Медный купорос

***

      Острый взгляд, полный презрения, который сопровождал постоянно, стоило молодому пианисту сделать хоть один неверный шаг, прямо сейчас был не тем, что хотел видеть перед собой Ким Тэхен. Он оставил совершенно беспомощного Чонгу одного в ванной ради него и уже заранее жалел о потраченном времени.       Достав белый пушистый халат, Тэхен накинул его поверх голого мокрого тела и, пройдя мимо Юнги, начал спускаться по лестнице, слыша, как до сих пор наполняется водой джакузи. Однако заметив, что мужчина не идет за ним, он обернулся.       Юнги смотрел на него сверху вниз, скрестив руки чуть ниже груди. Он молчаливо ждал и дождался, когда еще горячие от воды ладони Тэхена взяли его и повели вниз по лестнице.       — Какого черта тут происходит? — процедив сквозь зубы, спросил Юнги, только он ступил на пол.       — Говори тише, он может услышать, — ответил Тэхен, продолжая свой путь к кухне.       — Мне насрать? — раскинул мужчина руки. Он говорил все так же громко, за что получил холодный взгляд.       — Я тебя прошу, — прошептал Тэхен.       Тишина, окружающая Юнги, заглушала злостный стук сердца, которое было ранено сотнями мелких осколков. Хотелось разнести весь дом и сломать этот гребаный рояль, который каждый раз мозолил глаза, напоминая о прошлом.       — Я звонил тебе и писал, но ты, видимо, слишком занят своим новым увлечением. Надеешься, что, причинив боль ему, облегчишь свою? Тэхен, ты заигрался, — с каждым словом голос Юнги становился громче, а его глаза все больше излучали гнев и боль — убийственный коктейль, которым так любил напиваться Тэхен.       — Я просил тебя быть тише! — Тэхен резко развернулся и закрыл ладонью Юнги рот.       — Ты жалок сейчас больше, чем я, — тихо ответил он, смотря в глаза напротив, — не веди себя так, чтобы я начинал жалеть обо всем, что рассказал тебе.       Юнги медленно убрал чужую руку от своего рта и прислонил к щеке.       — Прости, когда я увидел тебя сверху на нем, у меня снесло крышу.       Он остыл так быстро, что пианиста это напугало. Все, что он натворил с ним, его пугало.       — Я ничего не могу с этим сделать, не я в этом виноват, — врал Тэхен, смотря на столь нежного Юнги.       — Уйди, пока Чонгук не вышел из ванны, — говорил он шепотом.       — Я знаю, что к тебе приезжал Тассна, — слова, режущие острее ножа, а имя, которое высечено на душе. Холодная волна окутала тело, совершенно выводя из колеи и принося ужасный контраст после горячего тела Чонгука.       — Откуда?       — Мне позвонила Дао, — ответил Юнги, на что получил такое редкое для Тэхена молчание.       — Ты объяснишь мне, что твой муж хотел от тебя? У вас, вроде, договор.       В голосе Юнги чувствовалась сталь, а Тэхен чувствовал, как режется об нее.       — Черт, Тэхен, не молчи!       Но вместо ответа, парень резко повернул голову на лестницу, услышав шаги на втором этаже.       — Приходи вечером, я все объясню, — попросил пианист.       Он повел Юнги к выходу, постоянно оборачиваясь на лестницу. Сердце начинало колотиться.       — Я приду, и ты мне расскажешь все до последней буквы, — говорил строго мужчина, пристально смотря на хозяина дома.       — Клянусь, — сказал Тэхен, прислушиваясь ко всем звукам, — теперь уйди.       — До вечера, — Юнги не собирался уходить быстро, он хотел, чтобы Чонгук его увидел, хотел, чтобы тот знал о его существовании.       — До вечера, — Тэхен закрыл дверь прямо за секунду до того, как увидел спускающегося в белом халате Чонгука. Казалось, что время остановилось.       — Ты говорил, что вернешься ко мне, — сказал глухо Чонгук, задержавшись посреди лестницы. Его волосы были мокрые, и капли воды с прядей стекали по коже прямо на белый мрамор.       Когда-нибудь Тэхен действительно пожалеет о том, что он делает, но точно не сегодня. Сегодня лишь он, Чонгук и белые клавиши рояля.       Ничего не отвечая, пианист пошел к парню. Он ступал босыми ногами по ледяному полу, желая окунуться в горячие объятия. Ускорив шаг на лестнице, Тэхен подошел к Чонгуку, заглянул в его опущенные глаза и обнял за плечи, через секунду ощутив чужие руки на своей талии.       — Можно я просто сыграю для тебя? — проговорил Тэхен куда-то в шею.       — Да, — ответил Чонгук, не задавая лишних вопросов.       Он видел, что Тэхен разговаривал с другим мужчиной, он видел незнакомые грустные глаза, но не сказал об этом и слова, ведь их личное никогда не обсуждалось. Однако сейчас ему было до чертиков интересно узнать, кто тот мужчина, но он молчал, боясь своего голоса. Чонгук не верил себе и своим мыслям, не понимал, как это могло произойти. Он всегда старался держаться подальше, прикрыв весь интерес безразличием, лишь бы пианист не был ближе к его телу и душе. Только, похоже, эта система дала сбой, Тэхен начал переходить черту, а Чонгук резко стал не против.

***

      Равнодушие к событиям, которые сопровождали Чонгука все полгода, стало таким обыденным и привычным, что, казалось, он перестал чувствовать все, кроме пустоты и боли. Столько несказанных слов поддержки, признаний и прощений. Он жил в своем мире, забыв, что раньше существовал другой.       Приехав после Тэхена обратно в мастерскую, Чонгук совершенно безэмоционально принял тот факт, что Чимин должен прибыть с Соджуном с минуты на минуту. Внутри от мыслей лишь кольнул укол прошлого, но на большее он способен не был.       «Продолжать плыть, — говорил Чонгук себе, смотря на настенные часы в кабинете Хосока, — но как?»       Когда он говорил Тэхену, что попробует, то не думал, что это будет так сложно. Рядом с ним Чонгук чувствовал, что может все, но стоило перестать слышать запах снежного мускари, как все рвение сразу тонуло в болоте неразборчивых желаний.       — Чонгук, ты где? — крикнул Хосок снаружи, на что парень обернулся.       Ничего не отвечая, Чонгук положил руки в карманы и пошел к другу, оставив идущие часы одних, так и не решив проблему, как пойти вперед вместе с ними.       Он обошелся без куртки, когда вышел вместе со старшим на улицу. Знакомый Опель Астра припарковался прямо напротив входа, ослепив двух парней.       Чонгук видел Чимина, казалось, вечность назад, хоть и прошла всего пара недель. И сейчас, когда Чимин вышел из машины, парень понял, насколько его бывшему другу было все это время больно быть одному. Это отражалось в его взгляде, когда Чимин вылез из машины и мельком посмотрел на бывшего друга.       Хосок первым пошел обнимать Чимина, закрыв Чонгуку вид на его глаза. Переведя внимание на яркий фонарь, парень решил откинуть все мысли, которые ему не нравились.       — Не волнуйся, даже с одной работающей рукой будешь пахать, как надо, — услышал слова и смех Соджуна Чонгук и медленно перевел на коллег взгляд.       — Не представляю, как вы справлялись без меня, — закатил глаза в ответ Чимин и звонко засмеялся.       Слышать его смех и видеть, наконец-то, улыбку было чем-то странным, но еще страннее было то, что раньше именно Чонгук был зачастую их причиной.       — Давайте быстрее в мастерскую, там у нас для тебя сюрприз, — Хосок похлопал парня по плечу и пошел вперед, обойдя застывшего на месте Чонгука.       — Надеюсь, сюрприз сорокаградусный, — Чимин крикнул вдогонку уходящему Хосоку, на что тот показал знак «Окей», прищурив один глаз, и зашел в здание.       — Я нормально припаркуюсь и к вам, — сказал Соджун, садясь в машину, — без меня не начинать.       Звук двигателя разнесся по улице, машина уехала. Чимин стоял все на том же месте, а Чонгук делал вид, что остался один.       — Похолодало с того времени, как я последний раз был на улице, — проговорил Чимин, подойдя к Чонгуку ближе. Он начал тоже смотреть на свет фонаря, пытаясь понять в тот момент бывшего друга, но не увидел ничего, кроме ветки дерева, тревожно покачивающейся на ветру.       Чонгук молчал, продолжая прятаться глубоко в себе. Их разговор в больнице был первым шагом, но дальше парень не заходил, боялся оступиться. Некогда безопасный путь рядом с Чимином стал для него минным полем, идти по которому не хотелось.       — Не верю, что все это произошло со мной, — снова произнес Чимин будто не в пустоту, — теперь я тебя понимаю. Мы всегда думаем, что это обойдет нас, не тронет. Это будет с кем-то другим, но не с нами, но это ложь. Мы не привилегированны, мы все одинаковы.       Чимин окатил взглядом рядом стоящего парня и достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Прикрывшись ладонью, он закурил, и Чонгук увидел тонкую струю дыма, медленно ускользающую в небо.        — Я наблюдал за тобой и не догадывался, каково это: чувствовать себя опустошенным из-за своей же ошибки, но теперь я знаю, — продолжил Чимин.       — Из-за своей ошибки пострадал ты сам, из-за моей — другой человек. Это разное, — перебил его Чонгук, разворачиваясь к мастерской.       — Твою мать, Чонгук! В больнице же все было нормально! Что нашло на тебя опять? — Чимин повысил голос и со злости кинул недокуренную сигарету на асфальт. Чонгук остановился.       Как у него получалось это раньше? Что он говорил, что люди улыбались его словам? Почему сейчас он приносил лишь боль?       — Ты никогда не поймешь меня, — произнес Чонгук, — пока не убьешь своего близкого человека.       Чимин знал эту историю, знал причину и итог, но почему-то слова, сказанные ему в ответ Чонгуком, вызвали гнев.       — Не надо обесценивать чужие проблемы за счет своих. Мне тоже было плохо, когда я лежал с поломанной рукой и кожей, на которой не оставили и живого места. Мне тоже было плохо, Чонгук, возможно, не так, как тебе, но это не значит, что твоя боль важнее моей.       — Твои чувства мне не так важны, — ответил коротко парень и пошел обратно, дав понять Чимину, что попытки вернуть былое кажутся ему бессмысленными.       Звон бутылок для начала, неловкая тишина до разогрева. Раньше это было так банально и обыденно, что работало на автомате. Теперь Чонгук сидел и смотрел на темное пенистое и не понимал, что с ним делать. Осушить бокал? Но ему не хотелось и капли. В чем дело? Он не знал сам.       Задорный смех за столом, как раскаты грома, раздавался где-то вдали, но глушил все вокруг. Все будто происходило по ту сторону стекла, и, чтобы его разбить, нужна была сила и храбрость, но все это он оставил за рулем своей машины, когда в последний раз решил превысить скорость.       — И сколько раз она оставалась у тебя на ночь? — спросил Соджун уже весь красный, то ли от смеха, то ли от выпитого алкоголя.       Музыка перебивала разговор и с каждый разом становилась все громче, полностью не уступая повышению градуса выпивки.       — Около трех раз, — Чимин наклонился к нему ближе, будто пытаясь сказать самую большую тайну. Только его похождения никогда не были тайной, Чимин любил рассказывать о своих страстных ночах каждому, а в первую очередь всегда Чонгуку. Чимин помнил об этом, так же как и сам Чонгук, поэтому они в ту же секунду посмотрели друг на друга и сразу отвели взгляды.       — Парни, а знаете что? — наклонился к центру стола Чимин, и Соджун последовал за ним, случайно обронив уже пустую зеленую бутылку.       Хосок взглянул на Чонгука, который тихо сидел напротив, откинувшись на спинку старого кресла. Он смотрел куда-то вниз, держал свою не начатую бутылку пива, когда парни уже перешли на соджу, и медленно шевелил губами. Однако старший видел, что взгляд его был не таким, как раньше. Чонгук был не с ними, он был с кем-то другим, и точно не в себе.       — Мне надоело говорить про себя, хочу слушать про вас! — громко сказал Чимин, заплетающимся языком. — Давай, Хосок-хен, выкладывай все про расширение, я тут работаю все-таки, блять!       — Чимин-а, может тебе уже хватит? — серьезно спросил Хосок.       — Брось, мы выпили совсем чуть-чуть. Я давно не чувствовал себя таким живым, как сейчас.       Все эти разговоры, запах алкоголя, музыка — были ничем для Чонгука. Он не хотел находиться там. Все его мысли были об одном — о Тэхене.       Мелодия «Медного купороса», которую играл для него пианист днем, снова и снова напоминала о себе, когда пальцы правой руки непроизвольно начинали парить в воздухе, будто нажимая на клавиши. Он представлял, что играет ее вместе с ним. Легкая и такая полюбившаяся, она окружала все вокруг и напоминала о светловолосом хозяине дома.       Однако иногда внутри становилось жарко, ведь перед глазами снова представали белая рубашка и штаны, медленно становящиеся прозрачными под водой. Тело Тэхена, которое Чонгук старался не разглядывать, без его спроса запечатлелось в памяти и выгравировалось на подкорке. За десять минут принятия ванны он испытал столько разных чувств, что теперь не знал, правильные ли были они.       Чонгук много раз думал, все ли правильно он делал, позволяя Тэхену брать над собой верх, в прямом и переносном смысле этого слова. Ведь пианист действительно сидел сегодня на его бедрах, и это было настолько верно и безупречно, как ужасно и ошибочно.       Это хотелось повторить, но Чонгук боялся, что может зайти далеко, хотя в какие-то минуты ему этого и хотелось.       Все мысли обрушились, только парень почувствовал вибрацию в кармане. Он надеялся, что это Тэхён, он хотел этого, поэтому в ту же секунду достал телефон и нажал на экран, чтобы увидеть уведомление.       Намджун: «Здравствуйте, Чонгук».       Намджун: «Может Вы забыли, но та вещь до сих пор лежит у меня».       Намджун: «Она Вам нужна? Вы будете ее забирать?»       Намджун: «Если нет, то я собиралась как раз выбрасывать все вещи».       Рвано, дергано, будто тупым ножом по коже. Воздуха вдруг стало мало.       — Чонгук, все в порядке? — послышался сбоку голос Хосока, а теплая ладонь дотронулась его руки.       — Да, — заикаясь, ответил младший, пряча экран телефона.       — Ты в лице так изменился, что напугал меня. Точно все нормально?       — Нормально, — парень резко поднялся и пошел на улицу, снова на холод, где, казалось, для него самое место.       Дотронувшись головой до ледяной стены, Чонгук закрыл лицо руками. Столько дней он забивал прошлое, чтобы оно вот так напомнило о себе.       Хосок выбежал вслед за ним, он аккуратно подошёл и положил руку на плечо, но тот никак не отреагировал.       — Я же вижу, что что-то случилось. Это как-то связано с твоим знакомым? — спросил старший, и никогда он ещё не был так далеко к правде.       — Я подышу воздухом и вернусь, — ответил глухо Чонгук, так и не убрав ладони от лица.       — Хорошо, жду тебя.       Хосок похлопал друга по плечу и зашел обратно в мастерскую.       Чонгук развернулся спиной к стене и сильно ударил по ней ногой, чуть не упав на колени. Злость на себя вырывалась наружу. Началось то, чего он так сильно боялся, — расплата за новые шаги.

***

      Перелив за переливом, с каждым разом делая акцент на последней ноте. Мелодия напоминала попытку взлета птенца. Он взмахивал крыльями, пытаясь с каждым разом взлететь, но опускался снова на землю, так и не начав свой полет.       Тело Тэхена вместе с этими порывами наклонялось ближе к роялю. Пианист в белом шелке своей грудью почти касался клавиш, сильнее и сильнее нажимая на них. Правая нога выжидала момент и точно не зная, но чувствуя, нажимала на педаль, вытягивая ноту во что-то томное и прекрасное. Звонкая, но и в тот же момент хрупкая, готовая разбиться мелодия заполнила весь дом. Тэхен отдавался ей без остатка, не замечая, как за ним наблюдают.       — Медный купорос, — сказал задумчиво Юнги, только клавиши отпустили пальцы Тэхена.       Пианист не взглянул на него, но снова дотронулся завораживающих клавиш второй октавы и произнес:       — Не думал, что буду ее когда-нибудь играть снова.       — Я тоже.       Тэхен поглаживал холодные клавиши и самозабвенно улыбался от воспоминаний, которые ледяными узорами овладели им всем.       — Прошло пять лет, а я до сих пор помню, как разучивал ее вместе с Мэй, — хрипло сказал Тэхен, — это много?       Юнги подошел ближе и взял пианиста за руку, чувствуя, как она замерзла. Холод в доме забирался глубоко под одежду, Тэхен же сидел в одной рубашке и штанах, будто совсем его не чувствуя.       — Ужасно мало, — ответил Юнги.       — Тогда мне простительна боль, — улыбнулся Тэхен и поднялся с банкетки.       Его легкая улыбка скрывала столько, что Юнги боялся представить.       — Хочешь вина? — закусив губу, спросил хозяин дома.       — Да, нам предстоит долгий разговор.       — Я надеялся, что ты забыл, — Тэхен усмехнулся и пошел на кухню, босыми ногами ступая по мрамору.       — Ты обещал до последней буквы, — проговорил Юнги, тяжело взглянув на воздушного пианиста.       — Я сдерживаю свое слово.       Искрящийся от света хрусталь и красное полусухое в нем — это напоминало самого Тэхена. Его хотелось испить до последней капли, оставив внутри пустоту.       Юнги сидел на диване, расставив широко ноги и держа в руке бокал. Тэхен сидел на полу рядом и держался рукой за его колено. Пианист не любил сидеть на мягком, ему казалось, что он теряет связь с миром, будто в невесомости, когда тебя ничего не держит. Пол был холодный и отрезвляющий, пока красная жидкость приносила в организм хмель.       — Зачем он приезжал? — раздался хриплый голос Юнги, после того, как он пригубил немного вина.       — Узнать, получаю ли я его письма, — рассматривая свой бокал, ответил Тэхен.       — Какие письма? — парень нахмурился и наклонился ближе к Тэхену.       — Каждый вторник ровно в семь утра и семь минут мне приходят от него письма, в которых он признается в любви. Он просит меня передумать, сожалеет о всем, что сделал.       — Ты ему веришь? — испуганно спросил Юнги, повернув голову Тэхена к себе за подбородок.       — Верю его признаниям в любви, — прикрыв глаза, ответил пианист.       — Ты забыл, что он сделал?       Парень говорил спокойно, хотя внутри бушевал ураган.       — Нет.       — Где эти письма? — Юнги встал, откинув руку в шелке, спокойно лежащую на его колене.       — Я почти все порвал, кроме последних двух, — Тэхен наслаждался вкусом любимого вина, отчего прикрыл глаза, а длинные ресницы трепетали.       — Где они? — сжав кулаки, спросил Юнги. Его злило это состояние пианиста. Его хотелось хорошенько встряхнуть, но он бы никогда себе этого не позволил.       — Наверху, в вазе, — показал рукой с бокалом в ту сторону Тэхен и откинулся головой на диван.       На всю комнату раздались тяжелые и быстрые шаги. Схватившись рукой за перила, Юнги поднимался на второй этаж, перешагивая по две ступеньки.       Его не было около десяти минут. За это время Тэхен доливал себе вино два раза, чувствуя приятную тяжесть во всем теле.       — Ты сказал, что он признается тебе в любви, просит прощения, сожалеет, — кричал Юнги, быстро спускаясь по лестнице обратно, — а тут только угрозы и варианты того, как он убьет тебя!       Тэхен молчал и ничего не отвечал, пытаясь перейти на другую сторону сознания, где его никто не найдет.       — Тэхен! — надрывал голос Юнги, возвышаясь над светловолосым пианистом. — Почему ты мне не сказал?       Тэхен поднял потяжелевшую от алкоголя голову и улыбнулся одним уголком рта.       — У нас с ним договор, ты все равно ничего не изменишь, — хриплым голосом ответил он и, схватив парня за куртку, потянул к себе за поцелуем. И как же Юнги был перед ним слаб, что сразу же ответил этому подлому порыву.       Из его руки выпали два помятых от сильной хватки письма. В одном неровным почерком было написано то, что так сильно разозлило Юнги:       «… поступок ничем не исправить, твоя обида и злость ничего не изменят, а твоя смерть тем более. Но, если ты хочешь, чтобы я сделал с тобой то же самое, что с ними, то я найду такой способ, который заставит тебя молить прекратить это. Ты будешь кричать, что любишь меня, лишь бы я перестал. Ты пожалеешь, что не остался со мной…».