Глава вторая
8 января 2022 г., 10:00
Бонфуа
На следующий день Франциск с ленивой усмешкой наблюдал за тянущейся борьбой Артура с хнычущим и протестующим Альфредом, которого англичанин силился раздеть. Увы, даже слепому было ясно, что детей капитан видел разве что издалека. Он был слишком нежен — и спустя минуту слишком груб; слишком мягок — и тотчас же слишком строг. То он заговаривал беззлобно — лишь затем, чтобы секундой позже рявкнуть указания; то начинал ворковать с мальчиками как с младенцами, то уговаривал их словно взрослых. Всё, что Артур пробовал, было экспериментом, попыткой найти золотую середину.
Наблюдая за происходящим, Франциск мог только качать головой, балансируя на грани веселья и ужаса. «Неужто у тебя нет младших братьев и сестёр? Неужто ты совсем ничего не знаешь о детях?» — Франциску вспомнилась его собственная приёмная семья — те два маленьких итальянца вряд ли были много старше Альфреда и Матьё. Парень фыркнул, когда пухлый кулачок Альфреда таки прилетел Артуру в лицо, заставив обоих вскрикнуть.
— Так что же ты с ними делаешь? — поинтересовался Франциск.
— А на что это, по-твоему, похоже? Я — блять! — помыть их пытаюсь! — прорычал в ответ Артур, с трудом стягивая рубашку через засаленную голову Альфреда.
Пунцовый мальчик надулся и замахал сжатыми кулаками, пискляво оглашая свою ненависть ванн: «Нет! Не хочу мыться!». Матьё, напротив, даже не пытался сопротивляться. Он сидел нагой, завёрнутый в тяжёлое покрывало, покорно ожидая новых указаний Артура. Его лицо было пустым, как у человека, давно смирившегося с судьбой и желающего лишь поскорее покончить с неприятным занятием, не тратя силы на сопротивление неизбежному.
Он казался воспитанным, но Франциска это беспокоило: мальчик с фиолетовыми глазами так и не проронил ни единого слова. Это был самый тихий малыш из когда-либо виденных Франциском. Матьё напоминал куклу: видимую, но неслышную; он был бы мечтой любой няньки. Но в нём не было ни капли своенравия, и именно это тревожило Франциска. Должно же в маленьких мальчиках быть хоть немного огня как в Альфреде, но Матьё, кроха Матьё, был пуст. Франциск искренне надеялся, что с ребёнком всё хорошо, но понятия не имел, объяснялось ли его поведение болезнью или характером. Втайне он уповал на первое, чтобы мальчика можно было вылечить.
Сейчас посреди каюты стоял большой медный таз, наполненный горячей водой, от которой поднимался пар, — юнге пришлось как следует побегать туда-сюда, чтобы принести её. Артур поднял Матьё первым:
— Ну, шкет, время мыться.
— Capitaine, погодите!.. — начал было Франциск, но опоздал.
Лишь только пальцы Матьё коснулись воды, мальчик взвизгнул как обожжённый. Ошеломлённый Артур мгновенно выдернул его, но Альфред, извечный защитник брата, изо всех сил пнул парня по лодыжке, крикнув: «Пусти Мэтти!»
Артур моргнул, беспомощно переводя взгляд с Альфреда на крепко сжавшего губы и зажмурившегося в его руках Матьё. Франциск вздохнул:
— Боже, Capitaine, вы не можете просто опустить ребёнка в кипяток: его кожа очень чувствительная, — принялся разъяснять он. — Взгляни на него — он же весь красный! Ты совсем перепугал бедняжку.
— Извини, не подумал, — промямлил Артур. Он заново завернул Матьё в покрывало и усадил его обратно, не мешая Альфреду подобраться поближе к брату, чтобы утешить. Теперь он гладил Матьё по спине и сердито, обвиняюще смотрел на Артура снизу вверх.
«Удачи теперь уговорить кого-нибудь из них залезть в таз», — подумал Франциск, не понаслышке знакомый с детским упрямством. Однако, жалея близнецов, вслух он сказал: «Нужна помощь, Capitaine?»
— Что? Выпустить тебя? — Артур скептически оглядел пленного француза. — Я что, похож на грёбанного идиота?
Франциск раздражённо вздохнул.
— Мы на корабле, — ответил он, бесцельно жестикулируя, — куда мне вообще бежать? Неужели ты и правда думаешь, что я так отчаянно желаю избавиться от твоей жалкой компании, что готов прыгнуть за борт? Послушай, — умиротворяюще добавил он, — я же вижу, что ты ничего не смыслишь в родительстве. Не стоит наказывать этих мальчуганов со злости, тем более что я не против помочь. Я за столькими малышами в своей жизни ухаживал, и к тому же просто обожаю детей! — неподдельно заулыбался он.
Артур раздумывал в течение долгой, напряжённой минуты. Франциску показалось, что он заметил промелькнувшее в глазах капитана сожаление — или зависть — прежде чем тот уступил. «Валяй», — согласился он и отпер клетку, выпуская заключённого. Не забыв, однако, предостеречь того о тщетности побега. «Я буду следить за тобой», — отрезал он.
Франциск только отмахнулся, его внимание уже было поглощено большеглазыми, прижавшимися друг у другу на капитанской койке мальчиками.
— Bonjour, mes chéries, — начал он, опустившись перед детьми на колено, чтобы оказаться с ними лицом к лицу. Альфред сжал руку брата:
— Здвавствуйте, миста фванцуз, — сказал он.
Франциск был вынужден поджать губы, чтобы скрыть умиление: «Какие славные!» Он и вправду был без ума от детей и всегда хотел своих. Не удержавшись, он оглянулся на Артура, желая поделиться своими эмоциями и гадая, услышал ли тот очаровательный неправильный выговор Альфреда, но англичанин лишь угрюмо сидел за своим столом. Франциск неодобрительно нахмурился, но тут же снова сосредоточился на детях.
Он говорил с ними — точнее, говорил с Альфредом и говорил Матьё, — ожидая, пока вода остынет. Альфред оказался вполне восприимчивым к дружелюбию нового банщика, но вот Матьё продолжал смотреть в пол, надув губы. Он был упрямым малым, даже с по-своему сильной волей. Покрывающие кожу мальчика синяки намекали на то, что его молчание, равно как и (прелестная) агрессия Альфреда, были защитой, так что Франциск начал с более боевого мальчика, надеясь, что вид чистого и довольного брата успокоит Матьё.
Опустив Альфреда в таз, он принялся отмывать с него грязь, покуда кожа ребёнка не приобрела розоватый оттенок; сам мальчик не переставая извивался, отплёвывался и хихикал. Но стоило Франциску тронуть его опухшую щёку, как он отрывисто втянул в себя воздух, задев француза за больную струну. Его самого в детстве не то что ни разу не били, а скорее уж напротив — баловали. Парень прекрасно знал, что ему и его приёмным братьям судьба в детстве повернулась лицом, но оттого так легко было запамятовать, что не все были такими счастливчиками. Не все росли в безопасности и любви; уж точно не Артур, во всяком случае. Франциск вытер Альфреда досуха и оставил его одеваться.
— Я сам могу одеться, миста фванцуз, — с гордостью заявил мальчуган, натягивая старую рубашку капитана.
Франциск подавил смешок, поднимая Матьё, который невольно напрягся. «Ему страшно или больно? — подумалось моряку. — И то, и другое», — решил он. От купания Матьё Франциска замутило: колотили ребёнка нещадно. В фиолетовых глазах мальчика поблёскивали крупные слёзы, а сам он упорно прикусывал губу, не смея и пикнуть. «Ты ведь не доверяешь мне, Матьё, не так ли? А ты смышлёный, тебя не проведёшь улыбкой да добрым словом». Это было печально; и печальнее всего было отсутствие всякого сопротивления со стороны Матьё. Своенравия в нём не было, его давно уже выбили. Желая отвлечь и Матьё и себя, Франциск чесал языком без умолку.
— Боже правый, какой же ты прелестный ребёнок, Матьё! Взгляни на свои чудные кудри! Французские кудри, посмею сказать. — Парень расплылся в улыбке. — Тебе когда-нибудь говорили об этом, chéri? А глаза! Право, я никогда не видел глаз такого цвета! Ты на редкость красив, Матьё. И ты, и Альфред. Чую я, подросши вы оба будете теми ещё сердцеедами. — Он шутливо постучал по носу мальчика, но получил в ответ лишь долгий скептичный взгляд.
Альфред зевнул. «Я буду, э… ужасно сильным, когда стану взвослым», — пробормотал он, забираясь на койку Артура и укладываясь поудобнее, чтобы вздремнуть.
— Несомненно будешь, — согласился Франциск, укрывая его одеялом. — Я уверен, Альфред, что ты будешь самым-самым сильным.
Довольный, Альфред улёгся поуютнее и закрыл глаза. Спустя минуту он уже спал.
Пока Франциск одевал Матьё — который, очевидно, не имел ничего против обращения с собой как с тряпичной куклой, — Артур подал голос: «Я собираюсь распорядиться насчет обеда. Что им следует поесть?» — спросил он, полагаясь на опыт пленника.
— Овощи, — ответил тот. — Зелень, если есть. И молоко. Детям нужно молоко, а судя по виду этих двоих, они в жизни не ели досыта. Удача, что они уродились крепкими. Дети преступника или нет, а наследственность у них хорошая. А, ещё понадобится лекарство, — добавил парень уже мрачнее. — У него жар, — пояснил он, держа на руках раскрасневшегося Матьё.
Артур приложил ко лбу Матьё руку, изображая безразличие — но тщетно. Было заметно, что он встревожен.
— Ладно. Скоро вернусь. И даже не вздумай куда-нибудь уйти. — Франциск закатил глаза.
В ожидании он продолжал мерить шагами каюту, баюкая Матьё, бессильно лежащего на его плече. «Хотел бы я знать, как он собирается с ними поступить, — размышлял он об Артуре. — Усыновит? — Звучало маловероятно, но какая-то его часть надеялась на такой исход. — Он не так плох в роли родителя как себя мнит. По крайней мере, он и правда о них радеет. По крайней мере, он действительно старается им помочь. Это уж всяко лучше иного исхода». — Сама мысль о том, что Матьё и Альфред могут быть брошены на произвол судьбы без роду и племени, как когда-то и он сам, была ненавистна молодому французу. Конечно, ему посчастливилось позже быть усыновлённым великодушной семьёй, но это не изменило того, что он был — да и оставался — один в этом мире. И он не желал такого для мальчиков.
Франциск чуть переложил лёгкого как пёрышко Матьё. Ребёнок провалился в беспокойный сон, всё ещё прижимаясь щекой к плечу взрослого. Держать и укачивать его было отрадно. Было отрадно чувствовать себя нужным.
Когда Артур вернулся, неся на подносе супницу, Франциск был краток:
— Ты собираешься их усыновить по приезду в Англию?
— Что?.. Нет, нет, конечно нет. В смысле, не то чтобы я вообще мог. Я имею в виду… Чёрт возьми, да какое тебе-то дело, лягушатник? — Продолжая говорить, капитан поставил поднос и принялся, сам того не сознавая, приглаживать торчащую прядь волос Альфреда. Тем не менее, стоило ему сообразить, что он делает, как его рука прекратила движение. — За месяц с лишком, за который мы доберёмся до Англии, я уже буду по горло сыт игрой в няньку. Да и нельзя мне их усыновлять. Я служу в Королевском флоте, какие дети? Кто за ними будет приглядывать? Я не могу просто…
Альфред зевнул, потягиваясь пухлыми руками.
Франциск просиял улыбкой при виде нерешительности Артура:
— Они чудесны, согласись?
Лицо англичанина смягчилось. Он перевёл взгляд с посапывающего Альфреда на Матьё в руках Франциска.
— Они такие… беспомощные, — проронил он.
— Нет, — воспротивился Франциск. — Они юны, но, боюсь, эти двое успели повидать тёмную сторону жизни. Печально это всё. Но хоть они и не беспомощны, им действительно необходима забота. В конце концов, эти мальчики ещё совсем дети. Они заслуживают иметь свой дом, — прямолинейно намекнул он. — Ты ведь не намереваешься отправить их в приют? — Будучи сам из сиротского дома, он сохранил слабость к оставшимся без родителей детям, и мысль о Матьё и Альфреде, растущих без дома и любящей семьи, была невыносима. — В мире слишком много скорбных головою людей, которые не прочь навредить беззащитным детям, особенно тем, за кого некому постоять, — гнул свою линию француз, с чувством глядя на Артура. Видит Бог, он не мог выразить свои намерения более ясно: он желал, надавив на чувство вины, заставить упрямого англичанина изменить своё решение бросить мальчиков. Без родственников и семейного имени они были обречены. — Ну?..
После долгой, душной паузы Артур выдавил из себя: «Я знаю, но…»
Он вздохнул и указал на поднос:
— Там суп, — сказал он, отводя глаза. — Позаботься, чтобы они оба поели. Вот лекарство. Тебе, эм, тоже хватит, лягушатник. Супа, в смысле. Так что… ешьте.
Затем он ушёл.
***
Кёркланд Артур позволил прохладному морскому бризу, пропахшему рыбой и солью, освежить ему голову. Вверху реяли чайки — корабль ещё не отошёл далеко от берега; на палубе исправно, словно единый механизм, работала команда. Капитан Кёркланд поддерживал на борту строгий порядок, и его люди были исполнительны в той мере, которой требовала военная служба. Здесь, у штурвала «Розы», он доверял своему суждению. Он знал, что делает; он делал это годами. Но там, в каюте, наедине с насмехающимся пиратом и двумя мальчиками, едва выросшими из пеленок, он не знал ничего. Это была неизведанная территория, и она страшила. Назвать дружной семью самого Артура не поворачивался язык. Его мать умерла молодой вскоре после рождения его младших братьев, а что до отца… По правде говоря, Артур понятия не имел о личности своего отца. Он и его братья — единоутробные братья, если на то пошло, — все были зачаты разными людьми из разных уголков Британских островов. Старшие братья Артура, по всей видимости, помнили мужчин, которых звали отцами, но не он сам. Вероятно, они что-то подозревали и о его происхождении; порой даже намекали на что-то, но Артуру было безразлично. Как он сам считал, чьим бы сыном он не был, это ни на что не влияло. Отец или нет, этот человек не вырастил его. Почему кровь вообще считалась настолько важной? Артур (втайне) любил своих братьев. Они были всем, что было у него в детстве, но ко взрослому возрасту их пути разошлись. После смерти матери всех пятерых отправили жить к разным родственникам, а в восемь самого Артура отослали учиться в интернат. Он не мог знать ни дома, ни семьи, что были у Франциска. «Не всё ли равно, — погрузился он в размышления, — я и сам по себе нормально вырос. Я всегда был один, отдельно ото всех, но что в этом такого? Я ведь благодаря этому стал сильнее, я прекрасно могу о себе позаботиться, и мне не нужен кто-то ещё. В конечном счёте, именно я наиболее успешный из нас пятерых». И наиболее одинокий. Его бравада угасла. Врать самому себе смысла не было, как не было смысла отрицать возникающее порой желание не спать каждую ночь в пустой кровати. Как бы он ни дорожил своим личным пространством; как бы ни гордился своей независимостью; как бы ни старался закрывать глаза на то, что с ним никто не заговаривал, не предлагал сыграть, не приглашал куда-нибудь; как бы ни притворялся, что не хочет быть частью товарищества, он не мог отрицать собственное одиночество. Втайне он всё же мечтал, чтобы что-нибудь, кто-нибудь стало для него домом. Кто-нибудь, кого он бы любил, ждущий его. Кто-нибудь, кто любил бы его в ответ. Он вспомнил Франциска с крошечным Мэттью на руках, и то, как трогательно это выглядело, и маленького румяного Альфреда, потягивающегося во сне. Артур встряхнул головой, выбрасывая эту мысль, и вернулся к работе. К тому моменту, когда он вернулся в каюту, было уже поздно, но Франциск всё ещё полубездумно наматывал круги по помещению, поглаживая по спине лежащего на его руках Мэттью, по чьим болезненно бледным щекам катились слёзы. Сердце Артура сжалось, и он поспешил оказаться рядом. Он прикоснулся ко лбу мальчика, оказавшемуся на поверку горячим и мокрым. — Ты его кормил? Дал достаточно воды? А лекарство? Он выглядит так, будто ему только хуже! — Лекарство я ему дал, есть он отказался. Похоже на тепловой удар, как по мне. Ты ведь нашёл Матьё на чердаке, так? В таком пекле? Бедняжка совсем обезвожен, и ох сомневаюсь, что горячая ванна пошла ему на пользу. Ему бы поспать и восстановить силы, но он слишком беспокоен для этого… Боже, мне так жаль! Клянусь, я бы и рад облегчить его страдания, но… Не дав Франциску окончить предложения, Артур перехватил у него ребёнка. Француз было запротестовал, но парень осёк его. — Выглядишь паршиво, — прямо сказал он. — Иди лучше спать, дурень, я позабочусь о мальце. Ты сам-то ел? — Вместе с Альфредом, — уступая, кивнул француз в ответ. — Опять уснул, лежебока. — Он издал смешок и махнул рукой в сторону койки, на которой устроился кокон размером с ребёнка. — Merci, Capitaine. Артур взглядом проследил как Франциск, с трудом переставляя ноги, возвращается в клетку и укладывается на своё место, не раздеваясь и не притрагиваясь к одеялу. Англичанин задумался, не запереть ли пленника, но всё же не стал этого делать. Взамен он сосредоточился на Мэттью. Стараясь успокоить ребёнка, он принялся поглаживать его по спине, приговаривая мягким голосом. «Всё хорошо, кроха. Приятного мало, понимаю, но обещаю, тебе станет лучше. — Тепловой удар был не понаслышке ему знаком по первому плаванию к Антильским островам. — Не бойся, сейчас тебе всего лишь нужен покой. Я здесь, с тобой, и никуда не денусь, так что просто отдыхай». Осторожно Артур подсел на койку к Альфреду, который перекатился на другой бок. Парень устал за день, но за его шею цеплялся Мэттью, и он тщательно поил того водой, убирая от лица мальчика мокрые от пота прядки волос, пока тот, наконец, не задремал на его груди. Хоть, поняв это, Артур и почувствовал облегчение, но ребёнок всё ещё горел как от лихорадки. Удобства в нынешнем положении было мало, однако двинуться означало лишний риск разбудить его… их. Чтобы убрать последний намёк на удобство, Альфред придвинулся ближе ко взрослому, и теперь обнимал его во сне, пуская слюни. «Ох, чёрт возьми, — обречённо подумал Артур, — эта ночь будет долгой».***
Бонфуа Франциск проснулся в ночи; в каюте было душно, и он встал, намереваясь открыть оконце над капитанской койкой. В тот миг он заметил и их: крепко спящих Артура с мальчиками. Картина оказалась неожиданно нежной, мирной, несмотря на жар Матьё и нелепую позу Артура. Франциск нагнулся и взял на себя смелость стереть со лба Матьё пот, поправить на Альфреде рубашку не по размеру и — тут он помедлил — подложить под голову Артура подушку. Провёл тыльной стороной ладони по виску англичанина, убирая от лица мягкие светло-русые пряди. Его кожа была бледной, усыпанной веснушками и гладкой на ощупь; светлые ресницы отбрасывали на щёки легкую, как от паутины, тень. «Выглядишь вымотанным, — пришло на ум Франциску. Чувствовать симпатию к собственному тюремщику было странно, но отнюдь не неприятно. На деле капитан не оказался таким злодеем, как предполагал (боялся) француз. Да, он вёл себя как прожженный моряк, но всё же был удивительно мягкосердечен и ни разу не злоупотребил своим положением, что далеко выходило за пределы того, что пират ожидал от Королевского флота. Артур Кёркланд мог быть в меру небрежен — или, вероятно, неопытен в силу чрезмерной юности, — но точно не жесток. Очевидны были его пылкость, даже вспыльчивость, и желание доказать себя начальству. «Но всё-таки он довольно милый, — подумал Франциск, глядя вниз на освещённого лунным светом спящего. — И даже… вполне хорош собой». Будь что будет, он склонился и почти невесомо провёл указательным пальцем по губам Артура — и отдёрнул, когда тот резко втянул в себя воздух и что-то обеспокоенно пробормотал; его веки сжались, заставив ресницы задрожать. Двинувшись во сне, он крепче прижал Матьё к груди; мальчик в ответ уткнулся лицом в его шею. Франциск подавил улыбку и склонил голову набок. «Спите вы не очень, правда, капитан? Вы беспокойны, нерешительны. Право, расслабьтесь. — Он слегка причесал рукой волосы Артура, которые лишь упрямо упали обратно на глаза, немало напоминая непослушную шевелюру Альфреда. — А ещё вам необходимо немедленно постричься». Франциск склонился снова и поцеловал в макушку сначала Матьё, а после и Альфреда: «Bonne nuit, chéris». Затем он вернулся за решётку.***
Кёркланд — Ты хочешь меня постричь? — не веря своим ушам, повторил Артур. Сейчас он держал Альфреда на коленях, заново застегивая на нём непомерно большую рубашку; ребёнок дулся («Я и сам могу!»). — Благодарю за предложение, лягушатник, — с сарказмом продолжил он, — но я вынужден отказаться. К тому же я подумывал… быть может, отрастить волосы… как у тебя, — пробормотал он пристыженным полушёпотом. Франциск поджал губы, скрывая улыбку: застенчивость англичанина была умилительна. — Capitaine, — начал он, подбирая слова, — не поймите неправильно, но вы не обладаете нужными чертами лица, чтобы носить длинные волосы вроде моих. — Подтрунивая, он перекинул свои светлые кудри через плечо. Артур нахмурился; залился краской. — У тебя приятное лицо, не надо его скрывать. Кроме того, это, — он выразительно потянул чужую прядь русых волос, — выглядит попросту неопрятно. Позволь мне подстричь. Пожалуйста?..***
Альфред давился смехом, носясь туда-сюда по каюте. Он уже расставил шахматные фигуры друг против друга, словно две армии, и теперь командовал ими как свинцовыми солдатиками, посылая фигуры в атаку на дощатом полу. Мэттью лежал на койке, с бледной полуулыбкой наблюдая за играющим братом. Жар у него спал, но Артур не собирался прекращать постельный режим до тех пор, покуда мальчика не перестанет выворачивать наизнанку после каждой попытки поесть. Корабль резко качнуло на неровных волнах, и Альфред полетел головой в шкаф; Артур дёрнулся. — Осторожней, Альфред! — встревоженно ругнулся он, привставая со стула, но тут же был усажен назад надавившим на плечи Франциском. Раздражённо вздохнув, парень оборонительно скрестил руки на груди. — Я не уверен насчёт всего этого, — добавил он, косясь на ножницы и опасную бритву в руках француза. — Ого, и почему же? — Франциск, поддразнивая, поднёс лезвие на расстояние нескольких дюймов от ярёмной вены возможной жертвы; затем нагнулся и почти что щека к щеке прошептал: — Чего же вы так боитесь? Неужто не доверяете мне, Capitaine? У Артура подвело желудок: Франциск обладал приятным — хоть и французским — голосом, хрипловатым и соблазнительным, тем более что сейчас в нём звучали искусительские нотки. (Было ли странно, что его больше беспокоила близость Франциска, нежели бритва у шеи?) Артур отвернулся. — Да приступи уже к делу, паршивец, — буркнул он. Он старался не обращать внимания на ощущение проворных пальцев, пока они зачёсывали его волосы назад, то и дело касаясь шеи. Он старался не обращать внимания на то, как приятно было чувствовать на себе чужие прикосновения, сколь бы невинными те ни были: как ни крути, на военном судне физический контакт с другими людьми был краток и редок. Светло-русые невесомые пряди падали и падали на его плечи в лад с искусным щёлканьем ножниц, но Франциск стряхивал их. Затем, без малейшего предупреждения, он наклонился и сдул с затылка оставшиеся волоски, обжигая дыханием кожу англичанина. Артур резко втянул в себя воздух и придержал дыхание; ему стоило огромных усилий не вздрогнуть. Сердце колотилось. Он с силой сжал лежащие на коленях руки в кулаки, силясь сохранить самообладание, но знакомое чувство стискивало его внутренности, пробуждая низменные части тела. «Блять!» Он попытался подавить себя, пока Франциск не заметил, но… — Ты тоже болеешь, миста капитан? — с интересом спросил Альфред. — У тебя лицо класное. Франциск фыркнул вполголоса, и лицо Артура потемнело ещё больше. — Я в порядке, тут просто жарко. Ты там закончил уже? — сорвался он на француза. Тот шутливо взлохматил его только-только подстриженные волосы. — Вполне. — Парень предусмотрительно поднёс ручное зеркальце. — Тебе нравится? Артур вгляделся в своё зеленоглазое отражение. Его лицо обнажилось, и ненавистные семейные веснушки вновь оказались на виду, но было бы бессмысленно отрицать, что дар цирюльника у пленника имелся: утончённость его взгляда и талант рук были бесспорны. Новая стрижка шла тонким чертам лица Артура; признаться, выглядел он вполне недурно. — Пойдёт, — бросил он. — Согласен, — просиял улыбкой Франциск. — Теперь ты можешь видеть собственные глаза. Артур проглотил ком в горле. — Миста капитан, у тебя опять лицо класное, — влез Альфред. — Может, тебе надо полежать с Мэтти.***
Дни складывались в недели, и Артуру удавалось сохранять присутствие детей в тайне ото всех, кроме кока («Мне нужно, чтобы вы впредь готовили на четверых, а не на двоих. Две дополнительные порции. Две маленькие порции, по правде говоря».), судового врача («Хоть жар у Мэттью и спал, но на всякий случай их обоих стоит осмотреть».) и юнги, который, как оказалось, к детям относился весьма тепло («Они ваши сыновья, капитан?» — полюбопытствовал он. «Э, да, — солгал в ответ Артур, — только не говори никому. Я забираю их обратно в Англию»). Как бы то ни было, он, как и раньше, продолжал проводить долгие часы за работой, игнорируя сон. Он всё так же не верил в способности своей команды к самоуправлению, но начал проводить необычайно много времени, выполняя собственные обязанности из стен каюты. Помимо управления кораблём, Артур решил, что мальчикам необходим порядок в жизни, который дают уроки, с чем Франциск согласился. Теперь они сменяли друг друга, обучая детей чтению и письму, каждый — на своём родном языке, и сверх того арифметике, истории, географии и — грех было бы упустить такую возможность — науке, а точнее тем её областям, которые касались океана и кораблей. Учение было благотворно для мальчиков и давало им (и Франциску) что-то, чем можно было заняться. Как-то поздно вечером Артур вернулся в каюту, чтобы обнаружить распахнутое настежь окно и Франциска, поддерживающего обоих мальчиков вокруг пояса, чтобы те могли усидеть на широком подобии подоконника. Сам он указывал на звёзды. — Гляди-ка, капитан! — восторженно ткнул пальцем в небо Альфред. — Это Полявная звезда! — Правда? Очень умно, Альфред, — похвалил ребёнка Артур, и он с гордостью выпятил грудь. — Ты тоже учишь созвездия, да, Мэттью? Мэттью кивнул, заворожённый усыпанным звёздами небом. Проведя всю жизнь на чердаке, ни один из мальчиков ещё ни разу не видел такого обилия звёзд. — Как думаешь, он когда-нибудь заговорит? — позже, когда дети уже спали, спросил Артур у Франциска. — Не думаешь, что с ним что-то не так физически? Врач сказал, конечно, что всё в порядке, но всё же… — Его тревожило то, что с Мэттью сделал его же отец. — Это неправильно. — Он в ярости сжал кулаки. Мысли о Серже выводили его из себя: он ненавидел этого человека. «Как кто-то может быть так жесток к собственным детям?» — Я думаю, с Матьё всё будет хорошо, — обнадёжил его Франциск. — Он юн и затравлен, но он это перерастёт, если мы его обучим… — он оборвал себя; сапфирово-синие глаза затуманила горечь от знания, что ему не суждено обучать Мэттью и Альфреда вечно, но прежде, чем Артур смог что-то сказать, француз сменил тему и достал тетрадки мальчиков, чтобы показать ему: — Видишь? Матьё смышлёный мальчик. Ему всего четыре, а он уже может писать и на английском, и на французском. Только простые слова, само собой, но это больше, чем многие его ровесники. И к тому же он прекрасный слушатель, и память у него отменная — запоминает почти всё, чему мы его учим. Он всего лишь застенчив. И всё ещё напуган, — сочувственно сказал он. — Что же до Альфреда, то он тот ещё любитель делать всё по-своему, — Франциск фыркнул. — Ума у него как у Матьё, но вот интереса к учебе заметно меньше будет. Запоминает лишь то, что ему интересно, да и усидчивости ему недостает. Сколько я с ним не бьюсь, французский он учить отказывается, — с сожалением вздохнул он. — Право, какая жалость, потому что энергии у него хоть отбавляй, и он на редкость изобретателен. У паренька чудо какая фантазия, которую он ещё и показывать не боится. Кстати, ты замечал, как он силён? Ему больше по душе физические занятия, нежели теория. Смею сказать, что если б он мог играть, то был бы в спорте как рыба в воде. А, ещё он был бы счастлив выйти на палубу и научиться управлять кораблём… — Абсолютно исключено, — прервал его Артур, вручая тетради обратно. — Слишком опасно пускать его на палубу. Ему четыре, в конце концов. И вдобавок я не хочу, чтобы все знали о них. «Или о тебе», — добавил он уже про себя. Команда и так считала странным его решение держать обречённого на смерть пирата столь близко к себе. «Что же они обо мне подумают, если узнают, что он разгуливает свободно, словно гость, а не пленник? Будь он женщиной, всем было бы плевать — решили бы, что любовница, беззаконница или нет, и не стали б лезть с вопросами. Но он не женщина. Он мужчина. А содомия вне закона». Артур Кёркланд всегда — по большей части — был благообразным, послушным закону подданным Короны: уважал закон и его методы, потому что от этого зависела его карьера, его будущий успех. И всё-таки, наблюдая, как Франциск занимается и заботится о мальчиках; как он шатается по каюте, разводя беспорядок (Боже, каким же неаккуратным он был!); как лениво сидит у окна, склонив голову и с открытой книгой на согнутом колене, Артур почувствовал, как его сердце начинает таять. По правде сказать, он привык к постоянному присутствию соседа в каюте и, вероятно, без него почувствовал бы себя одиноко. Шесть недель в открытом океане — немало времени, а Артур не был близок ни с кем из команды. На палубе он предпочитал производить солидное впечатление, и, возможно, именно поэтому чувствовал себя так спокойно в присутствии мальчиков и Франциска — потому что наедине с ними мог позволить себе вести себя как другой человек. «Это то, кто я на самом деле? — задавался вопросом он, глядя как Франциск целует мальчиков на ночь. — Это то, кем я хочу быть?» Он был рад его помощи с детьми; в одиночку Артур никогда бы не смог уделять им и половину той заботы и внимания, что дарились мальчикам сейчас, и которые были необходимы им в до того юном возрасте. Француз был счастлив заполнить пустоту, оставляемую отсутствием в каюте Артура. Он горел желанием и был внимателен и очевидно любил играть в отца. Более того, Мэттью и Альфред и сами тянулись к нему. Франциск не чаял в них души, и они отвечали ему тем же. «А почему нет? — думал Артур, чувствуя уколы ревности. — Он именно тот тип людей, которых легко любить». Франциск был человеком смекалистым, весёлым, рисковым и без тени сомнения в себе; человеком того типа, что влечёт к себе других, пусть порой и ненадолго; человеком того типа, что в любом обществе остаётся центром всеобщего внимания, заводит и теряет друзей легко, небрежно; человеком того типа, что никогда не тревожится любят его или ненавидят, поскольку даже его враги чем-нибудь в нём да восторгаются. Он был независим на грани эгоизма; его первоочередной задачей вечно была забота о себе. И при всём этом… Руки Франциска бережно замешкались, пока тот поправлял одеяло на спящих на койке Артура мальчиках, нежно прижавшись губами к их по-детски мягких головам. … если тебе везло быть любимым им, он становился самым добрым, ласковым и любящим человеком на свете. — Bonne nuit, Capitaine, — сказал он, возвращаясь в клетку. Приостановился в дверях и глянул на Артура через плечо, с волосами, посеребренными лунным светом. — Будь добр поесть что-нибудь приличное и поспать, не то сляжешь. Ты уже выглядишь выжато… паршиво, — припомнил он словечко Артура. — Продолжишь без отдыха — состаришься раньше времени. Зависть Артура обратилась раздражением: «Я сам могу о себе позаботиться, лягушатник чёртов. Мне нахрен не сдалось твоё приглядывание за мной, будто ты блядская наседка!» Однако раздражение быстро прошло, и он согласился с советом. Было довольно приятно знать, что кто-то о нём беспокоится, пусть этим кем-то и был французский пират. Артур не мог отрицать слова Франциска: он действительно был выжат; он устал до мозга костей. Но он пока не мог отправиться на покой, работа ещё не была закончена. Работа никогда не бывала закончена.***
Бонфуа — Серьёзно, Capitaine, вы так заболеете, — посетовал Франциск. Пренебрегая личными границами, он приложил ладонь ко лбу Артура. На лице англичанина горел румянец, под глазами залегли тёмные круги; за последнюю пару недель он потерял в весе, что для него — и без того худому — было сверх всякой меры, и курил больше обычного для снятия стресса. Такими темпами его запасы сигарет уверенно собирались иссякнуть задолго до прибытия «Розы» в Англию. — Прошу, поешь что-нибудь кроме табака или алкоголя, — упрекнул парень, выхватывая из рук другого сигарету. Тут же выбросив её в окно, он вызвал у Артура приступ негодования: — Эй! Ублюдок, не смей мне указывать! Его тёмно-зелёные, бессонные глаза ярко сверкнули; он был издёрган и перегружен работой, скор начать ссору на пустом месте. Франциск давно уже привык к перепалкам с ним — ему даже стало это нравиться, — но Артур был напряжён. Всякий раз, когда Франциск оказывался слишком близко или дотрагивался до него, тот выпускал шипы, багровел и отказывался от его помощи. «Не трогай меня!» — огрызался он, уворачиваясь. «Я уверен, что он меня не ненавидит, — думал Франциск. Будь это правдой, ему нельзя было бы и шагу ступить за пределы клетки. — Он утомлён, но ведёт себя лишь со мной — и только, но не с мальчиками или командой. Либо он ценит личное пространство больше обычного человека, либо неладно что-то другое. Может, стоит его спросить? — гадал он, пытаясь разобраться в скрытном англичанине. Франциск был прямолинеен и обычно хорош в чтении людей, но головоломки не любил, а Артур Кёркланд оказался весьма удручающей головоломкой. — Почему он не может прямо сказать, что ему нужно?» Ответ пришёл днём позже, когда Франциск ненароком упал на Артура, заставив обоих полететь на пол: было ветрено, и корабль мотало так, что устоять было нелегко даже морскому капитану. Падая, он безотчётно обнял чужую голову, защищая от неизбежного удара, и на пол они рухнули в обнимку. Лёжа лицом к лицу, со спутанными конечностями, Франциск чувствовал тяжёлые удары своего сердца, неожиданно — и интригующе — взволнованный. «Он меня ударит или что?» — промелькнула в голове мысль, но эта была лишь беглая тревога, призванная отвлечь от истинного объекта его внимания — того, насколько приятно ощущалось под ним тело Артура. Будучи так близко, он мог пересчитать все веснушки на бледной коже англичанина (которые, такие мальчишеские, ему весьма нравились); мог чувствовать его дыхание на своих губах и мог видеть колебание в его красивых, полудиких, зелёных глазах; мог чувствовать его грудь, поднимающуюся и опускающуюся под его собственной, колотящееся в ней сердце и… Оу. — Слезь с меня! — сорвался на крик Артур, с силой толкая Франциска в грудь. В попытках высвободиться он прижался свидетельством своего желания к бедру последнего. — Да слезь ты, блять, слезь! — Pardon, — в недоумении вымолвил Франциск и поспешно отодвинулся. — Это всё волны, — запнулся он. — Я не хотел на тебя падать… Нелепая случайность, — уточнил он, извиняясь. — Прости. — Ладно, неважно, — огрызнулся Артур, заливаясь от стыда краской. Он встал и отвернулся к окну. В ту ночь заснуть Франциск не мог. Растянувшись на спине на своей тесной лежанке и заложив руки за голову, он избегал смотреть на другой конец комнатушки, где беспокойно спал Артур. Не получалось у него и перестать возвращаться мыслями к тому, как изумительно было держать его в своих руках, или к тому, как мило было его смущение. Да, это застало его врасплох, но Франциск всё же жалел, что столь нескладно, точно неопытный подросток, отреагировал на эрекцию Артура. Тем более что и у него привстал в ответ. Быть может, он лишь истосковался по близости — с последнего раза прошло немало времени, — но он не мог отрицать, что сегодняшнее происшествие укрепило то осознание, с которым он боролся последние недели: что он хочет трахнуть капитана Артура Кёркланда. И сильно. После столь долгого воздержания одной мысли об этом было достаточно, чтобы у него встал. «Блять, за такое он бы меня прибил», — подумал Франциск, опуская руки к лацбанту. Он прикусил губу, чтобы избежать лишних звуков, лишь тихо постанывая в процессе самоублажения, но к удовлетворению его усилия не привели. — Merde, — прошептал он, откидываясь назад. «Так это решено? Неужто меня отправят на виселицу словно неутолённого юнца, потому что я давно не оказывался с кем-то в постели?» Это определённо не было самой благородной смертью из возможных, но также не было и самой вероятной. В расстроенных чувствах Франциск перевернулся на другой бок и подавленно уставился в стену. Он довольно давно не задумывался о собственной грядущей смерти, слишком отвлечённый Артуром и мальчиками. Вздумай кто-то спросить его месяц назад боится ли он её, он бы сказал нет и не соврал бы. Вздумай кто-то спросить хочет ли он умереть, и он бы сказал да. В конце концов, он покинул Средиземное море всерьёз намереваясь отдать Богу душу. «Не то чтобы я пошёл в пираты от большой любви к жизни», — с горечью подумалось ему. Однако сейчас он не был так уверен. С того момента, как он покинул Европу, кое-что изменилось — точнее, три кое-чего. И все три сейчас спали на капитанской койке.
