Импульс Аккерманов

      На кончике языка терпким, жгучим, вяжущим вертелось имя, стелющееся по нервным окончаниям. Колющей болью нагло пролезая из разума под кожей затылка по направлению к лёгким, оно стекало вязкой смолой меж рёбер в трепыхающееся сердце, выталкивающее уже избитые, переработанные и окровавленные в гортань остатки от ноющего в голове «Эрен». Оно таило для нее смысл сакральный, неподдельный. Выдох. Вдох. Сбитое застрявшим именем в гортани дыхание перетекло в кашель, с трудом преодолимый в силу подначивающего ледяного ветра: крик, что комом застрял в горле, просился на волю. Крик, обличающий имя. Имя того, кто был непомерно далеко и становился неумолимо дальше. Секунда — боль до дрожи от непостижимого желания уберечь. Секунда другая — смирение, отвергающееся всей ее сущностью, дерущее оттого изнутри и будто борющееся за право быть чувством, присвоенным Аккерман наравне с ломающим кости переживанием за Йегера. Столкновение в рваной, а после заплатанной сталью душе, которая объёмом своим вмещала доселе лишь любовь к спасителю, взяло свое начало со зрачков узких азиатских глаз, что пытали ее своим вниманием в момент неотвратимый. В момент, когда прозрение от силы бьющих по телу импульсов и твёрдо сжимающей ладони капитана, будучи так же безоружным в момент неподвластного ему сценария судьбы, смогло пробудить в ней то сокрытое под узлом завязанным красным шарфом, что некогда было вынуждено найти пристанище в руках бесстрашного Эрена. Смогло пробудить ядро истинной Аккерман, до сей поры не ищущей, а якобы нашедшей себя в звучном голосе сводного брата.       — Пошла, — шепотом сорвалось с посиневших, дрожащих уст Микасы, что боялась услышать от самой себя рвущееся с каждым выдохом имя Йегера: страшилась потери контроля, опасалась, что что-то нечто внутри неё, держащее сердце в тисках любви к брату, услышит и проймет.       Не впервые ей укрощать своих внутренних демонов, не впервые ей доводится бороться с собой, но резью зиждещееся в ней на внезапно зародившемся смирении чувство вины исключало ту степень нездоровой привязанности к брату, которой она была движима все эти годы. Аккерман ощущала, как догмы жизни «до» теряли вес, уступая место новым. Неужели виной тому одно лишь касание? Неужели взгляды Ривая подменили свойственные ей? Или объяснение тому кроется в любви к брату? Нет. Любила и будет любить его каждой клеточкой тела. Защищала и будет защищать. Жертвовала и пожертвует. Но отныне не без попытки принять уготованный им судьбою исход, не без принятия себя как отдельно стоящей в истории человечества.       Сопроводив тихое нашептывание ударом сапог по мощному телу, Аккерман, скинув с себя капюшон плаща, подставила свое лицо ветру, обгоняя Ривая. Ее глаза — широко открытые — наливались слезами то от режущего роговицу ветра, то от хаоса, бьющего по грудной изнутри. Микаса не хотела признавать неопределённость, утопнуть в которой ей пришлось по воле судьбы, не хотела принимать за правду то, что ускользающая сквозь пальцы цель по сохранению жизни Эрена срослась с ее смыслом жизни, а сейчас была с мясом выдернута. А все из-за чего? Из-за расстояния, что их разделяло? Нет, она знала. Знала и отмахивалась, давая шенкеля, набирая скорость и теряя из-за наворачивающихся слез всякую видимость. Знала, что наступит момент, когда опустошением на неё свалится отвергаемая правда о том, что живёт она исключительно Эреном Йегером не только от искренней любви к нему как к последнему родному человеку, а ещё и из-за боязни встречи лицом к лицу со своим «Я», полным до краев болью, страхами и всем тем, что Аккерман заталкивала подальше в надежде больше не наткнуться.       Расстояние с необходимым. Связь с чуждым. Увеличивающийся с каждым преодоленным километром риск смерти. Все сошлось в этом часе, ударяя под дых. Вдох. Еще. И ещё. Не в силах выдохнуть от сковывающего колотья, Аккерман, несясь навстречу Гермине, отпустила узду. Как воздух ей был нужен адреналин во имя спасения оставшегося рассудка, что был под угрозой уничтожения кишащими в голове мыслями на почве переизбытка эмоций: Микаса, отстранившись от гривы, взялась за переднюю луку, после чего, перенеся левую ногу через шею бегущей галопом лошади, легла на спину поперёк седла. Мир вверх ногами ей показался куда привлекательнее: в центре внимания — усеянное звездами небо, стук копыт, от коих содрогалась земля, и зарождающееся холодом внутри чувство мнимого контроля, так необходимого сейчас Аккерман. Растворяясь в звуках, вливающихся в неё с каждым вдохом, Микаса почувствовала облегчение, невзирая на внушительный риск занимаемой ею позы.       — Завязывай, — грубо выпалил капитан сквозь едва сбитое дыхание, подгоняя своих лошадей.       Леви, вскоре догнав и тем самым перекрыв обзор на бескрайнее звёздное небо, пробудил в ней не просто скрытое восхищение, а нагрянувшее постфактум ощущение непозволительной близости. Плечом к плечу. Два сильнейших воина, что связаны незримым. По приказу или нет — жизнь каждого находилась не только в его руках.       — Дважды повторять не буду.       Недовольство Леви можно было учуять за версту, но ещё более внятно слышалась сокрытая им забота.       Подтянувшись за луку, Аккерман, перекинув ногу обратно, снова оказалась в седле, не посчитав нужным что-либо объяснять капитану.       — На место все встало?       — Да, — на выдохе послышалось в ответ. Смахнув осевшую на обсохших губах пыль, Микаса, устремив взгляд на стену Роза, перевела лошадь на полноценную рабочую рысь, ощущая сумасшедше бьющееся сердце.       — Мы практически добрались. Аккерман, налагаю табу на акробатические трюки. — Ривай взглянул на Микасу, во второй раз подмечая, как выгодно подчёркивает ее красоту лунный свет. — Что это было?       — Спина затекла, — упорно смотря вперёд, тихо ответила Аккерман.       — Не вовремя ты заделалась неженкой, — фыркнул Леви. — За мной. Время близится к полуночи.

***

      Гермина встретила их возгласами и руганью из местных баров, криками капризных детей в стенах жилых домов и кое-где звучащей музыкой. Капитан ранее не встречал такое оживление в подобных этому ковчегах — то ли от безразличия к окружающей его обстановке, то ли от отсутствия усталости, — потому то и делал, что цыкал, хмурясь от любого прерывающего тишину звука. Не будь рядом Аккерман, что без единой эмоции вела лошадей в сторону внешних ворот, он бы наверняка выругался, не ограничивая себя в разнообразии матерных слов.       «Блять. Что не так с этими людьми?» — подумал Ривай, в очередной раз цыкнув от возгласов нетрезвой путаны, наигранно смеющейся с шутки пропитого мужлана.       — Микаса, нужно ускориться. Ещё минута в этом городе, и мир останется без надежды человечества.       Последовав приказу, Микаса прибавила шаг, не став даже открывать рот. Ничто не изматывало ее больше, чем муторное следование маршруту.       — Думаю, Эрвин объяснил тебе, что дом, в котором мы переждем ночь, находится за стенами Гермины.       — Да.       — Где именно, он не сказал?       «Что?!» — читалось по взгляду Аккерман, словно лезвием проходящейся по рядом идущему капитану.       — Мне отдан приказ следовать за вами.       «Блять».       — Решим на месте.       За внешними воротами Гермины царила идеальная тишина, являющаяся усладой для ушей как Микасы, так и Ривая. Ветер здесь был куда менее сильным, а неугомонная суета бывших трезвенников и неспящих жителей города оставалась позади, позволяя насладиться непоколебимым спокойствием нетронутой человеком природы. Органично в открывшийся им вид вписывалась располагающаяся вблизи стены деревушка, один дом из которых должен был стать пристанищем для уставших путников в лице Аккерманов. Какой именно — не знал ни один из них.       Пройдя по тропинке к домам, в окнах которых уже не горел свет, Ривай принялся методом исключения искать нежилой.       — Стойла пустые, заросшая тропинка у крыльца, наглухо закрытая дверь. Всё оказалось куда проще, — сквозь подступившую изнеможденность гордо сказал Леви, указывая взглядом на дом в нескольких метрах от них. — Идем.       Лошади нехотя перебирая ногами, плелись за не менее обессилившими хозяевами.       — Лошади за тобой. Стог сена видел, стойла имеются. Бывало и хуже, — монотонно проговорил капитан, похлопав Аккерман по плечу.       — Чем займетесь вы? — без всякой эмоциональной окраски спросила Микаса, смотря на уходящего капитана.       — Уборкой, — под скрип непрочно державшейся на петлях двери ответил Ривай, смотря на Аккерман через плечо. — Останутся силы — разведи огонь. Если нет, то… Попроси меня, если буду вменяем.       — Хорошо.       Боясь потерять всякую долю оставшихся сил, Микаса сразу же принялась за порученное, заводя лошадей в стойла. Оставив их на привязи, Аккерман, прихватив два ведра, пошагала к колодцу, всем своим видом давая понять, что она была бы не против свалиться в него «по чистой случайности». Условия были не премиум-класса: все скрипело, бревна крошились, кормушки имелись не в каждом деннике, а емкости для воды были засыпаны чем попало. Несмотря на это, Микаса была удивлена, что такое заброшенное место ещё было способно послужить им в качестве ночлега. В отличие от Ривая. Зайдя в дом, Леви, положив в угол возле двери сумки с УПМ и прочими снастями, выпал в осадок. Свет, что наполнил дом после чирки Аккермана по спичечному коробку, открыл взору каждую паутинку, пылинку и прочий хлам, делающий в глазах капитана дом непригодным для присутствия его персоны. Не сказать, что он был удивлён, но масштаб предстоящих работ покорил и убил наповал одновременно.       «Что же…» — прозвучало в голове Аккермана, когда тот превращал свою одежду в некое подобие униформы горничной.       Последний завязанный узел на теле. Время пошло.       В распахнутое окно полетело всяко-разно. Ривая абсолютно не волновало, какой стоимости была вещь, имела ли она ценность для съехавших жильцов дома, — в окно, если это не предмет, имеющий необходимость для проживания. Таким же образом туда летела пыль и паутина, а также прочий мусор, под определение которого не подходила лишь парочка книг. Сие действо было хорошо видно даже ночью, даже вдалеке, даже Микасе, которая отвлеклась от набора сена в еле едящую тачку.       Ривай и уборка — отношения особые. Ни одна девушка, наверное, не удостоится того упорства, с каким Леви добивается чистоты вокруг себя. Что уж говорить про скорость: наведение идеального порядка происходит не только с дотошной скрупулезностью, но и с растущим по восходящей темпом телодвижений. Показателем тому может быть частота выбрасываемого наружу или, например, периодичность шиканья Аккермана, снова и снова натыкающегося на скопление пылинок в какой-нибудь щели.       «Одержимый», — недовольно подумала Микаса, возясь с полусонными лошадьми. Она и сама едва держала глаза открытыми, иногда припадая лбом к шее своей лошади и что-то бормоча под нос все о том же нездоровом загоне капитана касательно чистоты.       «Чопорный педант с маниакальным пристрастием к чистоте, — шёпотом звучало в голове Микасы, как ни странно, без всякого презрения. — Педант лишь снаружи».       Ее не покидало ощущение обретенного секрета, которым владела и к подробностям которого доступ имела только она. Касание, и всё внутреннее Ривая как на ладони. Одно но — взамен на то, что ей бы хотелось скрыть: Микаса и подумать не могла, что однажды ощутит до мурашек греющее чувство в ответ на холящееся во внешне черством Ривае. Началось ли это с той ночи или Аккерман видела сквозь и ранее, но отрицала, как отрицает многое в себе? Касание — толчок?       — Обувь!       Замеревшая в дверном проеме Микаса от испуга чуть ли не обронила весь хворост. Хотелось бы ей выкрикнуть что-то в ответ, но заставший врасплох капитан лишил ее как дара речи, так и предрасположенности к сопротивлению.       — Спички в ящике.       Дом теперь располагал к себе. Кухня, что находилась сразу справа от входа хоть и была потрепанной временем, но теперь имела вид приемлемый; лестница слева наконец-то возымела практическое применение, будучи разгруженной от непроглядной кучи вещей, а камин и обеденный стол, располагающиеся за кухней и лестницей соответственно, так и просились быть воспользованными. Места как было мало, так и осталось, но воцарившийся уют в стиле Аккермана давал неплохие надежды на более-менее сносные впечатления об этой их остановке.       — Магия, — негромко прокомментировала Аккерман, разводя огонь.       — Мастерство, — исправил Ривай, снимая платок с головы.       — Я про огонь, — шутя ответила Микаса, сидя на коленях перед маленьким железным камином.       — Не обманывай себя, Микаса, — сдерживая улыбку, сказал Ривай, проверяя сумки на укомплектованность. — Могу и мысли прочитать.       — Хотите об этом поговорить?       — Хотелось бы об этом помолчать.       — Мы можем оставить это без внимания, — предложила Микаса, вставая с промерзшего пола. — Объяснение навряд ли этому найдётся в скором времени, а использовать это я смысла не вижу, — едва выговаривала Аккерман, ощущая, как последнее, что удерживало в ней энергию, покинуло ее с последним сказанным словом.       Пробежавшись по Микасе взглядом снизу вверх, Ривай, несмотря на желание поставить точку в этом вопросе, не смог позволить себе сделать это путем разговора с полуживой.       — Нашел только матрас и подушку. Наверху.       — Что?       — Принеси к камину и ложись спать, Микаса.       Без возражений. Поплелась наверх, спустилась, кое-как кинула и завалилась. Наглости Морфею не занимать — забрал в момент неподходящий, но для Ривая этот момент был тем самым: каким бы «пуленепробиваемым» он ни казался, разбирать по полочкам Аккерману это не хотелось, невзирая на поставленную им цель покончить с обсуждением этого обстоятельства.       Капитан хмыкнул, сев за стол, что стоял напротив камина за полуразрушенной лестницей. Спать ему было негде — только на полу. Оставалось надеяться лишь на то, что стул, немного поскрипывающий, в критической точке переутомления сойдёт за жалкую пародию любимого кресла. До этого же ему оставалось думать, думать и думать, отдавая все свое внимание спящей Микасе.       «Я чувствую эту подло разрастающуюся привязанность. Чувствую, слышишь? Чувствую даже под предлогом невинного переживания. Уже чувствовал однажды. Чем это закончилось, Ривай? — разговаривал в мыслях с самим собой Леви, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза. — Невыносимая боль. Помню, как сейчас... — мысленно шипел капитан, поморщившись. — Не пойдёт. Приказ есть приказ. Цель — подвал. Она — напарник. Здесь должна быть жирная точка, Ривай, жирная точка, а не многоточие, блять. Микаса Аккерман — напарник. Точка. Сука. Точка. Точка…».       Веки его полузакрытые позволяли будто тайком изучать черты лица Аккерман, освещаемой огнем. Было в ней что-то, что жутко напоминало ему себя и в то же время казалось неизведанным в корне. Ривая в целом пугало то, что его вообще что-либо в ней интересовало, не считая непонятной возможности слышать и чувствовать друг друга. Судьба явно вертела и крутила так, чтобы сохранить интригу для-ради пущей убедительности в своём коварном замысле.       «Пощади тебя всевышний, если ты уготовила ей нечто подобное». Ривай вспомнил оторванную голову Изабель. Вспомнил окровавленное тело Фарлана. Вспомнил, как доверился близким тем вечером на крыше. Занавес. Сегодня он точно не сомкнет глаз.