Милость фортуны (Fortune's Favour)

      Мэтт заёрзал на облучке телеги, не отрывая напряженного взгляда от сложенных на коленях рук. Он был зажат между Алом и мужчиной по имени Сэр, человеком широкоплечим и вспыльчивым; мозолистыми руками тот крепко прижимал мальчика к своему боку, словно ожидая попытки побега. Мэтту это совсем не нравилось. Всё было совсем не так, как когда его прижимали Артур или Франциск. С ними он чувствовал себя в безопасности, сейчас — внутренне задыхался.       Мелко дрожа под холодным дождём, Мэтт вдохнул поглубже, не давая воли слёзам. Он сдерживал рыдания ещё с приюта, стискивая кулачки и зубы, чтобы никто не заметил его горя. Вчерашнее предательство Артура ранило его, но он не хотел срываться в плач на виду у англичанина. К тому же Ал тогда поднял вой как маленький, и хоть один из них должен был сохранять рассудок. Спасаясь, Мэтт замкнулся в себе:       «Плевать, что мы никому не нужны. Они нам тоже не нужны. Мы есть друг у друга и нам достаточно». — Да заткни уже хлебало, гадёныш! — рявнула нетерпеливая пожилая жена Сэра, резко зажав рот Ала рукой. Тот принялся безуспешно вырываться из её хватки.       Оба взрослых напоминали Мэтту о Серже, заставляя замирать от страха. Он не думал о том жестоком человеке и о том удушающем острове шесть недель, но с тех пор, как Артур бросил их в приюте, воспоминания сами вставали перед глазами.       Поначалу Мэтт ещё надеялся, что Сэр везёт его и Ала обратно на «Розу», но чутьё подсказывало обратное. Телега катилась всё дальше и дальше от порта по каменистой дороге вдоль берега; мальчик старался не смотреть с тоской на океан: сейчас, в ливень и туман, это было несложно.       Он скучал по тому, как жил на корабле точно настоящий путешественник; скучал по тем двум мужчинам, спасшим ему жизнь. Он никак не мог взять в толк, почему Франциска забрали какие-то люди или почему Артур оставил их в этом ужасном переполненном приюте у незнакомой старушки. «Я что-то натворил? — терзался он. — Нас поэтому кинули?» В том месте никто не играл с ними, не пел им, не рассказывал истории; никто не обнимал их и не целовал, не щекотал их в шутку, не говорил какие они умные и прелестные; никто не увещевал доесть ужин, повторить выученные слова, не ругал за поднятый шум; никому не было дела до их падений и слёз; никто не поправлял им одеяло перед сном, шепча «Je t'aime»; никто в приюте не спас их от океанских недр, или от пиратов, или от злых первых лейтенантов. Ал всё твердил, что капитан Артур вернётся за ними, но Мэтт сомневался:       «Никто, кто от нас уходит, не возвращается».       Небо внезапно разрезала вспышка молнии, почти одновременно оглушительно пророкотал гром. Мэтт, вздрогнув, пискнул. Клочья туч неслись по скрытому чёрной пеленой небу, ветер свистел, а теперь и ливень полил хлеще. Пригнувшись, он натянул капюшон полученного от Артура плаща как можно ниже, вцепившись в края ткани до побелевших костяшек.       Сэр покосился на него: — Что, грозы боишься? Гром с молнией не по вкусу? Эй, ты меня слышишь вообще? Я с тобой говорю, на меня смотри! — рассердился он, повышая голос. — Отвечай, когда с тобой говорят!       Схватив Мэтта за подбородок, он запрокинул голову мальчика, больно сжимая пальцами его щёки.       Ал укусил миссис Сэр за руку и провопил: «Не твогай Мэтти!», тут же заработав оплеуху. Взвизгнув, он разразился возмущёнными рыданиями, раздражая взрослых. — Чудесно, — проворчала она. — Один немтырь, другой рёва. Как ты славно выбрал. — Сама хотела смазливеньких, — не остался в долгу Сэр.       Миссис Сэр тяжело вздохнула. Затем погрозила пальцем прямо перед лицом Ала: — Чтоб никаких сцен дома, слышишь? Я терпеть не буду. Не научишься себя вести — мигом отправишься обратно в приют или в рабочий дом. Гадёныш, да ты на нас молиться должен! Знаешь, что случается с дурными мальчишками, которые не слушаются своих хозяев? Их наказывают, — припугнула она. — Что за неженки. — Она смерила их взглядом. — Ничего, работать научитесь.       Сэр согласился: — Вы, мелюзга, вырастете быстро. — Очередной всполох осветил его распутную ухмылку. — Так или иначе, а свой хлеб вы отработаете. Отныне вы мои.       Мэтт побелел. В ушах эхом прозвенел голос Сержа: «Отныне вы мои. Мои, и только мои».       Опустив голову, он зажмурился; по щеке стекла единственная слезинка. Прошептал: — Нет.

***

Кёркланд       Ноги скользили по залитой проливным дождём палубе, туман не давал уверенно вести корабль. — Нихуя не видно, — сощурившись, посетовал Артур, с трудом удерживая «Розу» на курсе. — Франциск! — окрикнул он.       Тот с подзорной трубой в руках стоял на баке. В шаге от него находился юнга, но отсюда, со шканцев, за непрестанным грохотом крупных капель разобрать их громкую речь было невозможно. Наконец, Франциск спустился: на полпути «Розу» сильно мотнуло на неверных волнах, но до Артура он добрался без осложнений. Известил: — Ничего не могу рассмотреть.       Промокший до нитки, он дрожал, длинные светлые пряди неровно облипали его шею; весь его вид остро напомнил Артуру об их первой встрече, когда он вытащил француза из воды. Снова подняв трубу, Франциск добавил: — Дорогу — и ту еле-еле. — Да знаю, я не могу… Блядь! — руки Артура соскользнули с тянущего влево штурвала.       Вместе с подскочившим на подмогу юнгой, он налёг на колесо, силясь поставить руль ровно; Франциск, вскрикнув, ухватился свободной рукой за подвернувшуюся переборку. От звука сердце Артура в ужасе пропустило удар. Паника, и без того давно плескавшаяся у краёв, захлестнула смятённое сознание. После двух суток без сна он действовал на какой-то лихорадочной энергии, всё быстрее теряя способность трезво мыслить, но уступить, когда мальчики не в безопасности его рук? Никогда!       «Если только я не вконец отвратил их, бросив в приюте». — Это невозможно, я не вижу ни… Погодите! — проорал Франциск. — Там на дороге что-то есть, наверняка наша телега! Прямо по курсу! — указал он. — В полумиле на север есть бухта!       Артур сверился с компасом и направил «Розу» в залив, держась подальше от скал; Франциск завозился со шлюпкой, и к тому моменту, когда судно бросило якорь, она была готова к спуску. «Оставайся на корабле», — велел юнге Артур (тот добросовестно отдал честь: «Так точно, капитан!») и вместе с Франциском расторопно перебрался в лодку. Ту нещадно раскачивало, но они, перебирая руками по сочащимся влагой канатам, сумели опустить её на воду.       Дно шлюпки мгновенно залило. Не заботясь о вычёрпывании, парни спина к спине налегли на вёсла. При каждом взмахе вода вокруг ботинок вспенивалась, окатывала ноги; одежда мерзко морозила кожу.       Было темно. В отдалении то там, то здесь сквозь разрывы в тучах прорывались узкие косые столпы солнечного света, словно побледневшие от непрерывного грома. Всякий крик тонул в какофонии стихии, но и без слов они ожесточённо толкали судёнышко вперёд. Слова не требовались: цель была едина — найти мальчиков. «Которые оба боятся грозы, — ни на миг не забывал Артур. — Чем раньше мы их найдём, тем лучше. Я никогда больше их не брошу, — клялся он, — глаз с них не спущу! Я люблю их». Ценой их («Всех их» — покосился он на Франциска.) потери он выучил, вызубрил полученный урок навек.       Подойдя достаточно близко к берегу, они перескочили борта шлюпки и выволокли её на сушу, хлюпая ботинками. — Крутовато будет, — оценил Артур представшую перед ними скалу.       Франциск показал на каменный уступ, с которого лилась вода, и выразительно сложил руки: — Ну, cheri, полезай.       Сжав руками плечи Франциска, Артур встал на подставленные кисти, и тот поднял его, позволяя дотянуться до выступа. «А он сильнее, чем кажется», — краем сознания подивился Артур, шаря над уступом в поисках зацепки. Разодрав ладонь — «Сука!», — он всё же влез на неудобную площадку.       Несколькими футами ниже Франциск разбежался и прыгнул, вцепляясь в протянутые руки Артура. С кряхтением тот втащил на козырёк и его. — Знаешь, — еле перевёл дух француз, — скажи мне кто два месяца назад, что я буду под ледяным дождём карабкаться по скалам с англичанином… — Знаю, — согласился Артур. — Сам бы не поверил. — Затем указал наверх: — Полезли.       Им обоим доводилось взбираться на утёсы и повыше, но нынешний был на редкость крут, а мокрые камни не давали стойкой опоры. Помогая друг другу и выжимая из мышц всё, они, задыхаясь, в конце концов добрались до верха. Пошатнувшись, Артур упёрся руками в колени: «Где?..»       Не в силах вдохнуть, Франциск махнул рукой вниз по дороге.       И они пустились бегом.

***

      Голос фермера Артур услышал прежде, чем увидел его. Короткое затишье обострило его чувства, и он жестом предостерёг Франциска.       Лошади негромко ржали, волоча телегу по дороге; копыта их с чавканьем увязали в грязи. Мужчина — высокий и плечистый — словно занимал собой весь облучок; даже издалека он казался воплощением мощи. Его зычный голос разрезал шум дождя: — Харе ныть! — проревел он. В его руках билось что-то — кто-то.       Альфред — синие глаза мальчика ярко вспыхнули при очередном ударе молнии.       Фермер железной рукой держал его за воротник плаща: — Если ты, бля, не заткнёшся… — Альфред исхитрился лягнуть его. — Ах ты говнюк! — вскинул руку для удара мужчина. — АЛЬФРЕД! — надорвался Артур.       Глаза мальчика, завидев его и Франциска, распахнулись в изумлении. Почти тотчас же ангельское личико наполнилось решимостью, и ребёнок, извернувшись, выскользнул из плаща. Приведя Артура в ужас, он непокорно бросился с облучка, ничком рухнув в грязь. — Альфред! — вскричал Франциск.       Мальчик встряхнул головой, оскальзываясь, поднялся на ноги и припустился к ним. «Papa! Папенька! — истошно завопил он. Пронзительный взвизг резко оборвался. — Нет!» — взвыл Альфред, пойманный фермером за шкирку.       Телега остановилась, и мужчина не замедлил рвануть за ребёнком. В считанные секунды тот опять был в его руках. Схваченный поперёк живота перепачканный мальчик исступлённо махал кулачками. — Заткни пасть, говнюк! А не то уму-разуму поучу!.. — Не смей его трогать! — рявкнул Артур, стремительно приближаясь.       Заметив наконец за стеной ливня двух встрёпанных мужчин, фермер сделал шаг назад и смерил их настороженным взглядом. Они походили на хищников (или разъярённых отцов), готовых напасть. Артур сжал кулаки; Франциск наготове держался рядом. — Отпусти его, — понизив голос, пригрозил Артур.       Фермер прищурился. — Ты ещё кто такой? Чего надо? — пробрюзжала его жена. — Я Артур Кёркланд, капитан Королевского флота, а это, — он указал на Альфреда, — мой сын. — Пшёл вон! — взбеленился мужчина. — Не сын он тебе. Я его из грёбанного приюта взял, теперь он мой — и точка. — Это была ошибка! — признал Артур, с мольбой в глазах не сводя взора с Альфреда.       «Чудовищная ошибка, поверь, я всё понял. Альфред, я люблю тебя».       Он так боялся, что мальчик, почитая себя брошенным, не примет его извинений, но васильковые глаза смотрели с тоской и надеждой, и Альфред кивнул в знак прощения, желая лишь вновь оказаться с отцом. Он протянул руки к шагнувшему ближе Артуру. — Альфред… — Ворюга, я же сказал пойти вон! — отступая, прикрикнул фермер. — Нет, подождите! Они мои сыновья, оба! — стоял на своём Артур, следуя за мужчиной и с каждым шагом чувствуя всё нарастающее отчаяние. — Пожалуйста! — Верни их сейчас же! — не выдержал Франциск. — Богом клянусь, тронешь моих сыновей хоть пальцем — пожалеешь! — Твоих? — в недоумении нахмурился фермер. — Или твоих? — кивнул он сначала на одного, потом на другого. — Слушайте, раз вы так позарез хотите пару сирот, то пиздуйте в приют и возьмите себе собственных. Эти двое мои…       Он замолк, завидев направленное на себя дуло пистолета. — Я не промахнусь, — дал слово Артур, озарённый рассёкшей небо молнией. — Я — Артур Кёркланд, капитан Королевского флота Его Величества, и я приказываю тебе сию же минуту выдать мне этих детей!       Фермер неуступчиво глядел на оружие, бросая Артуру вызов, взвешивая положение; казалось, он оценивал скорость пули. В воздухе беззвучно трещало напряжение. Сердце Артура тяжело колотилось, от страха потерять Альфреда кровь стыла в жилах, но его рука оставалась тверда. «Я его не потеряю. Ни сегодня, ни потом». Он видел неприкрытое желание мужчины и мигом проникся к нему жгучей ненавистью, той ненавистью, которую питал ко всякому, вздумавшему причинить вред его мальчикам. — Последнее предупреждение, — проронил он.       «Не выпустишь его — и я тебя убью».       Он не успел нажать на крючок прежде, чем Альфреда грубо швырнули ему в руки. Мужчина вскочил на телегу, фермерша щёлкнула вожжами, и лошади рывком пошли рысью, а следом лёгким галопом, неловко тяня повозку прочь. Артур машинально удержал ребёнка и тут же перепоручил его ждущим рукам Франциска. — Мэтти! — издал крик Альфред.       Артур пустился бегом.

***

Бонфуа       Артур исчез, вздымая мутные брызги.       Франциск стиснул Альфреда в объятиях, прильнув лицом к его щеке, мокрой от дождя и слёз. «Oh, mon chéri! Je suis désolé, je suis désolé! — всё повторял он, разом ослабев от облегчения, но лишь крепче прижимая ребёнка к груди. — Не бойся, cheri. Papa здесь и больше тебя не оставит, обещаю. Je t'aime, mon bébé, — осыпал он поцелуями трясущегося мальчика, укачивая его. — Je t'aime, Альфред».       Альфред до боли обвил руками его шею, пряча голову под подбородком Франциска. Перепуганный, потрясённый, он глотал ртом воздух; Франциск чувствовал, как мальчик при каждом всхлипе содрогается с головы до ног. «Papa!» — беспомощно захлёбывался слезами он. — Да, Альфред, — погладил его по спине Франциск, — я здесь. Всё будет хорошо.       И, вопреки всему, он верил собственным словам. Глядя вслед растворяющемуся в дожде силуэту сосредоточенного на погоне Артура, он позволил себе улыбнуться. Его нервы могли быть натянуты до предела, сердце могло дико биться о рёбра, но страха — страха не было. Он не сомневался, что Артур — его возлюбленный, его спутник — спасёт Матьё, спасёт их сына, как так много раз спасал их всех.       «Теперь всё будет хорошо, потому что мы вместе. На остальное плевать. Это то, чего я хочу. Вот он, — думал он, обнимая Альфреда и ощущая, как счастье преполняет его, — вот мой второй шанс. Я не растрачу его даром». — Ну что, Альфред. Пойдём за твоим братом.

***

Кёркланд       Артур оступился, нелепо взмахнув руками, каким-то чудом удержал равновесие и продолжил погоню. Мокрый ветер хлестал в лицо, трепал одежду, теснил назад — он лишь непреклоннее стискивал отполированную ледяную рукоять пистолета. Ноги подгибались от усталости, но в голове билось: «Вы его не получите».       Замедлив шаг, он поднял пистолет.       Макушка Мэттью едва виднелась за бортом телеги, ветер развевал его редкостно-светлые волосы, завязанные лентой Франциска. Фермерша тесно прижимала его к себе одной рукой, другой правя лошадьми.       Примеряясь, Артур бегло окинул взглядом сбрую, остановившись на постромках, скрепляющих животных с повозкой. То не были военные лошади, привычные к выстрелам, — так, деревенские скотины.       «Я не промахнусь».       Он не должен был суметь прицелиться к постромкам сквозь стену дождя, но он смог. Ливень должен был испортить порох, отклонить пулю, но он почему-то знал, что этого не случится. Он не должен был попасть, стоя так далеко, но он видел ясно словно в солнечный день.       Держа открытыми оба глаза, он взял на мушку ближний ремень, задержал дыхание и выстрелил.       Лошади шарахнулись. Пуля гладко рассекла постромок, и он шлёпнулся в грязь, освобождая одну из кобыл — та, ошалев, встала на дыбы. Вторая, сбитая с толку шумом и поведением соседки, потянула телегу вперёд. Повозка боком протащилась несколько футов, накреняясь всё дальше и дальше, и повалились на сторону. Падая, женщина взвизгнула, увлекая Мэттью за собой: фермер, приземляясь, взревел: «Какого хуя?» — Мэттью! — вскричал Артур, бросаясь к повозке. Молния на долю секунды осветила сцену крушения до каждой трещинки, и его полоснула по сердцу мысль, что он подверг мальчугана опасности. В два прыжка оказавшись у телеги, он отшвырнул ещё не пришедшую в себя фермершу. — Мэттью? — повторил он, тянясь к ребёнку.       Мэттью был белее снега; Артур подумал было, что тот пострадал при падении. Внезапно мальчик ринулся в его протянутые руки. И разрыдался: — Отец! Прости меня! Прости, пожалуйста! Я исправлюсь, правда! Пожалуйста, не оставляй меня! Не уходи опять! Не прогоняй меня! Я хочу быть с тобой! С тобой и с Papa! Je suis désolé! — всхлипывал он, впившись в Артура так, словно от этого зависела его жизнь. — Papa, s'il vous plaît… je suis désolé! Правда, я исправлюсь! — И тише залопотал: — Je t'aime, Capitaine Arthur. Я люблю тебя, пожалуйста, не уходи…       Поражённый хлынувшими из мальчика словами (что за чудный голосок!), Артур притянул Мэттью ближе и порывисто обнял его: — Я знаю. Милый мой, прости меня. Мне так жаль. Я тоже тебя люблю. — Он поцеловал Мэттью в макушку. Затем подхватил его на руки и, встав, выбрался из сломанной телеги, не обращая внимания на стенания фермера о грабеже. — Прости, что напугал тебя. Прости, что был таким дураком, я… — Его голос надломился, на глаза навернулись слёзы. Мэттью коснулся его щеки. — Теперь ты в безопасности, — пообещал он мальчику. — Всегда будешь в безопасности, пока я с тобой. Я люблю тебя, Мэттью. И тебя, и Альфреда, и Франциска. Я никогда вас не оставлю. Всё будет хорошо. — Он улыбнулся, завидев Франциска и Альфреда. — А теперь мы все пойдём домой, милый. Все вместе. — Mathieu! — ахнул Франциск, бегом преодолевая последние шаги. — Est-ce que tu vas bien, mon chéri? — Oui, Papa, — ярче звёзд сияя фиолетовыми глазами ответил Мэттью. — Просто хочу домой.       Франциск обменялся с Артуром неверящим взглядом.       Тот улыбнулся. Затем рассмеялся. Сдержаться было выше его сил, он физически ощущал, как с плеч свалилась не гора — горный хребет. И пусть дождь лил пуще прежнего, пусть он вымок как мышь, пусть едва держался ногах, пусть был покрыт синяками и грязью — над его миром взошло солнце.       Он не сводил глаз со своей маленькой, замурзанной и такой драгоценной семьи: жмущихся вместе Франциска, Альфреда и Мэттью, раскрасневшихся, с огнём в глазах, и чувствовал себя счастливейшим из счастливцев.       «Это того, чего я так ждал».       Потратив годы на поиски своего места в мире, на потерянность и одиночество, он всё же добился милости от судьбы.       «Вот моё место, — подумал он, принимая протянутую руку Франциска, — и больше я его не оставлю». — Пойдём, милые мои, — сказал он своей семье. — Пора домой. Где бы этот дом ни был.