Медный купорос

***

             Чонгук не думал, что доверит боль сердца малознакомому парню, а не лучшему другу.              Хосок знал обо всем: о первом выпитом алкоголе в подворотне у магазина, о первом сексуальном опыте с девушкой старше семнадцатилетнего Чонгука на шесть лет, о первой травке, которой он закинулся вместе с Чимином в клубе. Хосок знал о проколах младшего на работе, в учебе, ведь тот первым делом шел за советом к любимому хену. Чонгук рассказывал обо всем, что не посмел бы рассказать матери, но с легкостью бы поведал отцу. Именно поэтому он боялся раскрыть мысли о преподавателе, словно боясь отцовского осуждения. А несносный веселый мальчишка по соседству весь состоял из общественного осуждения. Проколотый нос, выкрашенная голубым тоником прядь и чрезмерная открытость ко всему. Выстоять перед ним было невозможно.              За последний месяц Чонгук не допускал и мысли, что доверит хоть кому-то самое сокровенное в лице Тэхена. Временами хотелось кричать о запутанности чувств и предательстве, которое он совершал, забывая Намджуна, но всегда делал это в подушку в гараже. Пытаясь избавиться от жизни до аварии, в которой светлый образ преподавателя мелькал чаще огней Сеула, Чонгук вычеркнул и Юна. Забыл о его существовании, словно вечеров в маленькой квартирке никогда не было.              Однако, Юна не просто предмет, который можно засунуть глубоко в ящик. Он вернулся в разгромленную жизнь Чонгука сам.              «Поговори со мной, как и раньше», — это означало снова начать делить душу и мысли с ним.              Делить Тэхена с ним. Был ли он готов к этому?              Тэхен был из другой реальности. Иногда Чонгука посещали мысли, существует ли Тэхен в той же реальности, где и вся его грязная явь. Или же, переходя порог белоснежного дома, он оказывался в раю.              Начать снова делиться своими чувствами с Юном означало вернуться к той жизни. Хотел ли Чонгук снова быть собой или же хотел быть тем, кем его сделало его прошлое?              Чонгук смотрел на свои ладони, крепко удерживаемые ладонями Юна, и понимал, что сил держать все в себе больше нет.              — Я влюблен, — начал Чонгук тихо, не отрывая взгляда от бледных вен на своих руках. В висках сильно пульсировало.              Боль съедала его по крупицам. Шанс получить облегчение пришло внезапно, а Чонгук был слишком слаб, чтобы не поддаться ему.              — Эта любовь тянет меня вперед, — говорил он хриплым голосом, — дарит счастье. Только боюсь, меня бросили, а я лишь жду момента, когда пущусь из последних сил к нему. Я жалок, слаб и зависим, как никогда.              Юна почувствовал, как крепко Чонгук сжал его пальцы, хоть и выглядел до боли слабым.              — Блять, — всхлипнул парень, — как же я хочу увидеть его.              Чонгук помнил свои слова, брошенные закрытой двери, и тешился той неуверенностью в сообщениях Тэхена, которую надумал себе сам.              — Он должен сказать мне это все глаза в глаза, и только тогда я поверю.              Чонгук говорил это на последнем издыхании. От переизбытка чувств и нехватки кислорода от сдавленных повязкой ребер, тело начинало слабеть. Чонгук двигался сегодня слишком много.              — Чонгук, — Юна выпутался из ослабевшей хватки и схватил лицо парня, приподняв его. В ответ посмотрели темные потухающие глаза. — Я уверен, что тебя ждут там так же сильно, — проглотив слюну, ответил Юна. — Выздоравливай скорее, чтобы увидеть его как можно быстрее.              Минутой ранее взгляд Юна был наполнен грустью, сейчас же в них отражалась боль Чонгука, которую тот чувствовал даже при взмахе ресниц.              — А если я ошибаюсь? — боясь этих мыслей, спросил Чонгук шепотом.              Юна ни разу не видел такого сломленного человека вживую. Он отказывался верить, что это тот самый Чонгук, который два года назад забегал к нему в квартиру в одних боксерах, не стесняясь бабушки, и тащил его к себе.              «Мне не терпится тебе рассказать, поэтому я сразу из душа», — смеясь, говорил он.              Чонгук всегда действовал напролом, а сейчас боялся сделать шаг.              — Ты точно не ошибаешься в своих чувствах, потому что они внутри тебя, — провел по чужим волосам Юна, — а это самое главное.              А в мыслях лишь подумал: «правда ли ты счастлив или просто перепрыгнул из одной ловушки в другую?»              Юна не знал, что творилось в голове у Чонгука, но после сказанных слов, на лице засыпающего парня появилась тень улыбки.              — Я очень устал, — произнес Чонгук, закрыв полностью глаза, — мне нужно поспать.              — Конечно, — усмехнулся Юна и помог парню лечь на кровать.              Он бережно укрыл его одеялом и закрыл жалюзи, чтобы дневной свет не мешал спать. Снял с вешалки свою куртку и обреченно закрыл глаза.              Покидая палату, Юна не оборачивался. Он неслышно закрыл дверь и пошел прочь, зная, что больше никогда Чонгука не увидит. Влюбленность, спрятанная все эти годы под замком, разбилась об реальность, в которой того самого Чонгука, которого он полюбил, больше не было.              

***

             — Присаживайтесь.              Хосок хмуро посмотрел на черный стул у стены, на который ему указали рукой, и, тяжело выдохнув, сел на него. Просидев три часа у юриста, меньше всего хотелось теперь сидеть и в больнице. От нервов дергался глаз, слишком много всего навалилось.              Доктор сидел в своем кресле и рассматривал бумаги, хотя глаза его замерли на одной точке. Хосок закинул ногу на ногу и хмыкнул. Этот молодой и неопытный все еще боится его, хоть главный врач и заступился.              — Поздравляю, мистер Чон, завтра я выписываю Чонгука. Осложнений нет, причин держать его под присмотром врачей больше нет, — без эмоций проговорил доктор, даже не посмотрев на собеседника.              — Спасибо, — коротко ответил Хосок.              — Но есть один момент, который бы я хотел с вами обсудить. Чонгук находится у нас уже восьмой день, — произнес мужчина, отложив бумаги, — и я кое-что заметил в его поведении за это время. В течение дня он спокойно передвигается сам по больнице, ест и набирается сил, а вот ночью с ним происходят чудеса.              — Странно от человека науки слышать слово чудеса, — повел бровью Хосок.              — Меня тревожит его повышенная температура по ночам, — взгляд доктора потяжелел.              — Так вы должны знать причину, док, — Хосок не понимал, к чему клонит это бесхарактерное недоразумение.              В кабинете натянулось молчание.              — Скажите мне, мистер Чон, — положил доктор подбородок на сложенные руки, — были ли у Чонгука за последний год проблемы с психическим здоровьем? Может он вел себя отстраненно? Начал что-то скрывать? Не знаю. Может что-то похуже? Например, депрессия, алкоголизм, попытки суицида. Было ли что-то из этого?              По спине Хосока от каждого слова шел холод. Все из перечисленного — описание жизни Чонгука за последний год.              — Многоуважаемый доктор, — усмехнулся парень, пытаясь не выдать волнение, — а какое это отношение имеет к тому, что какие-то ублюдки его избили и бросили валяться всего в крови и под снегом? Ведь разве не в этом причина всего?              Его голос становился жестким, как наждачка. Сердце билось быстрее и громче. Хосок был готов сорваться лишь из-за одного некорректного слова. Этот пацан не видел, что пережил Чонгук, и не видел, сколько он мучился, чтобы сейчас обвинять его в чем-то или вешать ярлыки, как делали другие подонки уже сотни раз.              Мужчина сверкнул глазами, чем удивил Хосока, и потянулся к папке на краю стола. Покопавшись среди бумаг, он достал историю болезни.              — Почему вы отказались от психологической помощи год назад после аварии, в которой погиб учитель Чонгука? — Хосок зря думал, что это останется в тайне.              — Преподаватель, — сжал он челюсти.              Снова это вылезло наружу. Снова в это указывают пальцем, будто это единичный случай в мире и ни с кем подобного не происходило.              — Это не играет роли, мистер Чон, — парировал врач, — прямо в больнице Чонгук совершил попытку суицида, но его во время остановили. Почему вы отказались от помощи?              Хосок сразу же подскочил со стула и подлетел к столу доктора, из-за чего мужчина отодвинулся подальше. Парень аккуратно положил ладони на столешницу и предупреждающе покосился.              — Он меня попросил об этом, — ровно сказал Хосок, возвышаясь над доктором. — Сейчас случай годовой давности не имеет к ситуации никакого отношения. Сейчас ему намного лучше, чем тогда.              Хосок выделял одно и то же слово, чтобы дать понять, что прошлое не стоит воротить. Чонгук натерпелся, хватит.              — Судя по его крикам ночью, нет, — ответил мужчина. — Ему нужна психологическая помощь. Наш психолог уже пытался поговорить с ним хотя бы пару минут, но Чонгук даже слушать не захотел. А ночью снова рыдал в подушку, что вызвало жар.              Доктор держался ровно, хоть и было видно, как его руки тряслись вместе с той ненавистной историей болезни.              — Что вы хотите от меня? — смотрел Хосок прямо в глаза.              — Он не справляется, — снова начал заикаться, — ему нужно помочь. Поговорите с ним. Думаю, вас он послушает.              — Почему вы так волнуетесь из-за этого? Вылечили и вышвырнули домой, разве не так работает наша пресловутая медицина?              Хосок прищурился и отошел от стола, сложив руки перед собой. Вид доктора вызывал жалость.              — Я врач и хочу помочь своему пациенту.              — Уже завтра он им не будет, — огрызнулся Хосок.              — Почему вы так не хотите помочь ему? — парень дернулся от резкого голоса. — Вы сами не видите, как он мучается?              Пальцы доктора вжались в кресло, когда острый взгляд прошел сквозь него и искромсал каждый орган, оставив фантомную боль.              — Вы ошибаетесь, если думаете, что я ни разу не говорил сходить ему к психологу, — Хосок четко выговаривал слова, которые тяжелыми камнями летели обратно в него и падали сверху, пытаясь задавить. — Он не слушает меня. Говорит, что справится сам.              Все воспоминания, которые когда-то были настоящим, обрушились на парня и сбили с ног. Хосок сел обратно на стул и закрыл глаза, прислушиваясь к своему внутреннему голосу «успокоиться». Он винил себя, что не смог помочь, однако каждый вечер засыпал с мыслью, позволяющей ему это сделать, что от него зависела лишь малая часть.              — Вы ошиблись тоже, когда пошли у него на поводу год назад, — произнес доктор фразу, от которой Хосок держал свой разум в миллионах километров.              — Он взрослый человек и сам должен решать, — ответил Хосок тише.              — А вы должны понимать, как эгоистично поступили, доверив в одиночку сделать выбор тому, у кого развалилась за одно мгновение вся жизнь.              

***

             Ветер развевал потрепанную челку через открытое окно. Вдыхая свежий воздух, Чонгук чувствовал запах ненавистной зимы и излюбленной свежести. Он опирался руками о подоконник, а лбом прижимался к открытой раме. Уличные фонари освещали палату, в которой за все дни побывало множество людей, но не было того, кого ожидали больше всего. Чонгук чувствовал себя на грани. Тонкий лед, который выдерживал его боль, трескался с каждым днем все больше и больше. Он напоминал паутину из надломов, посреди которой сидел Чонгук на коленях, пока его тело содрогалось, а из глаз лились обжигающие слезы. Яркая вспышка любви лишила его прошлой жизни, как и вспышка фар черного Мерседеса, чей рев двигателя унес с собой еще одну.              Чонгук завывал от тишины. Голоса, писк электроприборов, шаги — все смешалось в гулкий шум и перестало улавливаться ухом, оставив парня в вакууме. Ему не хватало музыки, композиций, сыгранных на рояле, которыми умелый пианист удерживал на плаву. Чонгук ощущал ломку без «Медного купороса», который захватывал дыхание и сразу же вдыхал жизнь.              Благодарный за спасение Чонгук не заметил, какую зависимость приобрел.              В дверь постучали, парень не оборачивался, а молча ждал, когда стук прекратится и назойливый гость войдет внутрь. Дверная ручка дернулась, Чонгук сжался в ожидании, понимая, что снова зря.              — Чонгук, ты не спишь? — заглянул Хосок в палату.              «Чудес не бывает, Чонгук», — подумал парень и еще сильнее впился пальцами в пластмассу.              — Не сплю.              — Извини, что сегодня так поздно, — Хосок закрыл за собой дверь и кинул на кресло свою куртку, — твой врач попросил зайти.              Крепко прижатые к подоконнику пальцы мерзли от холодного воздуха, Чонгук вкушал онемение, медленно ползущее по его коже вверх, и тяжело дышал, наслаждаясь колющей болью.              — Чего ты в темноте стоишь? — старший подошел к кровати и включил маленький светильник над ней.              Чонгук бездушно посмотрел на свое появившееся отражение в окне.              «Слабый никчемный идиот».              — Хорошая новость, тебя завтра выписывают, — сказал бодро Хосок и сразу же облизнулся. — Плохая новость, полиция закрыла дело, сказав, что улик нет и смысла искать тоже нет.              — Я говорил, что не следует их искать, — бросил нервно Чонгук.              Крутые тачки, дорогие костюмы и громкие слова до сих пор были перед глазами, а сдавленные бинтами ребра не давали забыть тяжелые удары по костям.              — Я думал, это твой посттравматический бред. Ты точно не помнишь, как выглядел тот, кто тебя избил? — Хосок сел в кресло, как делал это постоянно, и осмотрел друга с ног до головы. Открытого окна из-за его широкой спины он не видел.              — Я говорил, нет.              — Ладно, я это дело так не оставлю, — цокнул Хосок и закинул ногу на ногу. — А чего ты там стоишь?              Чонгук втянул в волнении живот.              — Только проснулся, дышу свежим воздухом, — ответил он, не оборачиваясь.              Тусклый свет светильника освещал лишь часть палаты, бросая на стены размытые тени. Запах лекарств въедался в нос. С коридора доносился гул пациентов и медперсонала.              — Я заеду за тобой завтра в одиннадцать, будь готов. Мне еще нужно будет снова к юристу заехать, этот долбоеб ничего толкового сегодня не сказал, а все три часа строил из себя Джозефа Джемейло, — Хосок нервно мотал ногой, пытаясь маскировать свои переживания, пробудившиеся после разговора с доктором.              Он не хотет говорить об этом с Чонгуком сразу, зная, что младший заподозрит в этом руку доктора. Надо было не спешить и действовать аккуратно. Хосок хотел помочь. У него впереди была вся ночь, чтобы обдумать нужные слова.              — Хорошо, — коротко ответил Чонгук, не услышав и половины. Одетый в одну лишь майку и спортивные штаны, он весь окоченел, но ощущал себя свободным от мыслей.              — С тобой все хорошо? — Хосок прищурился, заметив, как неподвижно стоял младший, и поежился от неприятного ощущения. — Чего тут так холодно?              Чонгук закусил губу и аккуратно прикрыл окно.              — Говорю же, свежим воздухом дышал.              

***

             Сползающий с плеч шарф развевался на ледяном ветру. Покрасневшей от мороза рукой молодой человек аккуратно уложил его на место, пока второй выводил на бумаге слова, складывающиеся в письмо, которое так и не дойдет до своего адресата. Буквы, как никогда, выглядели безобразными. Такими же, как и чувства, которые ими описывались.              Эта привычка появилась у него с первой встречи. Знакомство, приглашение к себе, взгляд, прикосновения, невинное касание губами чужих губ — все было запечатлено на бумаге раскаянием. По-другому бы ненависть к себе съела заживо, приложив к трупу образ пустых глаз, нуждающихся в помощи.              Светловолосый пианист сидел на скамейке в саду перед больницей. Скорая помощь проезжая мимо, осветило его скрытое от посторонних глаз капюшоном лицо. Синие мигающие огни отпечаталась на бумаге. Рука дрогнула на слове «прости».              Тэхен нервно выдохнул и посмотрел на многочисленные светящиеся окна больницы. Он вел глазами от окна к окну, зная, что одно из них принадлежит палате Чонгука. Рука крепко сжимала ручку, листок на коленке дрожал от ветра.              Не находя места в пустом доме, пианист каждый день приходил к больнице и садился на скрытую ветками дерева скамейку. Чем дольше он сидел на ней, тем больше росло желание войти внутрь здания. Его хватало лишь на сорок минут. Тэхен вставал и поднимал свой взгляд на высокое здание, в котором лежал его грех. Беззвучно прощался одними губами и уходил.              «Зайди к нему», — слова Юнги драли душу.              «Это я чуть не убил его!» — кричал Тэхен в пустоту, когда некогда безопасный белоснежный дом разрушался от воспоминаний.              Тэхен отдернул голову и вернулся к своему бесконечному письму Чонгуку, в котором он пытался оправдать себя.              «Мои фальшивые губы не должны были касаться тебя, а твои доверчивые глаза не должны были смотреть на меня».              Тэхен сжался от ветра, но продолжал мучить себя, наказывая.              Он писал все свои мысли, которые хотел озвучить. Делал так после каждой встречи и успокаивал себя. Совесть, готовая вскоре танцевать на его обугленных костях, была перекрыта чернилами. Тэхен одновременно был доволен собой и всей душой ненавидел.              «Я виноват в каждом осколке твоих ребер и не смею теперь даже подойти на шаг».              Пианист сам должен был быть главным злодеем, и теперь его разрывало на части от мысли, что нестерпимую боль Чонгуку нанесли чужие руки, хоть и из-за его игры.              «Я обещаю, Чонгу, что сделаю все, чтобы исчезнуть из твоей жизни».