Глава шестая
22 января 2022 г., 10:00
Кёркланд
— Что ж… мы причалим через несколько часов, — сказал Артур.
Стояло раннее утро, солнце ещё не взошло. Франциск сидел на подоконнике подле койки, глядя на каменистый, чёрный берег Англии, казавшийся нездешним в вуали из стелющегося тумана.
— Ясно, — бесцветно ответил он. Затем обернулся, мимолётно моргнув в свете луны, и устремил на Артура взгляд сапфирово-синих глаз. Его губы исказились в горькую улыбку, и он, нагнувшись, нежно погладил спящих мальчиков. — Что может быть лучше одной ноги в могиле, чтобы научиться ценить новую жизнь, — скорбно вздохнул он, приглаживая непослушную прядку на голове Альфреда. — Полагаю, ты уже записал предъявляемые мне обвинения куда следует? — спросил он не поднимая головы.
— Ещё шесть недель назад. Хочешь взглянуть?
— Нет, мне всё равно, — откликнулся Франциск и перетёк с подоконника на койку, поближе к близнецам. Склонившись, он ласково провёл костяшками пальцев по розовой щёчке Мэттью; мальчик вдохнул глубже и не просыпаясь прильнул к руке. — Не бросай их. Ты им нужен…
— Не поступай так со мной, Франциск. Не сейчас.
Артур не первый день — с тех пор, как осознал, сколь малое расстояние теперь отделяет «Розу» от Англии — отмахивался от уколов надвигающегося одиночества. Разумеется, он любил Англию, ему не терпелось бросить якорь в её порту, но будь в его руках сила продлить путешествие ещё самую малость, урвать ещё немного времени с Франциском и мальчиками, то он бы воспользовался бы ей не задумываясь.
«Нельзя так думать, это ничего не изменит. Разбережу себе душу мечтами — потом мне же больнее будет».
— Знаешь ведь, я не могу их усыновить, — обратился он к себе и Франциску в равной мере. — Я капитан Королевского флота. Я не могу растить на корабле двух детей, и я не могу позволить себе дом и няньку, чтобы о них заботиться. Не говоря уже о том, что они заслуживают большего, чем пустой дом и вечно отсутствующий отец.
— Заслуживают, — согласился Франциск и с надеждой поднял взгляд на Артура. — Я знаю, ты держишь себя за негодящего родителя, но это не так. Эти мальчики любят тебя, а ты их, даже не думай отрицать. Разве этого недостаточно?
Артур в безмолвной борьбе встретился глазами с настойчивым взглядом Франциска
— На одной любви долго не протянешь, — благоразумно рассудил он. — Эти птенцы заслуживают большего, чем я один могу им дать. Им нужны полная семья, дом. Кто-нибудь другой усыновит их, так им будет только лучше…
— Артур, пожалуйста, не надо. — Франциск с чувством поднялся на ноги. — Тебе выпала возможность стать кем-то большим, нежели просто капитаном Кёркландом Королевского флота. Не упускай её. Не упускай их, — кивнул он в сторону постели. — Я натворил много дел, которыми отнюдь не горжусь. Совершил миллион ошибок, и дорого бы дал, чтобы их исправить. Я был слишком беспечен, но появись у меня второй шанс, я бы не выпустил его из рук. Я бы с радостью стал их papa, играл бы с ними, учил, баловал, защищал. Смотрел бы, как они вырастают в чудесных юношей. У меня бы и в мыслях не было, что я могу их не любить. Я бы сжимал их в объятиях каждый день, благодаря Бога за ещё один шанс. Но я крупно проебался и исправить это не могу. Я не могу быть papa для Альфреда и Матьё, но ты можешь. Поэтому пожалуйста, не упускай их. — В глазах Франциска поблёскивали непролитые слёзы. — Артур, ты и сам их заслуживаешь.
Тот вздохнул:
— Ты ведь и правда их любишь, не так ли?
Франциск кивнул:
— Не думаю, что есть смысл рассказывать, как это горько — знать, что завтра я увижу их в последний раз. Что завтра… — Его голос надломился; по щеке соскользнула слеза. Впервые за время пути Артур услышал от него признание в страхе перед собственным будущим.
Франциск не шевельнулся, чтобы вытереть влагу, и Артур, не дыша от сдавивших горло эмоций, подался ближе, обхватывая его лицо ладонью; мягко провёл по загорелой щеке большим пальцем. В ответ тот перехватил его руку своей и крепко приник к ней губами. Сердце Артура сжалось.
Наконец, Франциск прошептал:
— Артур, прошу, не избавляйся от них. Ты об этом пожалеешь, я же вижу, — и сам воздух, казалось, загустел от горечи в его голосе.
Артур медленно отстранился;
— Мне жаль. Правда жаль.
Франциск поджал губы; на его глаза вновь набежали слёзы, но он сморгнул их, не дав упасть.
— Позволь мне провести ночь здесь, — взмолился он, указывая на койку. — Пожалуйста, дай мне побыть в последнюю ночь рядом с ними.
Артур молча кивнул.
***
Минуло семь часов, прежде чем «Роза» вошла в английский порт. Франциск так и не сомкнул глаз, и Артур знал это, потому что не спал сам. Забыться в компании скребущихся на душе кошек оказалось невозможно, и он провёл последние часы, делая вид, что не продолжает возвращаться взглядом к Франциску, обнимающему безмятежно спящих мальчишек. Хлопоты, вечно сопровождающие швартовку корабля, прошли для него в отупляющем чувства сонном тумане, но даже так он не мог не видеть, как Франциск возится с детьми, умывая их и причёсывая, выжимая каждую секунду из отпущенного им времени рядом друг с другом, и ощущать себя всё большим извергом с каждым проходимым «Розой» футом. Попытки погрузиться в дела до полного безразличия разбились об упорно заглядывающиеся на Франциска и мальчиков глаза. Тот же озаботился вихрами Альфреда, тщательно вымыв их и осторожными щелчками ножниц превратив в светло-русое подобие причёски Артура. Он было повторил то же с Мэттью, но мальчуган отчаянно замотал головой, прикрывая руками свои локоны. Сцена вызвала у Артура смешок: «Ты ведь вечно рассказывал ему про его чудные французские кудри. Похоже, теперь он хочет длинные волосы как у тебя». В ответ Франциск развязал черную ленту в своей причёске и собрал ею кудряшки Мэттью, сделав аккуратный бант. Затем с улыбкой потрепал его за щёку и отвернулся. «На черта я вообще рот открыл», — костерил себя Артур, пока Франциск умывался тёплой водой. С минуту он просто стоял, ссутулившись и закрыв лицо руками. В дверь постучали. — Капитан! — возвестил свежепроизведённый первый лейтенант. — Сэр, швартовка почти закончена. — Хорошо, — ответил Артур и сам услышал, как безжизненно прозвучал его голос. Он прочистил горло и добавил: — Приготовьтесь сойти на берег. Сход на сушу означал возвращение на француза оков. Артур надел на его кисти кандалы, закрепив руки за спиной, что озадачило мальчиков, но они доверились решению взрослых. Последнее было хуже всего: близнецы не понимали, что происходит — Боже, им даже не терпелось увидеть Англию, о которой они были так наслышаны, — и тем не менее верили, что что бы их не ждало в будущем, Артур с Франциском позаботятся о них. Как же они выросли за прошедшие шесть недель! Артур гордился ими: такими смышлёными, приветливыми, бойкими, так непохожими на пугливых заморышей из прошлого. Альфред всё так же на дух не принимал уроки, а Мэттью до сих пор не говорил, но они оба далеко ушли от тех забитых сирот на чердаке. Его радовала их новообретённая уверенность в себе — с их грядущей судьбой она была им необходима; гнёт вины на его плечах весил бы вдвое больше, останься мальчики столь же уязвимыми. Надев маску бесстрастного капитана, Артур вверил Франциска конвою, составленного из нескольких матросов «Розы», и взял Альфреда и Мэттью за руки. Перед выходом он одел их для стоявшей промозглой погоды, но сейчас лило — пришлось убедиться, что капюшоны на детских головах сидят надёжно. «Не отставайте», — попросил мальчиков он, спускаясь по длинным сходням в суматошную толпу, и повёл их дальше по широкой мощёной улице. Альфред с хихиканьем и восторженным повизгиванием скакал рядом, тыча пальцем то в пёстрые фасады лавок, то в попадающихся по пути торгашей всех мастей и сортов. Самозабвенно глотая слова так, что его речь превращалась в тарабарщину, он трещал обо всём подряд, увлечённо дергая Артура за рукав. С другого стороны в руку парня вцепился Мэттью, опасливый и стеснительный, но и его фиолетовые глаза исследовали заполненные людом улицы с восхищением. Артур чувствовал себя последним лжецом, позволяя мальчикам ликовать; он с тщанием избегал жгучего взгляда Франциска. «Не смотри на меня так, — думал он, почти физически ощущая, как отчаянно глаза пленника прожигают ему спину. — Без меня им будет лучше». На перекрёстке он резко остановился; Альфред увесисто налетел на его ногу. Только теперь он осознал, как же быстро шёл, слишком сосредоточенный на мальчиках и на том, чтобы не видеть Франциска. Дети то и дело спотыкались, но пока они шли, он ошибочно списывал это на их отвычку от твёрдой суши под ногами. Стоя на деревянном настиле набережной, Артур остро осознавал, что все собравшиеся нетерпеливо глядят на него, ожидая приказов. Он глубоко вдохнул, изображая твёрдость, и сказал: — Что ж, здесь наши пути расходятся. Васильковые глаза Альфреда недоумевающе расширились. «Papa?..» — спешно перевёл он взгляд с Франциска на Артура. — Франциску пора идти, птахи. Попрощайтесь. Сумев оттолкнуть конвоиров, Франциск упал на колени, глядя мальчикам в глаза с высоты их роста. Те рванулись к нему и обвили его руками, сбив матросов с толку. Франциск безуспешно попытался обнять их в ответ, но его руки были скованы за спиной; взамен он склонил голову и с нежностью потерся своим лицом об их, прижавшись щека к щеке. Мальчики стискивали его пухлыми ручонками, не понимая его горя, но страшась его. Зрелище было едва выносимо для Артура. Когда Альфред выпалил: «Papa, всё хорошо», Франциск издал какой-то приглушённый, надрывный звук и крепче вжался в детей лицом, несколько раз поцеловал Альфреда и Мэттью, а затем отстранился. — Будьте умницами, mes chéris. Позаботьтесь о Capitaine Arthur как следует, хорошо? Ему это нужно, — вымолвил он. Вслед за этим он поднял взгляд на Артура и почти беззвучно повторил: — Je t'aime. Конвоиры подняли его за плечи, волоча прочь; мальчики потянулись было следом, но Артур перехватил их и держал, пока Франциска вели по узенькой серой улочке к стенам тюрьмы. Наконец, он набрал в грудь воздуха и сказал: «Прощай, Франциск Бонфуа», и потащил близнецов в противоположную сторону прежде, чем тот смог ответить. — Погоди, не надо! — тщился освободиться Альфред. — Papa! Не обращая внимания на шумные протесты Альфреда, Артур шагал всё так же чересчур спешно для коротких детских ног, покуда Мэттью не запнулся о булыжник, оставшись на ногах только благодаря удержавшему его Артуру. «Простите», — извинился он и взял обоих на руки. Он пронёс их весь оставшийся путь — замедлись он, его решимость бы дрогнула. Когда они достигли дверей приюта, Артур еле переводил дух. Фахверковое здание из кирпича выглядело безобидно: в таком могла бы располагаться школа, но он почувствовал, как Мэттью невольно сжался. С той минуты, когда они покинули «Розу», он не издал ни звука, что тревожило Артура. Уж больно хорошо Мэттью читал эмоции других людей, и ему оставалось только надеяться, что происходящее не оставит в душе мальчика слишком глубоких шрамов. Альфред же выглядел озадаченным: рассматривая холл и примечая присутствие других детей, он словно не знал, бояться ему или радоваться. И всё же он опасливо не отходил от брата. Артур с неохотой оставил мальчиков подле входа на попечении монашки, пока сам обговаривал их приём в заведение с седеющей директрисой. Они кратко обсудили их возраст, здоровье, знания и происхождение, про которое Артур соврал, что не имеет о нём ни малейшего представления; затем он достал кошель с монетами, чтобы отплатить за сотрудничество. Она незаметным движением забрала его и заметила: — Полагаю, ещё для пары детей у нас место найдётся. Позвольте мне на них взглянуть. Близнецы стояли рядышком на том же месте у дверей, где Артур их оставил, и с осторожностью косились на доброжелательно улыбающуюся монашку. Завидев их, директриса в приятном удивлении подняла брови: — Однако! Они весьма недурны! — Она приподняла уголки губ. — Сэр, вы сказали, что привезли их из колоний, и я ожидала встретить двух худосочных парий, но право слово, эти малютки получали более чем достойный уход. Какие опрятные и здоровые! Ну здравствуйте, голубчики, — подошла она к мальчикам. Альфред с Мэттью робко шмыгнули за спину Артура, прячась за его ноги и обнимая их. Тот извиняюще улыбнулся директрисе: — Они… довольно застенчивы. Ребят, так невежливо. Идите к доброй даме, — начал увещевать мальчиков он. — Она за вами присмотрит какое-то время… — Не надо! — в ужасе поднял крик Альфред. — Я не хочу. Я хочу на колабль! С тобой! Ну пожалуйста? Пойдём, пойдём! — Он потянул Артура за руку. — Альфред, не буянь. — Артур опустился на колени. Затем положил руки на узкие плечи мальчика и развернул его лицом к лицу. — Это место лучше того старого корабля, в котором дует из каждого угла, — соврал он. — Птах, здесь вам будет гораздо приятнее жить, да и заботиться о вас будут лучше… — Не надо! Я не хочу! — повторил Альфред, надув губы; в его ярких глазах блестели крупные, готовые упасть слёзы. — Пожалуйста! Я не хочу сюда, не хочу! — истошно закричал он. — Отец, я хочу с тобой… — Нет, — отрезал Артур. Он перевёл взгляд с одного мальчика на другого: Альфред продолжал вопить, Мэттью так и не шевельнулся. — Послушайте, я не ваш отец. Никогда им не был. Никогда… …не хотел им быть, но это было неправдой. — Мне жаль, но вы должны остаться здесь. — Его голос сорвался, придушенный с трудом подавляемыми эмоциями. Стараясь сохранять спокойствие, он непреклонно разжал один за другим пальцы Альфреда, судорожно цеплявшегося за него. Мальчик заревел. «Я сделаю им только хуже, если сорвусь. Держись, блядь». Он уже видел, как перепугало их отчаяние Франциска. Артур внутренне заметался, ища в глубинах собственной души самого себя: того себя полуторамесячной давности, того расчётливого, чёрствого капитана Его Величества, способного выстроить вокруг сердца так нужную сейчас глухую стену. Безуспешно. Того Артура Кёркланда больше не было. — Мне правда жаль, — уже мягче повторил он. Стоя у дверей, он смотрел, как директриса уводит мальчиков: сопротивляющегося и красного от крика Альфреда и Мэттью, подобного статуе в своём немом бездействии. Артур впервые видел в его фиолетовых глазах такое обманутое выражение. И вновь он ощутил себя извергом ничем не лучше тех, за кем он охотился. — Папенька, пожалуйста! — надорвался Альфред, из последних сил тянясь обратно. — Не уходи! Артур подавил всхлип и безмолвно покачал головой. «Мне жаль». Вслед за этим он ушёл. Отвернувшись от верящих ему детей, он едва не бегом оставил приют; задерживаться там было слишком больно. Он не мог заставить себя смотреть, как суровая действительность разбивает их наивные детские ожидания и мечты: как их большие невинные глаза до краёв заполняются страхом одиночества: как они не могут понять, что же сделали не так, почему же и Артур и Франциск бросают их. Содеянное ранило острее, чем он ожидал. О, как было бы лучше ничего не чувствовать! Он схватился за грудь: сердце под слоями одежды колотилось, сдавленное утратой, раскаянием, горем. Удары тяжело отдаваясь в теле. Но воротиться он не мог; смотреть как сердца Альфреда и Мэттью разбиваются было выше его сил. «Ты их бросил! — гремела его совесть. — Бросил, как бросили тебя самого. Нанёс им тот же удар, что получил сам. Оставил их одних, а клялся, что так не поступишь». Не дойдя до конца улицы, Артуру пришлось остановиться. Его трясло. Нырнув в проулок, он, почти не держась на ногах и не видя перед собой за поволокой слёз, опёрся на мокрую стену, прижимая ко рту обе руки в попытке заглушить рвущиеся рыдания. «Альфред, Мэттью. Мне жаль. Мне так, так жаль».***
Следующее утро Бонфуа Франциск провёл худшую ночь своей жизни в темноте холодной камеры наедине с собой. Он не спал. Не ел. Ни слова не сказал надзирателю, от которого, разозлившегося на его молчание, получил дубинкой. Всё было неважно. Всё, что было ему дорого, он уже потерял. Что бы с ним не делали, больнее стать не могло. На рассвете надзиратель вернулся и, отперев дверь камеры, жестом позвал Франциска за собой. Тот поднялся с земляного пола и медленно, машинально, не видя ничего вокруг себя, последовал за мужчиной, привёдшим его в унылый тюремный двор. Виселица выглядела разочаровывающе буднично: дерево, да гвозди, да толстая плетёная веревка, которую то укорачивали, то удлиняли перед каждой казнью. Моросило. Недалеко от эшафота выстроилась короткая цепочка из нескольких осуждённых на ту же судьбу, что и он; некоторые гнили в тюрьме месяцами, и их рты темнели отсутствием зубов, а глаза глубоко ввалились. Франциск почитал удачей своё позднее прибытие — ему хотя бы не довелось ожидать смерти. Его бесцеремонно втолкнули в ряд и сковали с остальными; один из них с неприязнью скосил на него глаза. Старший надзиратель, напоминавший паука в очках, едва удостоил заключённых взглядом, проходя мимо. С минуту он о чём-то поговорил с подчинёнными, затем принял от своего помощника стопку бумаг. «Моё имя в этой стопке, — сумрачно подумал Франциск, — записанное аккуратным почерком Артура. Смертный приговор, подписанный моим же любовником. — Но даже в голове ирония звучала невесело. — Как подходяще для английского романа». Покинув в четырнадцать лет берега Средиземного моря, он искренне ожидал — что там, рассчитывал — умереть. После случившегося в Италии он стремился к смерти; был готов принять её в море: от болезни, утонув, погибнув в потасовке — как не имело значения. Он распахнул бы кончине объятия. И всё же даже в самые тёмные времена своей жизни он не думал испытывать такие терзания перед лицом бездны. Он верил, что познал страдания во времена побега, но ужасы прошлого потускнели рядом с его нынешней душевной мукой. Франциск Бонфуа всегда был романтиком, влюблённым в саму идею любви, но посещать его она не спешила. Казалось, в пору мятежного отрочества он ощутил её объятия, но то чувство обернулось иллюзией. Всё, связанное с «Розой» и Артуром Кёркландом, было слишком настоящим, слишком далеко за рамками всего, что он мог бы представить ранее, пусть одновременно и чудилось сном. Давешняя ночь их близости вставала в памяти с картинной яркостью, как и та ночь, в которую они спали вместе в капитанской постели, Артур и мальчики в его руках. Он мысленно оживил это воспоминание, сознавая, что это — много больше, чем он заслужил. Больше, чем он когда-либо позволял себе надеяться. «По крайней мере, на эшафот я взойду со счастливыми воспоминаниями. Вот за какие грехи я понял что к чему, только когда уже стало поздно? Почему я не мог их найти на два года раньше, прежде, чем пустил свою жизнь под откос?» Тогда всё могло бы обернуться куда проще. Они могли бы быть вместе как настоящая семья. Он бы нашёл работу в глухой прибрежной деревеньке, где никто бы не задавал лишних вопросов; проводил бы дни заботясь об Альфреде и Матьё, играя с ними и уча, а долгими вечерами без Артура пел бы им колыбельные; а когда тот возвращался бы из своих странствий, они бы вместе спешили бы ему навстречу; и каждое воссоединение было бы столь же радостным и полным поцелуев как первое; а затем, когда мальчики бы уже спали, утомлённые вознёй с подаренными диковинными игрушками, он бы стискивал возлюбленного в объятиях и навёрстывал бы все проведённые в одиночестве ночи — все, но никогда не торопясь, зная, что у них полно времени, чтобы побыть друг с другом. Как-то отрешённо он задался вопросом не грезят ли о чём-то недосягаемом и остальные, глядя в гроб. «Мы могли бы быть счастливы». Осуждённые один за одним падали в руки смерти, и всякий раз колонна качалась на шаг вперёд, но мысли Франциска тревожно крутились вокруг Альфреда и Матьё: «Надеюсь, им с Артуром хорошо и спокойно. Он не мог от них отказаться. Они трое заслуживают счастливой жизни вместе, пусть и без меня». — Франциск Бонфуа, — зачитал старший надзиратель. Тем же пресным голосом он огласил обвинения, в то время как другой надзиратель, схватив Франциска за плечо, дёрнул его вверх по скрипящим ступеням помоста в ждущие руки палача. Крепкий мужчина поставил его на люк и накинул на плечи тяжёлую петлю. Грубые волокна кололи шею, и Франциск невольно затаил дыхание, когда палач затянул удавку. «Хорошо бы шея сломалась, — подумал он, глядя на скрытое тучами небо; по заострившемуся лицу текли ледяные капли дождя. Всё-таки он не ожидал умереть так далеко от дома, где бы этот дом не находился. Он скучал по Франции, в которой родился, но понимал, что та показалась бы ему слишком обширной и пустой, если ему не с кем было бы ей поделиться. — Жаль, не довелось увидеть солнце напоследок». — Последние слова есть? — в который раз спросил старший надзиратель. «Есть, — про себя ответил он, — но не для тебя». Мужчина пожал плечами и кивнул палачу. Франциск глубоко вдохнул и задержал дыхание. Внезапно его оглушило страхом. По щеке скользнула слеза. «Альфред. Матьё. Артур. Пожалуйста, помните меня». Палач сжал пальцы на рычаге…***
— СТОЙТЕ! Франциск рывком втянул воздух. Он знал этот голос. Артур. Раскрасневшийся Артур пытался отдышаться, уперевшись руками в колени. — Стойте! — глотнул воздух он, указывая на палача. — Я ошибся. Это не Франциск Бонфуа. — Он поднял повыше помятый лист бумаги. — Не Бонфуа? — равнодушно переспросил старший надзиратель. Затем опустил глаза на документ в своих руках. — Не ваша ли здесь подпись, капитан Кёркланд? — Моя, но обвинения ложны. Я совершил ошибку, — повторил Артур. — Этот человек — не тот разыскиваемый пират. Нужного вам разбойника три дня назад застрелили у берегов Испании пираты. Его тело на дне Атлантики. После боя его, — он указал на Франциска, — посадили в клетку по ошибке. Французы все на одно лицо, и солдаты сбились с толку. — С напущенным безразличием он пожал плечами. — Он был пленником у испанцев. И ни слова не знает по-английски, поэтому я не сразу понял, что произошло. Он передал послание старшему надзирателю, и тот, не сводя с парня недоверчивого взгляда, развернул его. Пока мужчина читал, Артур встретился глазами с Франциском. Вид у англичанина был испуганный до бледности. «Это ради меня?» — с надеждой подумал Франциск и поджал губы, готовясь заговорить, но Артур предостерегающе чуть замотал головой. Взамен он прикрикнул на палача: — Чего вы ждёте? Освободите его! Ища указаний, мужчина сомнительно глянул на старшего надзирателя. Тот вздохнул и кивнул в ответ. Петля и кандалы были сняты, и Франциск соскочил с эшафота и подбежал к Артуру, еле сдерживаясь, чтобы не прижать его к груди. Вместо этого он встал рядом. Старший надзиратель тщательно сложил полученную бумагу и пристально посмотрел на Артура: — Уж не знаю, из какого третьесортного учреждения вы выползли, Кёркланд, но это неприемлемо. Вы хотите сказать, что вы так невообразимо негодны для вашей работы, что не можете уследить за узниками на борту собственного корабля? Наша тюрьма не терпит «ошибок», — нравоучительно отчеканил он. Оробев от выговора, Артур под грозным взглядом шагнул назад; слышно было, как посмеиваются над униженным военным капитаном надзиратели поменьше, но старший продолжал, не обращая внимания: — Она — учреждение Его Величества. У нас тут реальная жизнь, парниша, не грёбанное царство фей. Ты с жизнями людей играешься. Только, блядь, у нас тут не игра. Я напишу наверх официальную жалобу о вашем руководстве, капитан, точнее, о вашей неспособности к оному. — Именно поэтому, — он грубо сунул Артуру бумаги, касающиеся Франциска, — не следует доверять военные корабли молокососам. Премного благодарен за пустую трату моего времени. Затем мужчина стремительно развернулся на каблуках и зашагал прочь, рыкнув: — Ошибку, блять, он совершил.***
Кёркланд Быстрым — но, хотелось бы верить, не вызывающим подозрений — шагом Артур повёл Франциска вон из здания тюрьмы. «Плакало моё повышение», — мелькнуло в его голове у входных дверей. Он кожей чувствовал, как Франциск следует за ним по пятам, но не остановился и не заговорил, пока они не преодолели несколько кварталов. Только тогда он глубоко, с облегчением вздохнул, вместе с воздухом отпуская внутреннюю смуту. Лгать властям — в лицо, во всяком случае — ему ещё не доводилось. — Почему? Сердце Артура колотилось где-то в горле, словно готовое разорваться. Ужас, сковавший его при виде Франциска на эшафоте, в шаге от гибели, не поддавался описанию. Секундами позже всё было бы кончено. Франциск был бы потерян. Даже сейчас мысль об этом вгоняла в дрожь, и Артур беспокойно обхватил себя руками. — Я совершил ошибку, — вполголоса повинился он. Поднял взгляд, и искренние ярко-зелёные глаза встретились с сапфирово-синими. — Мне не следовало тебя отпускать. Франциск не ответил. Вместо этого он взял лицо Артура в ладони и поцеловал его. Приникнув сухими губами к его, он прижал англичанина к мокрой каменной стене. Артур отозвался, обвив руками его шею; привлёк ближе, ближе, углубляя поцелуй. Они отстранились; прильнули снова. Тяжёлое дыхание смешалось с поцелуями, болезненными в своей пылкости. Артур куснул Франциска за нижнюю губу; тот слегка потянул его за язык. По лицу Артура катились капли дождя; порывы ветра взмётывали волосы Франциска, и те липли к губам и щекам. Ветер пробирал до костей, но гладкая кожа Франциска оставалась такой же тёплой, и Артур подался к нему, жаждая прикоснуться телом к телу. Это было так замечательно — стоять в горячих объятьях Франциска, бывшего французского пирата, признанного законом мёртвым. «Я хочу этого, — понял он, чувствуя, что тело будто наливается счастьем. — Хочу тебя, Франциск. Не однажды, не на ночь. Навсегда. Прости, что не понял раньше». — Прости меня, — прошептал он в губы Франциска. — Прости, что ушёл… — Не надо, — прервал тот кротким поцелуем. — Ты вернулся, остальное неважно. — Я хочу тебя, — признался Артур. — Хочу, чтобы мы были семьёй. Франциск просиял улыбкой, его глаза светились синевой: — Я тоже. Je t'aime, Arthur. Я не хочу тебя отпускать, никогда. Хочу быть с тобой и нашими мальчиками вечно. Артур кивнул. Он решительно поцеловал Франциска, а затем взял его за руку и потянул: — Пойдём, надо спешить. Тот последовал за ним без пререканий, спросив: — Почему? Куда мы идём? — Забирать мальчиков из приюта. — Что?! — запнулся Франциск. — Артур, нет, ты не… — Я же сказал, — твердо повторил Артур, чувствуя вину, — что совершил ошибку. Надеюсь только, что ещё не поздно.***
Бонфуа До приюта они добрались около полудня, когда дети были заняты послеобеденными хлопотами. Не теряя времени, Артур потребовал встречи с директрисой, пригласившей взбудораженных парней в свой кабинет. Франциску не сиделось на месте, на его губах играла озорная улыбка, глаза стреляли из стороны в сторону, словно Альфред и Матьё притаились где-то за углом. Ему не терпелось забрать мальчиков и вместе с ними и Артуром отправиться домой, где бы этот дом ни был. Куда — неважно, лишь бы все вместе. Директриса предложила присесть, но оба отказались. Сама она расположилась в ушастом кресле, сложив руки на столе. — Вы желаете справиться о близнецах, которых оставили здесь вчера, сэр? — обратилась она к Артуру. — Да, — ответил он вперёд Франциска. Лучше было поручить разговор ему как англичанину, не преступнику и — до определённой степени — уважаемому члену общества. — Оставлять их тут было ошибкой. Я желаю их забрать. Женщина вздохнула. Звук не внушал надежды. — Приношу свои извинения, капитан Кёркланд, — уклончиво заговорила она, — но, боюсь, этих детей здесь больше нет. Франциск безотчётно вцепился в предплечье Артура, чуть не крича в неверии. Артур сделал это вместо него: — Что?! Как это их здесь нет? Прошёл всего день! — Да, но… мм, вы же понимаете, они оба — просто загляденье, — смутилась директриса. — Сегодня утром их взяла чета фермеров. Они искали здорового мальчика, чтобы вырастить из него помощника по хозяйству, а ваши близнецы получали достойный уход и были самыми здоровыми из наших детей. Супруг сказал, что ему таких и надо, возраст подходящий, и взял обоих… — Куда? — грохнул руками по столу Артур, подаваясь вперёд. — Когда? — Н-на восток, — вздрогнула ошеломлённая бестактностью женщина. — Считанные часы назад. Они отправились на телеге, но будет гроза, — она указала на свинцовое, на глазах темнеющее небо за окном, — вы не догоните их прежде, чем… Сэр! — окликнула она, но комната уже опустела. Артур с Франциском разом слетели по ступеням приюта и припустились к пристани, ввинтившись в бурлящую толпу. Влекомые потоком, они прорывались сквозь людской заслон с криками «Свалите!» и «Дайте нахрен дорогу!» В какой-то миг Артур врезался в прохожего, едва не упав; Франциск поймал его; они не замедлились. Одолев тесную улицу, они оказались у причала, у которого стояла заколоченная в ожидании непогоды «Роза»; взбаламученные ветром волны хлестали о её корпус. Взбегая по сходням, Артур выкрикнул: «Поднять якорь, живо!» — Сэр, на борту никого нет. Все в отпуске, — доложил всполошившийся юнга. Франциск обернулся к Артуру; надежда утекала сквозь пальцы. — Поднять якорь, — повторно приказал тот, взлетая на бак. Франциск вскочил следом, доверившись его действиям. — Восточная дорога идёт вдоль берега, — пояснил англичанин, натягивая канаты, чтобы позволить кораблю отшвартоваться. Франциск присоединился к работе. Несмотря на сравнительную юность, оба своё дело знали и двигались не задумываясь. Стиснув зубы, подняли якорь, следом развернули часть парусов, чтобы поймать ветер. Артур взял в руки штурвал, заодно отвязывая его, и увесистое колесо, мигом закрутившись, едва не сбило его с ног. Ухватившись за выступающую над ободом спицу, Франциск сумел удержать судно под контролем, и, рука об руку борясь со стихией, они повели «Розу» к выходу из бухты. До Франциска донеслись удивлённые возгласы прохожих, завидевших отчаливающий корабль, и тут же стёрлись из его сознания. Он возвёл глаза к мрачнеющему над самыми головами небу: — Думаешь, мы их догоним до грозы? — Не знаю, — не стал врать Артур, — но если не попытаемся, то точно их потеряем. Я готов рискнуть. — Мне стоило послушаться тебя, Франциск, — добавил он, глядя на стоящего к нему плечо к плечу француза. Потемневшие от влаги светло-русые волосы липли ко лбу, веснушчатое лицо избороздили дорожки дождевых капель, но даже сейчас, сам не свой от волнения, он выглядел невероятно красивым. Маленьким, испуганным, но — упрямым. Непреклонным. — Мне не следовало их бросать. Что я натворил! — Он помотал головой. — Это я во всём виноват… — Артур, — очень серьёзно сказал Франциск. — Мы их найдём, обещаю.
