома родителей и навсегда забыл дорогу к дому Намджуна. Только Хосок был уверен, что Чонгук не желал делить свои чувства с кем-либо и выбрал сесть в баре и напиться до беспамятства. Самонадеянный, гордый и упрямый. Чонгуку не к кому было идти, кроме Хосока, ведь только ему Чонгук доверял себя. И тогда, год назад, Чонгук рассказал всю правду лишь своему хену, веря, что найдет в нем поддержку и в чем совершенно не ошибся. Хосок прошел к дивану и лег на него, укладывая голову на жесткую подушку. Именно в этом месте Чонгук топил себя в боли, и именно эта подушка получила столько ударов в порыве ярости, что не сосчитать.***
Легкие касания к шее, переходящие на плечи и дальше по спине. Чонгук спал крепко, отчего эти нарушения личных границ совсем не ощущал. Тонкие пальцы умело поглаживали изгибы на теле, а воздушная белая ткань рубашки невинно касалась чужой оголенной кожи. Шелк переливался на солнце, как снег, так идеально вписываясь в белоснежный интерьер. Холодными ладонями Тэхен нетерпеливо очерчивал неподвижное тело, а на его губах появлялась воодушевленная улыбка от случайных мурашек на чужой коже. Тэхен сидел на коленях рядом со спящим гостем и совершенно не стеснялся своих действий. Пока Чонгук спал, он мог делать все, о чем так мечтал по ночам. Почти все. Смотря на темноволосого парня, лежащего с голым торсом прямо перед ним, Тэхен еле мог сдерживать восторг. Чонгук с первых секунд стал для него запретным плодом, который так хотелось попробовать. Такой скрытный, но одновременно лежащий, как на ладони. Смотреть на спящего парня стало для Тэхена позорным увлечением, а прикасаться к нему — удовольствием. Хозяин дома продолжал вести рукой все дальше и дальше, будто ощупывая неизведанные владения, и подстраивал свое дыхание под дыхание Чонгука. Но ладонь резко прекратила движение, когда Тэхен заметил одну маленькую родинку на самой границе с нижним бельем. В ту же секунду он поклялся себе, что обязательно обведет ее языком и сделает это так, что Чонгук заноет от того, как ему будет хотеться продолжения. Пианист чуть высунул кончик языка, ведя им по нижней пухлой губе, и поднимал взгляд обратно на умиротворенное лицо парня, но увидел открытые глаза, направленные прямо на него в ответ. — Я разбудил тебя? — улыбнулся Тэхен, укладывая голову рядом на диван и не разрывая взгляд. — Да, — хриплым голосом ответил Чонгук. Его глаза казались затуманенными и неясными, будто он не понимал, что сейчас происходит. — Я хотел, — Тэхен заулыбался еще шире, отчего появилась та квадратная улыбка, которую Чонгук увидел в их первую встречу. Заметив замершее дыхание Чонгука, Тэхен приблизился к его уху и прошептал: — Не бойся, я всего лишь оберегал твой сон. Так хотелось укусить или лизнуть, но Тэхен одернул себя мыслями, что еще рано. Хоть время и поджимало, Тэхен шагал едва ощутимыми, но точными шагами, будто был сапером, одно неловкое движение… — Пойду приготовлю завтрак. Чонгук прикрыл глаза, вдыхая вязкий аромат мускари, и, открыв, увидел, как Тэхен направился на кухню, светясь в лучах солнца. «Прекрасный». В голове было пусто, будто после урагана. На секунду стало холодно, отчего Чонгук накинул на плечи плюшевый плед. Их встреча с Тэхеном два дня назад для него оказалась целым испытанием. Он презирал себя, что как облезлый щенок пришел на чужой порог и начал скрестись в дверь. Выход в свет вернул на землю, на свое место. Чонгук вообразил себя несчастным героем романа, а по существу был жалким подобием, закрывшимся от всех и вся. Мысль пойти обратно к Тэхену пришла Чонгуку спонтанно. Невообразимо, как человек так легко мог влиять на другого, но Тэхен это делал. Рядом с ним Чонгуку хотелось дышать, хоть за это его и заживо съедала совесть. Одно имя постоянно напоминало ему о прошлом, и именно оно криком слышалось в голове, когда взгляд цеплялся за пианиста. Чонгук не до конца понимал, что случилось с ним пару дней назад. Как тело снова привело его к этому белоснежному дому, но за все эти дни он ни разу не пожалел об этом. Тэхен не спрашивал, просто впустил обратно, словно в убежище от сгорающего в боли мира. Музыка снова взяла в свои плен, но не та, что разрывала все внутренности и подавляла мысли, а растворяющая в себе, прямо, как в детстве. — Если ты снова пролежишь весь день на диване, не уделяя мне внимания, я выставлю тебя за дверь, — раздался игривый голос. Чонгук повернулся на живот, а подбородок уложил на подушку. Хозяин дома продолжил готовить завтрак, бормоча себе под нос мелодию, что было для Чонгука непривычно. Он, не переставая, смотрел на Тэхена, размышляя о том, что не знает о нем совсем ничего. Имя, фамилия, адрес и номер телефона — единственное, в чем он был уверен. Но с каких пор Чонгук начал задумываться об этом. Мысли о Тэхене все чаще начали посещать его захудалое сознание, порой, вытесняя все то, что парень бережно хранил, чему так же трепетно отдавался, позволяя тянуть себя на дно. И из-за этого он чувствовал себя предателем. — Ты давно тут живешь? — к своему удивлению Чонгук задал этот вопрос, и сразу пожалел, когда Тэхен поднял голову. Платиновые волосы еще больше начали переливаться, превращая пианиста в бриллиант. — Два месяца, — ответил Тэхен, всматриваясь в лицо гостя, — а для чего ты это спрашиваешь? Чонгук опустил лицо в подушку. Он не хотел это говорить, хотел вырвать себе язык, чтобы не раскрывать себя, но что-то шло не так. — Я запутался. Связь между прошлым и настоящим иногда сводит с ума. Хочется бежать без оглядки, не зная, будет ли впереди тупик. — Мне помочь тебе? Бежать без раздумий о будущем и остановится только тогда, когда пути дальше нет. Ведь впереди только прошлое. — Нет, я хочу напиться. Глаза Чонгука застали врасплох, и в Тэхене проскользнула беспомощность. Что подразумевали под собой красивые глаза. Возможно невероятного цвета радужка и особые разрез, но нет. На самом деле красивые глаза те, в которых мерцали звезды и плясал озорной огонек. И эти глаза были по-настоящему уродливы. — Могу предложить Чембертин Гранд Крю 1990 года, — хриплый голос доводил до мурашек. — Мне нельзя пить. — Но ты хочешь, — Тэхен наклонил голову, всматриваясь в красивое лицо. Чонгук выглядел не выспавшимся, но не менее притягательным от этого. Обойдя стол, Тэхен, как снежный барс, медленно стал подходить к Чонгуку, вслушиваясь в каждое слово. — Я не могу делать все, что мне хочется, — смотрел Чонгук на приближающегося Тэхена, — Совесть съедает меня изнутри, что бы я не делал, — он говорил это тихо, а его губы почти не двигались, — она заполняет каждую клетку и атом моего тела, полностью управляет моими мыслями. — Время почти остановилось. — Это невыносимо. Я больше не могу. В гараже никогда не было часов, иначе бы Чонгук сошел с ума, наблюдая за стрелкой, которая замирает каждую секунду на часы. — А у меня никого нет, с кем бы я мог это разделить. Парень осмотрел свои венистые руки, вспоминая, как они прикасались к любимому, и заглушено сказал: — Я эгоист, решивший, что справлюсь сам. — Но не справился, — тихо произнес, наконец, Тэхен, до этого момента выслушивая и не перебивая человека, который окончательно затерялся в себе. Лица обоих теперь находились напротив. — И поэтому пришел к первому человеку, о котором подумал, — продолжил Чонгук. — Ты можешь жить у меня, пока тебе не станет легче, — холодные ладони прикоснулись к чужим, обволакивая их, — только откройся мне. — Голос Тэхена был глубокий, как Марианская впадина, и если бы не упрямство, Чонгук бы с удовольствием мог в нем утонуть. — Я не могу. Парень в ответ сжал ладони пианиста, пытаясь согреть. Они были холодные, как две льдинки. — И почему же? Смотреть на Тэхена, держать его за руку, видеть в его глазах нечто непонятное и открывать себя, Чонгук был не готов. Быть с кем-то настолько близко, чтобы говорить о себе настоящем, ощущалось как нож в спину самому себе. Если и падать вниз, то только с тем, кого любишь, а Тэхена он в этой роли видеть боялся. — Ты не мой любимый, — так просто ответил он, опустив голову на их сжатые руки. Тэхен замер, все отлично понимая. Раз Чонгук не раскрывается ему, значит, есть тот, кому он это делает. — А где он? Там, откуда дороги никогда не было. И всему виной одно неправильное движение. Ненавидел он себя за это? Несомненно. — В гробу. Из-за меня. Глоток вязкой слюны и болезненное прошлое, соединенные между собой цепью, которая имела два конца, а Чонгуку стоило лишь отпустить свой. Только чем сильнее она впивалась в кожу, тем крепче он держался за этот обжигающий уголек. Красочные пейзажи перед глазами проходили через зрачок и становились черно-белыми, туманными и жалкими. Страстная музыка закручивалась в нечто посредственное и меланхоличное. И всему виной был этот уголек, который одним мазком зачеркнул все то яркое, что было в маленьком мальчике, знающем все цвета радуги
