Импульс Аккерманов

      Грубый, жадный и бесконтрольно охальный — мир катился в непроглядную бездну бесконечных смертей и алчности, затачивая под то урожденные безгреховными души людей. Без оглядки и сожаления руки его амбалистые и безбожные сгребали в анафемский горн все сущее, что под плотью своей не таило ничего, за вычетом судорожного тяготения к жизни в любом ее проявлении. Сгребало и воссоединяло в пронзительном скулеже остервенелой мольбы на право сохранности своего суетного бытия, что в рыхлой основе своей имела прескверное прошение на отсрочку неминуемого конца. Таковыми были падшие духом, чьё внутреннее растекалось вязким, топким и неподвластным булатному клинку мира, ступающего по следам коронованной эпохи беспроглядной войны за выживание. Те оставшиеся, что претерпя боль, отрезвление кровью и сталью, потерю отчего, алой тягучей и напрочь застывшей были прикованы подле врат жерла, в которое без остановки мир в лице войны и хаоса отправлял ныне живущих — миссия по их спасению ложилась на плечи грузным ярмом несломившихся, нарекая «надеждой человечества». Стоя на перепутье между смертью и жизнью, между набожностью и прегрешением, чувствуешь то самое скольжение клинка по струнам невинной души: критическая точка, в коей оказываешься по воле судеб, выстилает на десятилетия вперёд жизненные коллизии либо скрывающегося, либо грудью принимающего удары. Аккерманы были теми, кто вынужденно сошёлся в поединке с неизбежным, замарав руки в мерзко горячей и липкой, что до сей поры иллюзорно обволакивает их мраморную кожу, сиянием пробивающуюся сквозь окаменелые сгустки крови павших от взмаха лезвий.       Лёгкое дуновение ветра, будто оберегая тишину ночи, успевшую вступить в свои права, срывало с языка то Микасы, то Ривая всякую тревожную тему для разговора, оставляя их неспешную прогулку без единого оброненного слова. То, что крутилось на уме Аккерманов было завязано либо на ужасах предстоящей вылазки, либо на том, что уже успело отпечататься в памяти едко и навсегда, оттого лица их были подернуты сокрытой от глаз тревогой и в то же время решимостью, что в каждом из них была идентична — сурова и непоколебима. Смягчить взор Микасы далось виду, что открылся, когда Аккерманы дошли до обрыва. Поодаль от них, разрезая равнину, нерасторопно протекала огромная река, наполненная бликами, что брали свое начало в свете луны, придавая нескончаемому потоку воды величия и самозабвенной красоты, так и притягивающей к себе своим мёртвым спокойствием. Микаса, поддавшись желанию коснуться столь плавно пляшущих волн, села на край обрыва, стараясь не упустить ни один звук, издаваемый успокоенной рекой. Спускаться к ней было неразумно — это заняло бы драгоценное время и отняло лишние силы, учитывая, что пилигримы-разведчики сегодня были без снаряжения.       — Капитан, вам нужно было к стене, — начало чуть ли не шёпотом Микаса совсем позабыв о преодоленном пороге в виде обращения на «вы». — Я в силах добраться обратно самостоятельно.       Ривай, стоящий позади Микасы возле дерева, произрастающего у края, перевёл взгляд на копну волос Аккерман, что податливо колыхалась от порывов ветра. За всю его жизнь столь теплое и обволакивающее чувство настигало его, быть может, несколько сомнительных раз, а сейчас он без утайки мог признать, что принимал в себе хоть и призрачное, но умиротворение.       — Решу этот вопрос утром, — безучастно произнёс Аккерман, хмурясь от одной лишь мысли, что Микаса на фоне ослепительной луны завораживала больше, чем падающий к его ногам титан. — Ты здесь собираешься до утра просидеть?       Капитан от накопившейся усталости припечатался к столбу дерева и медленно сполз к земле, занимая непринуждённую позу: откинув голову и согнув правую ногу в колене, Ривай, вдохнув полной грудью, прикрыл глаза. Чарующий запах хвойных деревьев находил отражение в фантазии Аккермана в виде крепкого чёрного чая, которого, к слову, ему жутко не хватало для воцарения, на его взгляд, полной идиллии.       — Микаса? — не услышав ответ на заданный вопрос, лениво произнёс капитан, находясь в полудреме.       — Нет, — твёрдо произнесла Аккерман, сглатывая подкативший к горлу ком со слезами. Львиная доля ее чувств была сосредоточена на переживаниях, связанных с Йегером, что сеяло в ней не просто сомнения относительно экспедиции, а подкашивало напрочь, неизвестным ей способом только увереннее подначивая терпеть нечеловеческую боль в теле.       Прочувствовав от и до ту тоску, которая в скором времени стала бы для неё безотвязным спутником, Аккерман, потерявшая нить с безмятежностью ее окружающего, решила подняться на ноги и взять путь обратно. Она было хотела уже подогнуть ногу, чтобы сделать толчок и выпрямиться, как замерла вплоть до остановки дыхания.       «Нет, нет, нет… Нет!» — с нарастающей тревогой проговаривала про себя Аккерман, чувствующая ускользающую из-под ног сырую землю. Каждое колебание ее тела порождало заметный сдвиг почвы по направлению к подножию оврага. Сосредоточившись на силе своих телодвижений, Микаса вовсе позабыла о присутствующем здесь «надзирателе», даже не попытавшись окликнуть его. К счастью, Леви, бдительность которому не занимать, вовремя спохватился, нехотя выйдя из состояния дрема. Очередная попытка Микасы отпрыгнуть назад окончилась бы провалом, если бы не Ривай, вовремя схвативший ее под мышку и оттащивший на безопасное расстояние. Оползень с грохотом сошёл к берегу реки, отдаваясь гулом в головах наблюдавших.       Аккерман подняла глаза на капитана, смотревшего на нее сверху вниз с обеспокоенным выражением лица.       — Спасибо.       Леви протянул руку. Микаса неуверенно подалась вперёд, протягивая свою в ответ. Нельзя было и подумать, что может быть что-то неожиданнее эпично сошедшего оползня прямо у них на глазах, но, как оказалось, могло и в несколько раз больше.       Всё произошло неимоверно быстро: едва слышимый хлопок от соприкосновения ладоней, боль от резкого напряжения мышц и необъемлемый парализующий шок от разряда, множащегося стократ от охватывающего недоумения. Стоя лицом к лицу, ни один из них не был властен над тем, какой мёртвой хваткой было скреплено их рукопожатие, и ни один не был в силах одернуть руку, позволяя бьющим по затылку импульсам брать верх. Весь мир, что секунду назад воспринимался остро в силу патовой ситуации, в мгновение ока размылся вкривь и вкось, оставляя в фокусе лишь глаза стоящего напротив: Ривай ощущал по телу разрастающиеся очаги боли, сковывающие его до внутреннего визга, а Микаса — сборную солянку из всех чувств сразу, начало которые брали в знакомой ей оторопи. Слияние душ? Тел? Все и сразу? Потеряв дар речи, они потеряли и возможность мыслить, но ровно до того момента, пока до Ривая не дошло, что касание, ввергнувшее их в остолбенение, импульсами и следующими за ними неясными образами и эмоциями передаёт то, что таится от взгляда поверх внешней оболочки. Безумнее было уже некуда, а потому капитан, приложив все усилия на пути к совершению задуманного, окунулся мыслями в недавний момент, когда силуэт хрупкой, но сильной духом на фоне бескрайнего мира взбудоражил в нем все и этим же укротил всякую тревогу. Не имея контроля ни над чем, кроме им неизведанного, Ривай вдруг оттаял, заметив в глазах Микасы проблескнувшее непонимание, граничащее со смущением. Мало того что он увидел, как бред сумасшедшего явился правдой, так ещё и прочувствовал: короткими и гораздо менее резкими импульсами, приятно переходящими в вибрацию в мышцах по всему телу, раздалось ответом испытываемое Микасой, которая старалась что есть мочи опустить на дно то тепло, что откликалось в ней с возрастающей силой.       Пальцы, сжимающие доселе до боли, внезапно разжались, оставляя двух в крайней стадии исступления, не помешавшей Микасе относительно здраво оценить ситуацию.       — Я так понимаю, ещё одна фишка Аккерманов… — решилась начать Микаса, впервые видя Леви в таком ошеломленном состоянии.       — Микаса, что это было? Аккерман практически сделала шаг назад, ощущая всепоглощающую неуверенность в адекватности капитана, когда Ривай, неконтролируемо схватив за кисть, остановил ее.       — Микаса, я же не один это ощутил? — с придыханием спросил Леви, взглянув в глаза Аккерман.       — Мы оба это ощутили, — уверенно, но явно озадаченно ответила Микаса, сжав ладонь в кулак из боязни повторения недавнего стечения обстоятельств.

***

      Иногда, невзирая на всю непредсказуемость и отсутствие должного для маневров пространства, проще ринуться в бой, отправляя на своём пути в мир иной одного за другим, нежели оказаться в подобии временной петли, которая будто с каждым новым витком обнуляла все мысли и эмоции, по-новому бросая ее заложников в омут только что произошедшего. Ни ветер, что стал в разы холоднее, ни шелест листьев, на секунду возвращающий к реальности, не могли превозмочь то, как глубоко каждый из Аккерманов ушёл в мысли: оба сначала пытались найти этому рациональное объяснение, после — прокручивали недавние события в голове, дабы убедиться, что ничто не ускользнуло из виду. Как бы они ни пытались, принятие возникшей между ними связи в результате соприкосновения все больше походило на незыблемый догмат, отчего Ривай даже хмыкнул, поражаясь тому, как нагло жизнь подбрасывает ему сюрпризы. Насмешка судьбы? Совпадением последняя неделя ему не казалась — планида явно что-то приберегла последним из Аккерманов. Микаса же, не разрывая зрительный контакт, не верила ни своим чувствам, ни тому, что запечатлела, — она была убеждена до мозга костей, что это являлось испытанием, истоками уходящим в самое первое появления капитана в ее жизни, что чувства, нахлынувшие вблизи Ривая, побочные инстинкта выживания, другими словами — тепло, прокравшееся в каждый уголок ее тела, лишь иллюзия, созданная подсознательным порывом оставить наследника от сильнейшего представителя противоположного пола. В этом предположениями они сходились всецело.       Ривай никогда не видел в ком-либо потенциальный предмет обожания или вожделения — его сущность в том не нуждалась, как и в душевной близости. Исключением становилась скрытая от глаз дружеская привязанность, подчас проявляющаяся в критичные моменты как сражения, так и обыденной жизни. Три его десятка были переплетены с нескончаемым потоком испытаний и смертей, что покрыло юношескую импульсивность и свойственную в разной степени каждому ранимость грубой непробиваемой коркой, походящей на возвышающуюся к небесам стену, что отбивала в нужный момент всякое воздействие извне в облике разочарования, боли, отчаяния и намеков на возвышенное. На сей раз, видя необычайной красоты Микасу, являющуюся чуть ли не в два раза его моложе, мощной головной болью отзывалась в нем внутренняя борьба противоречий: Ривай не мог осознать и принять то, что Аккерман, в последнюю очередь нуждающаяся в помощи, пробуждала в нем желание оберегать и заботиться. На его памяти с таким чувством он не мог совладать буквально несколько раз, к тому же испытывая его к людям, вступившим в его ближнее окружение уж точно не неделю назад и уж точно не по приказу командира. Единственное нормальное, на его взгляд, объяснение такого внутреннего сумбура — та чертовщина, что застала врасплох обоих несколько минут назад, породив молчание продолжительностью приблизительно в пять минут.       — Нужно возвращаться. Становится все холоднее, — отведя взгляд от Микасы в сторону штаба, проговорил Ривай, снимая с себя плащ. — Надень. И не спорь. Аккерман без возражений приняла предложение Леви, ощущая пронзающий ветер под покрывшейся мурашками кожей.       — Спасибо, — как ни в чем не бывало ответила Микаса, накинув плащ и двинувшись следом за капитаном.       Говорить по дороге обратно никто не решался хотя бы вследствие того, что каждый поневоле залез к другому в его личное и сокровенное, прочувствовал то, на что разрешение ему не давалось, и ощутил столь нежданную близость, о которой не следует упоминать даже за сотней закрытых дверей. Молчание было результатом ещё и того, что конца и края нефильтрующемуся потоку мыслей видно не было, а вовсе прекратить думать ни один из Аккерманов не мог. Ривай, помимо гнета в виде тучи дум, отголосками ощущал то фантомную боль по всему телу, то тепло, что потоком разлилось до кончиков пальцев в самый последний момент. Это подталкивало прокручивать все воспоминания, которые так или иначе касались его взаимодействия с Аккерман, ибо прежде он не отдавал ее персоне особого внимания, не считая событий в пещере под часовней Рейссов. Кадет, а после ценный боец — за грани этого понимания в ее отношении он не ступал. Сейчас же, ловя горящим от стихийности случившегося лицом ледяной ветер, Леви пришёл к выводу, что никогда — хоть и на фоне — не видел в Микасе сверстницу Эрена или других выпускников Кадетского — в глазах Аккерман всегда крылось большее, родившееся, как он понимал, по причине глубочайшего надлома в прошлом. Что уж говорить о внешности Микасы: одно дело — здесь, в свете луны, когда очертания лица, едва скрываемые густыми и шелковистыми волосами, вызывали приятное тянущее внутри чувство эстетического восхищения притягательной азиатской красотой, а другое — в бою, когда оскал и зверское рычание выворачивали всю подноготную на обозрение, откликаясь уже не просто восхищением, а завораживающим испугом перед тем, что таила в себе Аккерман. Для него не впервой было видеть обратную сторону медали воина, но чтобы настолько схожую с его — ни разу.       «Те импульсы… Такие резкие, глубокие, рассеивающиеся по всему телу… Отдалённо напоминает силу, что проснулась во мне в детстве. Лишь отдалённо. Сейчас, кажется, я ощутила мир сквозь призму восприятия капитана. Тогда понятно, почему вдруг я увидела себя», — рассуждала Микаса, смотря на затылок Ривая. Пытаясь завуалировать от самой себя приятное удивление царившему в Леви хаосу, в котором некоторую часть занимали эмоции относительно нее, Микаса не прекращала выстраивать логические цепочки, ища ту самую, что сойдёт за правдоподобную. В краткосрочной перспективе Аккерман остановилась бы не скоро, если бы не выдернувший ее из размышлений голос капитана.       — Микаса, — почему-то на выдохе произнёс Ривай, разворачиваясь перед входом в штаб. — Плащ.       Сняв с себя плащ Аккермана, Микаса отдала его, стараясь избежать касания.       — Доброй ночи, капитан, — с долей неловкости проговорила Аккерман.       — Доброй, Микаса, — не без скрытого смущения прозвучало в ответ.       Ночь была бессонной как для Ривая, так и Микасы. Аккерман несколько раз подрывалась пойти на кухню, но останавливалась, ясно видя, что причина кроется в эмоциональном всплеске, что будет держать ее глаза открытыми даже после десяти выпитых чашек чая. Наряду с терзаниями в пределах комнаты Микасы, Леви после неудачной попытки вздремнуть, сел за бумаги, грея надежду отвлечься, — напрасно. Оба до самого утра думали о том прикосновении, к которому навряд ли можно было бы подготовиться. Это как нельзя кстати сказалось на состоянии каждого, но, несмотря на недосып и следствием вытекающие из него мешки под глазами, на фоне отсутствия остальных в штабе выглядели они хотя бы живыми.       В столовой никого не было. На улице тоже. Оживляло здание лишь два человека — все те же Микаса и Ривай, которые пересеклись в коридоре, недоумевая касательно тишины везде и повсюду. Аккерман не стала будить Блауз, но и подумать не могла, что в таком же состоянии находился весь разведотряд. Что было прошлой ночью?       — Я так понимаю, сегодня мы без завтрака. Страшно и подумать, что творится в столовой, — пробубнил под нос Ривай так, чтобы Аккерман могла расслышать.       — Блауз спала как убитая.       Зайдя на кухню, Леви передернуло. Такого бардака в столовой на его памяти ещё не было. Картина маслом: кружки, валяющиеся по углам, несколько разбитых тарелок, еда, которая, как ему показалась, подверглась нечеловеческим пыткам, находясь даже на стенах, и, как свет в конце тоннеля, повариха, что приступила к поступательной уборке, наверняка закончив с готовкой.       — Что здесь произошло? — спросил Аккерман, обращаясь к женщине.       Та, взглянув на него исподлобья, без особого удовольствия ответила:       — Виновники торжества удалились, а торжество с ними — нет.       Микаса, зашедшая вслед за Риваем, не сдержала смешок, после попытавшись скрыть его наигранным кашлем. Леви цыкнул.       — Я помогу вам. Беру на себя пол и стены.       Аккерман, решив помочь поварихе, принялась за не самое приятное — сбор остатков еды в разных местах и состояниях. Спустя несколько минут подключился и Ривай, неохотно собирая посуду и протирая столы. Слаженная работа дала свои плоды незадолго от начала уборки — около тридцати минут понадобилось отряду «Аккерманы на страже чистоты», чтобы привести это место в божеский вид. Трудно сказать, что все шло гладко и без неполадок, ибо столкновения между Микасой и Леви были на постоянной основе, находя отражение как в «Микаса, три лучше», так и «В вас клином сошлось все невыносимое чистоплюйство».       — Теперь можно и позавтракать, — процедил Леви, протирая все и вся своим белоснежным платком.       Микаса искренне надеялась позавтракать со своими друзьями, в особенности — с Эреном: остаток ночи Аккерман провела в раздумьях, посмев предположить, что трюк с касанием мог бы работать и на другом человеке, если бы она приложила к этому какое-то усилие. Микаса знала, что на то никакой вероятности, но старалась найти плюсы там, где видеть отказывалась. К ее сожалению, напротив сверкали не тёплой зелены, а холодной стали глаза, изредка дающие себя рассмотреть.       — После обеда выступаем, — кратко сказал капитан, неторопливо вставая из-за стола.       В ответ Микаса всего-навсего кивнула, о чем вскоре пожалела.       — В мой кабинет, когда дожуешь и сможешь внятно ответить.       На самом деле Леви выдал пригласительное не по причине скупости реакции Аккерман, а потому, что был вынужден доложить детали поездки, но не воспользоваться случаем приказать с подвыподвертом он не мог.       Вскоре в столовую стали прибывать первые «выжившие». Микаса, стоя возле дверного косяка, до последнего надеялась увидеть Йегера, перед тем как отправиться к Риваю. Простояв так около десяти минут, ей удалось встретить только Кирштейна, который и слова вымолвить не мог, но спустя некоторое время что-то связное выдать ему все же удалось.       — Армин и Эрен завтрак пропускают.       — Спасибо.       Аккерман твёрдой и уверенной походкой направилась к комнате брата, совсем позабыв о приказе Ривая, в чей кабинет дверь была предательски открыта. Забыла она о нем ненадолго. Голос капитана резко оборвал весь план Микасы по разговору с Эреном, тормозя ее на половине пути.       — Микаса, куда собралась?       «Точно… Черт».       Аккерман была необходима беседа с Йегером, хотя бы минутка, а вместо этого ей предстояли деловые переговоры с человеком, с которым не самым лучшим образом прошел вчерашний вечер. Она понимала, что обсуждение произошедшего неизбежно, ибо каждый из них не был приверженцем попустительского подхода, а это напрямую означало, что рано или поздно разговор бы состоялся.       Микаса, не растерявшись, сразу же зашла в кабинет, аккуратно закрывая за собой дверь.       — Капитан.       — Мне напомнить, что мы перешли на ты?       — Нет. Я не могу иначе.       — Несмотря на то, что я и вправду твой капитан, в поездке… — Леви вздохнул, а после продолжил: — Мы будем практически на равных.       На несколько секунд воцарилась полная тишина, прерывающаяся время от времени шелестом бумаг под пальцами Ривая.       — Уровень твоей боеготовности?       — Полностью готова, — спокойно произнесла Микаса, испепеляя взглядом капитана из-за нетерпения начать назревший разговор.       — Ты уверена? Я могу это проверить. — Леви поднял глаза на Аккерман, явно намекая на то рукопожатие. — Мы должны сделать это ещё раз.       «Но... Почему? Зачем?»       Растерянность на лице Микасы подтолкнула Ривая добавить:       — В здравом уме, без влияния какого-никакого алкоголя.       Со скрипом отодвинув стул, Леви, подвернув левый рукав рубашки, подошёл к Аккерман, заглядывая в ее глаза.       — Да, вы правы, — одобрительно кивнув, ответила Микаса, переводя взгляд на подошедшего практически вплотную капитана.       Ривай спешно сжал ее ладонь, зная, что оттягивать этот момент можно вечно. Микаса, не став сопротивляться, лишь уповала на то, что ничего не повторится, но, как оказалось, впустую: сконцентрировавшись на собственных ощущениях, она вдруг почувствовала чужое всепоглощающее отрицание, которое заполонило ее так резко, что фоном расползающиеся по телу импульсы остались незамеченными.       — Капитан.       Окликнув капитана, закрывшего глаза, Микаса попыталась деликатно разорвать рукопожатие, отчего тот только сильнее сжал ее пальцы. Все подтвердилось, смысла продолжать не было, но Ривай упрямо не давал прервать связь Аккерман, начавшей бьющими толчками в затылке ощущать тревогу. До последнего Леви ожидал то тепло, что прежде вызвал в Микасе, и, кажется, дождался, когда уже не услышал, а почувствовал ласкающее «капитан», данное в ответ на те переживания, которые скрыть ему было не под силу. Микаса же, все это время смотря на столь равнодушного снаружи Ривая, не верила тому, сколько в нем варилось эмоций и чувств касательно что их поездки, что случившегося ночью. Это отзывалось в ней отнюдь не удивлением, а, скорее, принятием, перетекающим в невиданное ей ранее по отношению к капитану желание стать ближе.       В какой-то момент пребывания в таком контакте каждый из них перестал улавливать частоту импульсов, что изначально передавали чувства и эмоции беспорядочно и неравномерно, а после вполне закономерно соединили хаотично охватывающие ощущения в одно — безликое тепло, природой им неизвестное.       «Надеюсь, вы об этом не пожалеете», — промелькнуло в голове Микасы, что побоялась обоюдной открытости. Аккерман насторожилась, когда предположила, что эта мысль принадлежала не только ей. И не зря.       Капитан разжал пальцы. Поднял глаза. Из его уст снова холодно и нерасторопно вылетела пара фраз:       — Это может пригодиться в бою. Попробуем найти этому применение.       — Что… Вы издеваетесь?       Отойдя к окну, Ривай, перешагивая внутри через самого себя, ответил:       — Нет.       — Лицемер.       — Повтори.       — Вам не показалось. Не стройте из себя ходячее равнодушие.       Аккерман наполнилась разочарованием, когда мысленно было сделала шаг навстречу капитану, а после в виде поверхностной реакции получила вытрезвляющую пощёчину.       — Что ты сейчас чувствуешь? Все то же?       — Тому противоположное.       — Об этом и речь. Это может быть на уровне подсознания. Неизвестно, кем заложена в нас эта способность и в чем ее полезность, а потому и чистота нами испытываемого под огромным вопросом.       — Я не стану ворошить ваше, капитан, хотя бы ввиду субординации, но от себя могу сказать, что точно ощутила все это не по велению чего-то, а исключительно по своей воле.       Чувствуя переполняющую ее злость, столь ненавистную ей после эмоциональной близости с человеком, к которому она ее испытывала, Аккерман без колебаний выбрала путь отступления, без лишних слов покинув кабинет.       «Надеюсь, Микаса, тебе хватит ума мне не поверить», — с запозданием ответил про себя капитан, прожигая взглядом захлопнувшуюся дверь, за которой все четче раздавались отдаляющиеся шаги Микасы Аккерман.