Импульс Аккерманов

      Солнце, полосами украшая пол возле тонкого матраса, на котором калачиком лежала Микаса, в квартете с пением петухов, звуками проснувшихся жителей деревушки и детьми, играючи выполняющих поручения взрослых, медленно пробуждало крепко спящих разведчиков. Первым продрал глаза Ривай, разбуженный щекочущими лучами солнца, пролезшими в небольшое окно позади него. Подремать в его планы не входило, учитывая гнетущие мысли, частенько перерастающие в кошмары, и огонь, требующий кого-то, кто бы присмотрел за ним. Но, несмотря на ополчение из причин «против», сон, в который ему пришлось впасть за несколько часов до рассвета, неожиданно наградил приливом сил, рассчитывать на которые Ривай и не собирался.       — Микаса, — едва слышно произнёс Леви, присаживаясь возле сладко спящей Аккерман на корточки, которая была накрыта двумя дырявыми одеялами, чудом найденными в горе того самого мусора. Дрожала ночью как осиновый лист. Закрыть глаза на это он не смог.       — Просыпайся, — либо из-за недавнего пробуждения, либо от представшей перед его глазами картины голос Ривая хоть и оставался низким, но был необыкновенно ласковым. Будто ведомый потусторонними силами, Аккерман, слегка накренив голову, коснулся кончиками пальцев спадающей пряди волос. Она мешала ему рассматривать лицо Микасы. Мешала, и все тут.       — Капитан?       Слегка приоткрывшиеся серой бездны глаза устремились на нависающего над ней Ривая. Его выражение лица враз изменилось: на смену кроткой улыбки пришла привычная сосредоточенность.       — Пора вставать, — сказал Леви, смотря на только-только проснувшуюся Аккерман. Все его попытки перевести взгляд в другую точку оканчивались лишь большим интересом к Микасе в состоянии невинном. Дорогого стоит — красота, да и только.       — Сегодня нам не предстоит отбивать задницы в седле — поплывем. На тебе, как и вчера, непарнокопытные.       — Что насчёт завтрака? Как я помню, отправляемся мы в обед, а сейчас чуть ли не рассвет, — тихим голосом проговорила Микаса, подставляя свое лицо солнцу, что коснулось ее спального места. Она с трудом верила, что дом, показавшийся наказанием под покровом ночи, мог подарить ей столь чудесное утро в один из дней перед битвой в Шиганшине.       «Нас наверняка уже заждались титанчики», — непонятно откуда возникла игривая мысль в голове, быстро сменившаяся кадрами из прошлого: кровь, разорванные на куски товарищи по бою, грохот от бегущих титанов и шум в ушах, погружающий в непроглядный туман. Микаса, не желая прерывать безмятежность воцарившейся атмосферы мыслями о ходячих кусках мяса, пропитанных лишь инстинктом пожирать, проморгалась, сиюминутно развеяв тревожные предположения о предстоящей миссии.       — Лошадей оставлять без присмотра не хотелось бы… — Ривай устремил взгляд в потолок, раздумывая под звуки урчащего живота. — Я схожу на рынок. За тобой будет готовка.       По умолчанию согласившись, Аккерман, даже не посмотрев на собирающегося капитана, всецело отдалась греющему потоку света, когда тот, пользуясь случаем, на секунды две-три все же цеплялся за более чем красивый профиль напарницы.       «Не дом, а эпицентр заразной сентиментальности».       Кажется, Ривай шикнул. Опять. Кажется, он даже пожалел, что убрался. Впервые.       — Вы брали с собой чай?       Поворот головы, непринуждённое движение тонких пальцев, убравших волосы за ухо, взмах ресниц и наполнившиеся краской губы выбили собранного капитана из колеи: Ривай отказывался верить, что начал привязываться к той, чье присутствие игнорировал на раз-два, а иногда даже не терпел. Причины тому он находил, во-первых, в магически сближающем их касании и, во-вторых, в ловушке в виде природой данной Аккерман красоты. Нельзя сказать, что Леви был обделен окружением привлекательных и хороших собой девушек, которые, к слову, интереса и не вызывали, как, собственно, и Микаса, — до определённого момента, — поэтому объяснением оставалось лишь одно — принадлежащая им тактильная связь. И только?       «Когда это произошло? После часовни? Раньше или позже?» — стараясь как можно тише думать даже про себя, Ривай недоумевал, почему молчит, одаривая Аккерман чуть ли не запатентованным ледяным взглядом.       Пристрастие к систематизации у него не отнять: каждое свое чувство он подвергал детальному разбору, включающему причину возникновения, подкрепляющие его факторы и предполагаемые последствия. То, что задевала в нем Аккерман, не имело конкретной временной точки отсчёта или какой-либо причины, подкреплялось с неба рухнувшей возможностью ощущать друг друга с помощью касания и заручалось лишь перспективой откровенной слабости Ривая на поле битвы, становящейся оттого мешающим вылазке обстоятельством.       «Скажи хоть что-то, идиот».       — Капитан? Я что-то не так спросила?       — Нет.       Недоумевающая Микаса, приблизительно полсекунды игнорируемая Риваем, смотрящим прямо в глаза, ощутила неприятным холодом пробежавшие по позвоночнику мурашки, тем самым вырвавшие ее из сокровенной теплоты помещения.       — Мне повторить вопрос?       Микаса встала, чувствуя потребность избавиться от командирского взгляда свысока.       — Нет. Я все отлично слышал, — проговорил Ривай, стоя с Аккерман на расстоянии вытянутой руки. — Не до чая было перед отъездом. С мелиссой?       — Если можно.       — Можно. Что-то ещё?       — Нет.       — Уверена?       — Да.       Его рука потянулась к уху Микасы. Аккерман, находясь в состоянии некого аффекта от непонятного поведения капитана, схватила Ривая за запястье, в этот же момент пересекаясь с ним взглядами.       — Чудо в перьях, — с ноткой недовольства высказал Леви, пальцами зажатой руки вытаскивая из слегка растрепанных волос Микасы перышко, выбившееся из подушки. — Отпусти. — Ривай указал взглядом на перо, позволяя ухмылке показать, насколько его позабавила настороженность Аккерман.       — Вы могли бы сказать.       «Мог бы».       — Не мог.       Несмотря на обрывистые фразы в адрес Леви, Микасе было приятно почувствовать такое бесхитростное проявление заботы. Нет, Аккерман, скорее, терялась от ощущения определённой значимости в глазах Ривая, возникло которое ещё задолго до поездки. Забота же капитана, априори идущая под меткой «эксклюзив», рушила в ней колом замершие стереотипы о прославленном «чистоплюе», пробуждая в ней самой не поддающиеся анализу чувства, усиливающиеся от всякой мысли об особой связи между ними. Было ли в ней ранее желание найти опору, довериться? Она и не знала. В ней всегда красным пламенем горело «Эрен», когда сейчас любовь к брату активно коррелировалась с потребностью обретения себя и некой заинтересованностью в капитане Леви. Расстояние? Касание? Из-за чего?       — Приберись тут, — прозвучало в последний момент, когда Ривай закрывал входную дверь, оставляя Микасу наедине со своими мыслями.       — Хорошо, — скорее, самой себе сказала Микаса.

***

      Капли скатывающегося по спине пота доводили до неприятно дергающегося глаза, свидетельствующего о крайнем недовольстве Аккерман, вынужденной в третий раз проделывать путь от дома до колодца, венчающего собой границы небольшой деревушки. Солнце явно встало с той ноги, учитывая, как безвозмездно и немного зашкаливающе оно раздавало свое тепло без заботы о тех, кто не имел возможности в нужный момент скрыться в теньке. В первых рядах изнывающих от аномальной для весны жары стояли лошади, пьющие воду в огромных количествах. Как итог — запаханная как самая настоящая лошадь Микаса, плетущаяся к колодцу, благо, в последний раз. Полурасстегнутая рубашка, ноющие от мозолей ладони и пересохший рот, которым Аккерман нещадно хватала неприятно тёплый воздух, — не будь на ее памяти испытаний похлеще, она бы, наверное, дошла бы до капризов, демонстративно оставив капитана без питьевой воды в доме. Подначивало к тому ещё и то, что Ривай, отправившись на рынок, расположенный прямо с внутренней стороны ворот, пропал более чем на час. Микаса успела переделать все, что следовало и нет, и это беря в расчёт занятие, просто-напросто уволочившее ее с головой: в первый и последний раз Аккерман с удовольствием прибиралась в таком ветхом доме, найдя увлечение в разборе хлама, окрещенного Леви как негодное к расположению в четырёх стенах. Потратив на сие занятие добротных тридцать минут отведенного времени, Микаса нашла вполне хороший чайник, несколько тарелок и разделочную доску, что сулило ей определённо более лёгкую готовку, чем представлялось изначально.       — И снова здравствуй, — на выдохе выпалила Аккерман, приближаясь к колодцу из тёмного камня.       Невзирая на усталость, не приносящую ей никакого удовлетворения, пейзаж, берущий свое начало у стены города, каким-то чудом нейтрализовывал всякое желание злиться то на жару, то на капитана. Даже больше — лес, если не особо большую площадь, покрытую двумя-тремя десятками разной высоты деревьев и кустов, можно было так назвать, зазывал своей прохладой, рассеивая в голове темноволосой установленные временные рамки, которых придерживалась Микаса в попытке подгадать время возвращения Леви.       — Подождёт, — прошептала Аккерман, бросив два железных пустых ведра возле колодца и сделав после шаг к тени в гуще растительности.       Деревья встретили ласкающим слух шелестом, запах свежести вскоре зарылся в густые волосы, а прохладный ветер, остужающий разгоряченное тело, открыл в Микасе второе дыхание. Такие моменты она ценила прежде всего за то, что могла ощутить место, в котором находилась, не как локацию, предназначенную для битвы или же выполнения задания, а как нечто, за чем крылась многовековая история, размахом во времени сотрясающая внутри отодвинутые на задний план вопросы о происхождении всего сущего.       Заполонившее ее облегчение вытащило на растерзание лучам, пробивающимся сквозь наслоившиеся друг на друга ветви, всю тяжесть расставания с родным человеком. Микаса ощущала, как выбор, сделанный ею, перешёл из стадии отторжения в высвобождающую боль из-под рёбер стадию принятия.       «Если мне суждено погибнуть за тебя, Эрен, или хотя бы уберечь от таящегося в том подвале, то так тому и быть».       Обратно эффекту домино: все чувства и эмоции, словно утихомирившиеся под воздействием песни леса, начали потихоньку обретать некую определённость. Микаса отчётливо ощущала любовь к брату, впервые чувствуя ее вразрез с неконтролируемым порывом оберегать. Не менее отчётливо она осознавала, что не сдвинет Йегера с тропы рьяной борьбы с титанами, даже если приложит к этому все свои силы. Другим довольно сильным чувством, занявшим определенную позицию в иерархии ею испытываемого, стало то непонятное тепло, которое возникало в моменты непростительной близости с капитаном. Откинув поползновения защитного механизма отринуть признание существования подобного внутри себя, Микаса нарочито пустила воспоминания разрядом по телу, лишний раз убеждаясь, а теперь ещё и признаваясь себе в том, что неравнодушна к капитану.       «Ривай Аккерман…»       Ее сердце впервые екнуло так сильно от отличного от «Эрен» имени. Екнуло так, что голова пошла кругом. Аккерман понимала, что впустила в себя это собственноручно: не будь в ней смелости признаться в этом сейчас, когда-нибудь нахлынувшие от переизбытка чувства снесли бы ей всю психику, не давая и шанса на взятие ситуации под контроль. Совладать с этим придётся, причем лишь одним из двух путей: Аккерман либо наперекор себе подпустит, либо обнулит все, отгорождаясь несколькими непробиваемыми стенами, в который раз идя на поводу у алгоритма действий живущей в ней равнодушной воительницы.       Не видный глазу, но переиначивающий все внутри Микасы шаг был сделан.       Глубоко вдохнув, она наполнила лёгкие чистейшим воздухом до предела, каждой клеточкой нежной кожи ощущая постепенно намокающую рубашку. Родник, что встретился ей практически у края пришёлся как нельзя кстати: жара, атмосфера цветущего леса и отсутствие посторонних глаз подтолкнули Микасу, требующую перезагрузки, беспромедлительно стянуть с себя брюки и сапоги, горя желанием почувствовать кристально чистую воду на липкой коже лица и тела.       Желваки заиграли на скулах. До боли сжались кулаки. Сумбурные мысли в голове возомнили себя хозяевами ситуации. Красива. Изящна. Неподкупна. Завидовал скользящей по фарфоровой коже родниковой воде, что бесцеремонно увлажняла каждый миллиметр желаемой им Аккерман. Злился за самоволку, хотел заявить о себе приказом, но совладать с собственным телом не мог — ноги порывались начать движение по направлению к женскому силуэту, выводя Ривая из тени, но разум, пытаясь объяснить то, что вспыхнуло внутри капитана от созерцания Аккерман на фоне здешних красот всеобъемлющего величества природы, оставлял его на месте.       Он с самого начала наблюдал, как Микаса все глубже ступала в лес в поиске его недовольства за непродуктивно потраченное время. Наблюдал ее колебания, нерешимость, а после резкое возбуждение и движение, сопровождающееся приятным звуком оживившейся воды, предоставляющей свои объятия стройному телу. Наблюдал и желал оказаться рядом, окутать руками со спины, вдохнуть аромат кожи, шепнуть на ухо, сжать ладонь. Наблюдал и алкал, лишь хмурясь от вида Микасы, что и не подозревала, каким желанием была объята без ведома и разрешения. Злился на кашеварящее подсознание, которое лепило из едва окрепших чувств нечто большее, некую привязанность… Влюблённость? Злился непомерно, чувствуя потерю контроля, а после новоприобретенное желание окунуться в светлое чувство, за коим он отказывался видеть потенциальную боль и гарантированные сложности.       — Черт…       Вырвалось из Ривая, даже не разжавшего губы, в момент, когда до ниточки промокшая рубашка Аккерман плотно прилегла к ее изгибам благодаря внезапно подувшему ветру. Его поражало, как в Микасе сочеталось внутреннее и внешнее, как это сочетание вызывало в нем не до конца осознанный порыв прикоснуться, прижаться, слиться, утопнуть. Никогда раньше и ничего подобного.       «Микаса», — нежно и шёпотом в голове.       — Микаса, — максимально сдержанно и громко на ветер.       Сердце затрепетало в груди. Воркование птиц, журчание воды и шелест листьев ушли на второй план, оставляя во внимании лишь голос Ривая Аккермана, который Микаса пропустила сквозь себя с особым придыханием.       — Капитан.       Совсем иначе. Говорила, переступая через желание обратиться на «ты», игнорируя сбитое в мгновение ока дыхание и разогревающий постепенно пульс.       — Что ты здесь забыла? — спросил Леви, сразу же дополняя: — Пришлось заключить сделку с мальчишкой, чтобы выследить тебя.       — Саша?       — Да, — отчеканил Аккерман, сжирая Микасу своим взглядом. — Не уходи от вопроса.       — На это место я наткнулась случайно, — как по отчёту говорила Микаса, ощущая неловкость из-за нахождения в ткани, неприлично ее облегающей. — Захотелось остудиться.       — Нельзя вот так брать и уходить без предупреждения главнокомандующего, — начал Ривай, параллельно расстегивая рубашку. — Я уже молчу про то, что ты всегда имела привычку уклоняться от установленного порядка, — недовольно проговорил капитан, снимая штаны, — что недопустимо при совместной работе.       Микаса, не решавшаяся и сдвинуться с места, внимала словам Леви, с трудом удерживая свое внимание лишь на его лице, когда сантиметром ниже взору открывалось тело, рельеф которого в свете солнца при каждом движении становился более явным. Делать это стало ещё сложнее, когда капитан ступил ближе, входя в воду.       Оставаться она не собиралась. Слишком близко.       — Извините, — ответила на замечание Аккерман, сделав шаг к берегу.       Секунда молчания.       — Стой, — тихо приказал Ривай, схватив Микасу за руку. — Я разве приказал уйти?       Меньше полметра между ними.       — Разве мы не на равных, — ответила Аккерман, не веря, что способна дать одобрение рвущемуся окончанию, — Леви?       В немом вопросе вскинутая бровь Ривая. Легкая ухмылка в ответ на дерзость.       — Что бы это значило?       В глазах капитана заплясали черти, как и в мыслях, где коллегиально было принято решение сократить расстояние: Аккерман приблизился, плавно скользя пальцами с предплечья к ладони, находящейся под водой. Микаса не сопротивлялась, тайно желая почувствовать капитана изнутри, проникнуть глубже, расставить все точки над «i». Желала каждой струной души слиться в песни импульсов и вибраций, в которых нуждалась отчётливо и жадно.       — Капитан? — слетело с ее уст, когда тёплый ветер коснулся кожи приятным щекотанием.       «Только не капитан», — рычанием пронеслось в голове Ривая, который впустил в себя особым путем произнесенное ранее «Леви», желая услышать его в разных вариациях и тонах.       Ладонь к ладони. Разрядом на разряд. Мир ушёл из-под ног в момент, когда Аккерман уверенным движением притянул Микасу свободной рукой за талию, впиваясь в пухлые небольшие губы с особой животной страстью и одновременно глубочайшей нежностью. Переплетая пальцы, он чувствовал каждую эмоцию-вспышку, каждую мурашку на ее теле, каждую мысль в зачатке, уходящую в шёпотом произнесенное «Леви» — не наяву, нет, а импульсом в его затылок, который совсем вскоре оказался сжимаем тонкими пальцами Микасы Аккерман, трясущейся как извне, так и снаружи. Она прижималась ревностно, изголодавшись, точно зная, что сделала выбор правильный, когда наравне с уверенно скользящим по небу влажным языком властного Ривая ощущала шипуче растворяющееся в груди тепло, ниспосланное то ли в наказание, то ли в качестве надежды — без разницы. Под пальцами ощущались коротко стриженные волосы, на губах — сладкий привкус жаркого поцелуя, не прекращающегося, а лишь набирающего обороты, — этого она и хотела, не иначе.       — Микаса, — прорвалось сквозь череду звонких поцелуев шёпотом, когда Ривай, тяжело выдыхая в губы Аккерман, проскользнул рукой с талии к тонкой шее. Головокружением отзывалось в нем бушующее в Микасе, которая и не пыталась скрыть от капитана нахлынувшего возбуждения вперемешку с энергетически неподъемным и искренним теплом, идущим разрядом прямиком из сердца. Он отвечал и мысленно, шепча и пробуя про себя ее имя, и физически, вжимаясь в непокорное сексуальное тело, пробуждающее в нем все самое грязное и похотливое. Отвечал и получал в ответ сполна, наперёд зная, что будет хранить этот момент как зеницу ока.       — Леви… — прошептала Микаса, отрываясь от губ капитана с характерным причмокиванием, параллельно разжимая пальцы из-за помутнения рассудка от беспрерывно колотящих, хоть и приятно, импульсов.       Почувствовав слабо различимую истому в теле Аккерман, Ривай, аккуратно отпустив ее ладонь, крепко прижал хрупкое тельце, позволяя Микасе, припавшей губами к его шее, потеряться и найтись в объятиях в одну и ту же секунду, найтись определенно точно. Без всяких но и если.