Милость фортуны (Fortune's Favour)

Побережье Испании       Сжимая рукой рёбра, испанский капитан разгневанно надсаживал горло, приказывая своей команде поставить корабль на якорь в заброшенной бухте неподалёку. Шлюп дымился после обстрела, а обгоревшая мачта неуклонно замедляла судно. Ему несомненно требовалось встать на ремонт перед следующим выходом в открытое море, хоть испанец и опасался оставаться на одном месте слишком долго. Как ни крути, он был капитаном пиратов: печально известным Антонио Фернандесом Карьедо, человеком, за чью голову назначила награду не одна корона. Уже пять лет, что немало для ремесленника его толка, он гонялся за торговыми судами и наводил страх на Средиземное море. Чего греха таить, он начал промышлять разбоем едва успев оставить дом своей приёмной итальянской семьи.       «Может, стоит туда вернуться, — размышлял он, исследуя тяжесть повреждений корабля. — Было бы неплохо чуток отдохнуть, почувствовать себя в безопасности». Но надежда была ложной. Как бы не был добр его приёмный отец, он с тринадцати лет не чувствовал себя в Италии в безопасности: он видел то, что было слишком ужасно, чтобы быть облачённым в слова. «Потому-то Франциск и ушёл», — подумалось ему.       Антонио встряхнул головой, отвлекаясь от нежеланных воспоминаний, и предпочёл сосредоточиться на своём корабле. Тот оказался серьёзно попорчен выстрелами орудий. Можно было подумать, что английский корабль обладал неиссякаемым запасом боеприпасов. Что ж, вероятно, он потому и шёл так медленно. Хоть незадачливого капитана заверили, что судно торговое, на поверку он напоролся на военный корабль, под завязку наполненный отборными моряками Георга II и достаточным количеством снарядов, чтобы пустить ко дну его драгоценный шлюп — и всех на его борту.       Задав взбучку старпому за грубый просчёт — «Знаешь, когда жизнь пирата хороша? Когда он не лезет на Королевский флот!», — он вернулся в свою каюту, чтобы восстановить силы: боль в рёбрах становилось невозможно терпеть. Впрочем, стоило ему открыть дверь, как ему в нос прилетел кулак. — Ты, ублюдок сучий! — поднял крик багровый от ярости Ловино. — Да блядь, Ловино! — пристыдил его Антонио, зажимая пальцами переносицу и чувствуя стекающую в рот кровь. Захлопнув пинком дверь, он надвинулся на двенадцатилетнего мальчугана, старшего сына и наследника его приёмной семьи. — Это за что вообще было, а? — Да прекрасно ты знаешь за что! Ты меня тут запер, гад! — взъярился тот. — Нацепил на себя пистолеты и меч и кинул меня здесь! Я тоже хотел пойти! Я не ребёнок, я не хуже тебя драться могу! Смотри! — Не колеблясь он попытался выдернуть саблю из ножен Антонио, но та была увесиста, а пол мокр, и мальчик, поскользнувшись, влетел лицом парню в живот. Испанец резко охнул от боли к удивлению Ловино. — Что не так? Эй… У-у тебя кровь!       Антонио осторожно убрал шарящие по нему руки мальчика и выдавил улыбку. — Да ладно, просто царапина, — скривил душой он.       Кошачьи глаза Ловино неверяще прищурились. — Да нихуя, придурок, ты ранен. Истечёшь кровью и сдохнешь, — самодовольно заговорил он, — и мне будет насрать, потому что тогда капитаном стану я. — Он встал в нахальную позу, отставив ногу и скрестив на груди руки, но в глазах в золотистую крапинку плескался страх. Его взгляд не отрывался от бока Антонио. — Неужели? Что ж, теперь я могу быть спокоен — корабль в надёжных руках, — подзадорил его парень, со сдавленным шипением садясь на свою койку. В то время как он снимал присохшие рубашку и весткоут, Ловино ловил каждое его движение. — Надеюсь, тебя больно, — ядовито заявил он. — И поделом, не надо было меня запирать. Я мог бы тебя спасти. Так тебе и надо. — Ну да, вероятно… Ауч! — Боже, какой же ты пиздецки тупой! — выпалил Ловино, с топотом подбираясь ближе. Он помог Антонио перебраться в положение поудобнее, а затем достал миску с водой, перевязки и аптечку. Очищая загорелую кожу испанца, он дулся; пальцы его касались повреждённых ребёр почти невесомо. — Рана поверхностная, — доложил он, — но загноится, если не зашить. — Несмотря на жажду мальчика подраться на мечах, его руки были нежными, с тонкими пальцами, более приспособленными к кропотливой работе, нежели к бою. Не дожидаясь указаний, Ловино достал длинную иголку и катушку чёрной нити и принялся сшивать вместе кровавые лоскуты кожи. В его руках чувствовалось умение, но Антонио смотрел на лицо мальчика. Он был хорошеньким ребёнком, похожим на златоглазого принца; сомневаться, что он когда-нибудь вырастет в красивого, если не прекрасного, мужчину, не приходилось. — Хватит пялиться, — пробурчал Ловино, не поднимая головы от своей работы. — Твоё счастье, что я здесь, иначе б ты давно помер, — приукрасил он.       Антонио нахмурился: — Ты вообще здесь быть не должен, заяц ты мелкий.       Он было поигрался ласково с кудрями Ловино, но мальчик ударил его по руке. Сказал со злостью: — Завязывай мне улыбаться! Это по-твоему смешно, ублюдок? Ты помереть мог! — затем в последний раз вытянул иглу из кожи и отрезал нитку. Только тогда Антонио заметил, что руки ребёнка трясутся. — Ну ты и мудак, — уже мягче прибавил тот, отворачиваясь. — Ты мог помереть, и тебе плевать. Ты поэтому меня здесь запер? Поэтому ничего мне не разрешаешь и никуда не пускаешь?       Его глаза налились слезами, но прежде чем он успел их скрыть, Антонио притянул его в свои объятия. Он держал мальчика, унимая его борьбу, пусть и не особо кипучую из-за опасений причинить приёмному брату больше боли. — Пусти! — рыдал Ловино. — Болван ты грёбанный, пусти! Ненавижу тебя! — вскричал он, с силой стискивая плечи Антонио. — Ты бы тупо помер и оставил бы меня одного! Как ты хотел оставить меня в Италии! Тебя плевать на меня, всегда было плевать!       Антонио обнимал его, положив щёку на тёмную шелковистую голову мальчика. Он позволил тому кипеть от гнева, лишь думая: «Неправда. Тебе вообще здесь быть не следует, Ловино, тут слишком опасно. Ты знаешь, во сколько авантюр я не ввязываюсь, потому что ты здесь? Скольким кораблям позволяю пройти мимо, потому что боюсь вступать в бой с тобой на борту? Я запираю тебя в каюте, чтобы ты не полез за мной в схватку, я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Мне отнюдь не плевать на тебя. — Он бережно поцеловал мальчика в макушку. — И это пугает. Нет никого, о ком бы беспокоился больше тебя».       Ловино прижался щекой к его тёплой от солнца коже, ища утешения. Шепнул: «Ненавижу тебя».       Антонио улыбнулся: «Я знаю».