Великие люди - это оглавление книги человечества.

Да. И он вырастет в сильного, великолепного шиноби.

©Микото Учиха

***

      Из-за занятости, обрушившейся на неё после спасательной операции, Наруто смогла провести собрание клана Узумаки только на четвертые сутки. Время шло, а вопросы накапливались, требуя немедленного решения.       Собрание клана Узумаки проводилось в самом сердце их священного места — Храме Ками. Это было древнее сооружение, глубоко скрытое под землей, его своды, сложенные из массивных каменных блоков, хранили эхо веков. Весь храм был не просто строением, а живым организмом, пронизанным сложнейшими печатями фуина. Каждая колонна, каждая плитка пола, каждый узор на стенах — всё светилось мягким, пульсирующим светом, исходящим от этих таинственных знаков. Фуин-печати не только освещали храм, но и поддерживали его целостность, защищали от внешних угроз и, по легендам, концентрировали здесь энергию Ками, что давало клану их знаменитую живучесть и чакру. Воздух здесь был насыщен запахом старого камня, земли и чего-то электрического, почти озонового, что возникало от активных печатей.       Этот Храм Ками был возведен по личной просьбе самой Мито Узумаки, первой Джинчуурики Девятихвостого и жены Первого Хокаге, Хаширамы Сенджу. Мито была глубоко привязана к своим корням, к клану Узумаки и к своей вере — вере в саму жизнь, в Ками-сама, что даровала им силу и связь с чакрой. Она лично расписывала все фуин-печати в храме, вкладывая в каждый символ свою любовь, надежду и силу, превращая его в не просто убежище, а в живой маяк Узумаки.       В центре зала, на небольшом, но явно обозначенном возвышении, которое позволяло ей видеть всех и быть видимой каждому, сидела Наруто. Она, как и остальные, расположилась на татами. Позади неё, вышитый золотыми нитями на алом полотне, висел величественный герб клана Узумаки — спиральный водоворот, символ их родины, Узушио.       По правую руку от Наруто, на татами, расположился Хосоки. Его лицо, ещё молодое, но уже с отпечатком серьёзности, отражало волнение — он был новым Старшиной клана. По левую сторону, с мудрым и спокойным видом, сидела Мио. Её морщинистые руки лежали на коленях, глаза внимательно осматривали собравшихся. Как одна из самых опытных и бывалых Узумаки, помнившая ещё времена Узушио, Мио теперь занимала почетную должность Старейшины клана.       Оба — Хосоки и Мио — были «слишком молодыми» по меркам Узумаки. Традиционно эти должности занимали старейшие и мудрейшие, но после почти полного уничтожения клана и долгого периода рассеяния, им приходилось идти на компромиссы.       По одной из старых традиций, озвученных Мио, в собрании клана не могли участвовать несовершеннолетние и те, кто не являлся мастером фуина. Однако из-за нехватки людей и отсутствия многих мастеров, эти правила теперь приходилось нарушать. Многие молодые Узумаки, ещё не достигшие полного мастерства, сидели в рядах, их лица выражали смесь любопытства, тревоги и надежды.       Согласно ещё одному древнему обычаю, все женщины клана обязаны были сидеть по левую сторону от главы, а мужчины — коих было значительно меньше — по правую. Эта традиция отражала равноправие и взаимную поддержку, где женщины часто были хранительницами традиций и фуина, а мужчины — воинами и защитниками.       Наруто чувствовала вес герба за своей спиной, вес каждого взгляда. Я Хокаге, но здесь, в Храме Ками, освященном самой Мито-сама, я прежде всего — Глава клана Узумаки. Моя кровь, моя семья. И я должна их защитить.       — Итак, — начала Наруто, её голос, усиленный акустикой храма и пронизанный глубокой решимостью, звучал уверенно и властно, но в то же время с нотками усталости, — тема нашего сегодняшнего собрания — спасённые Узумаки. Мы вытащили их из… того места. Теперь перед нами стоит вопрос: что с ними делать?       По залу сразу же пошли взволнованные разговоры. Женщины перешёптывались, мужчины хмурились. Наруто понимала их сомнения — это не просто «новые лица», это люди с тяжёлым прошлым, потенциальные проблемы. Но для неё они были семьей.       — Моё предложение, Наруто-сама, — подала голос молодая женщина по имени Хана, сидевшая ближе к Мио. — Мы должны принять их всех без исключений. Они — наша кровь. Они — всё, что осталось от нашей семьи. Мы должны восстановить клан!       — Согласна! — поддержала её другая, с яркими рыжими волосами. — Они нужны нам! Каждый Узумаки на счету!       Мио мягко, но твёрдо подняла руку, призывая к тишине. В её глазах читалась мудрость прожитых лет, но и глубокая скорбь по утраченному.       — Это не так просто, Хана-сан. Многие из них глубоко травмированы. Некоторые жили в изоляции десятилетиями, словно дикие звери в клетках. Они не знают современных реалий. Не знают Конохи. И многие из них… не владеют фуином.       По залу вновь пробежал ропот. Отсутствие навыков фуина для Узумаки было почти как клеймо, символ оторванности от своих корней.       — Но мы можем их научить! — воскликнул юноша по имени Рё, явно полный энтузиазма.       — Научить? — Мио вздохнула. — Это не просто изучение печатей. Это образ жизни, философия. Это годы практики, которые у них отняли. Многим из них будет трудно адаптироваться. А некоторые… боюсь, никогда не смогут доверять. И мы не знаем, что им вбивали в голову те, кто их держал.       Наруто внимательно слушала, её сердце сжималось от боли за своих соклановцев. Она топила за полное принятие, всей душой желая восстановления клана, но понимала сомнения Мио и других. Она права. Доверие — вот главная проблема. Как я могу просить их доверять деревне, которая косвенно допустила их страдания? А клан… сможет ли клан их принять, если они не будут «достаточно Узумаки»?       — Мы должны проявить милосердие, — сказал Хосоки, его голос был немного неуверенным, но твёрдым, когда он поймал взгляд Наруто. Он знал, как она ценит семью. — Они — жертвы. Если не мы, то кто им поможет?       — Милосердие — это одно, Хосоки, — возразила Мио. — А безопасность клана и деревни — другое. Мы не можем позволить, чтобы среди нас оказались те, кто может причинить вред. Или те, кто просто не справится с адаптацией и станет обузой для тех немногих, кто остался.       Споры разгорались. Одни настаивали на безоговорочном принятии, движимые чувством родства и желанием восстановить клан. Другие призывали к осторожности, памятуя о прошлом и о том, как легко можно впустить врага под видом жертвы. Наруто ощущала этот раскол, эту дилемму между долгом клана и прагматичной безопасностью. Её сердце рвалось на части — она горой стояла за семью, за каждого Узумаки, но как Глава она не могла рисковать.       В этот момент тишину храма нарушили шаги. Все головы повернулись к входу, откуда появился Сизи Узумаки. Он выглядел усталым, но на его лице читалась глубокая, непритворная решимость, прошедшая через горнило боли. Поскольку они находились в Храме Ками, и храм, словно признавая его право, не препятствовал входу, Сизи имел полное право здесь находиться.       — Прошу прощения за вторжение, Наруто-сама, Старейшины, — спокойно произнёс Сизи, низко поклонившись. Его голос был немного хриплым, но твёрдым. — Я бы хотел присоединиться к обсуждению.       Наруто внимательно посмотрела на него. В его глазах не было ни страха, ни агрессии, только глубокая, измученная мудрость и усталость, которая не сломила его. Его опыт бесценен. Он прошел через то же, что и эти люди. Он знает их боль, их отчаяние, их надежды. Подумав, Наруто кивнула.       — Сизи-сан, добро пожаловать. Разумеется, вы можете присоединиться. Прежде чем продолжить, как вы и ваши дети себя чувствуют? Вам что-то нужно?       Сизи заметно расслабился, легкая улыбка тронула его губы. В его глазах блеснула благодарность.       — Благодарю вас, молодая глава. Мы в порядке. Цунаде-сама оказала нам неоценимую помощь. Дети постепенно приходят в себя, а я… я чувствую себя лучше, чем за последние десятилетия. И я готов помочь клану.       Наруто кивнула, понимая, что его присутствие может изменить ход дискуссии.       — Отлично. Тогда давайте продолжим обсуждение с учётом вашего мнения. Мы говорим о будущем спасённых Узумаки.       Сизи занял своё место среди мужчин, рядом с Хосоки, и внимательно слушал, пока клан продолжал горячий спор. Он чувствовал, как его сердце сжимается при каждом упоминании о «проблемах» спасённых. Они не проблемы. Они люди. Мои люди. И они нуждаются в понимании больше, чем в суждениях.       — Я думаю, что мы не должны их торопить, — наконец сказал Сизи, когда Наруто предоставила ему слово. Его голос был спокойным, но в нём чувствовался вес пережитого, авторитет человека, познавшего самую бездну. — Многие из них, как сказала Мио-сама, не владеют фуином. Потому что их держали в клетках. Их заставляли жить в страхе. Они не знали, что такое солнечный свет, не говоря уже о свитке. Но это не значит, что они не Узумаки. Это не значит, что у них нет потенциала.       Он обвёл взглядом собравшихся, останавливаясь на Наруто.       — Мы должны дать им время. Время на исцеление. Время на адаптацию. Время на то, чтобы снова доверять. И мы, клан Узумаки, должны быть теми, кто покажет им, что такое настоящая семья. Не Коноха, не Хокаге… а именно клан. Наша кровь. Наша сила. Наша вера. Это то, что Мито-сама вложила в этот храм, в нас всех.       Мио кивнула, в её глазах читалось глубокое понимание и признание правоты Сизи. Хосоки, вдохновлённый словами Сизи, выпрямился, его сомнения растворялись. Наруто, слушая, чувствовала, как в её душе зажигается новая надежда. Слова Сизи словно подтверждали то, что она и сама чувствовала. Он прав. Клан должен стать для них убежищем. Настоящим домом. Местом, где залечат раны, где научатся снова верить. Это была задача не просто Хокаге, а Главы клана Узумаки. И она чувствовала себя готовой принять этот вызов, чтобы восстановить свой клан, сделав его сильнее, чем когда-либо.       Наруто встала. Её взгляд, полный решимости, прошёлся по лицам членов клана. В её словах чувствовалась вся мощь её воли.       — Сизи-сан говорит мудрые слова. Он сам прошёл через это. И я полностью согласна. По одной из старых традиций Узумаки, которая гласит: «Нашёл утраченную кровь — возьми ответственность; дай кров, пищу. Воспитай и выпусти на волю». Мы, как клан, не можем оставить наших братьев и сестёр. Мы должны принять их всех, но сделать это с умом и терпением. Мы — семья. За семью я горой! Каждый из нас, кто помнит о своей крови, о Ками-сама и о предках, должен помнить и об этом долге!       Она посмотрела на Арито Узумаки, который нервно поглядывал на Рен Узумаки. В груди Арито всё похолодело. Она смотрит на меня. Это мой шанс. Мой долг. Моя Рен. Издревле для клана Узумаки женщины были не просто продолжательницами рода, но и главным источником вдохновения и чести мужчины. Мужчина обязан был обеспечить свою женщину, построить ей дом, где та бы чувствовала себя в безопасности, а также досыта кормить и поить. Ухаживать и лелеять. А если и кровь забытую нашёл, то и в дом свой привести, отогреть, вырастить и отпустить в вольное плавание.       Вообще, община Узумаки строилась на семейных узах и традициях, отчего эта семья считалась одной из самых крепких. Ведь даже женщины имели долг перед мужем и родней. Не только родить ребенка и воспитать его, а также поддержать супруга и его душу. Да, душу. Если женщина теряла супруга, становясь вдовой, она обязалась почитать первого супруга до конца дней своих, а также хранить свою верность только ему три года. Но как только срок истекал и душа супруга окончательно могла идти на перерождение, женщина могла искать нового спутника жизни. Но такое было редким случаем. Зачастую Узумаки покрывали себя платками и оставались верными своим мужьям до окончания своей жизни. И такую покрытую Узумаки уже ни один мужчина не смел пальцем тронуть. Даже холостые.       И теперь, когда срок службы души первого супруга Рен-сан закончился и она не покрыла себя, Арито решил поухаживать за ней. Он не мог упустить такую женщину: красивую, умную, целеустремленную и нежную.       И сейчас, понимая, что он нашёл близнецов, с младшим братом и новорождённой малышкой, чья мать умерла, рожая её на руках Арито, он знал — традиция обязывает его взять за детей ответственность. Да и он сам был не против, готов воспитывать и оберегать детей, пока те не вырастут.       Это мой долг. Мой священный долг перед кланом и перед этими беззащитными детьми. Но что скажет Рен? Сможет ли она принять это? Сможет ли она принять меня, такого обременённого?       Он опасался лишь, что Рен, которая только-только начала отвечать на его ухаживания и чувства, отступит и откажет ему. Она сама была матерью-одиночкой, да ещё и с дочерью-бунтаркой. Мужчина переживал, что она не потянет столь тяжёлую ношу и ответственность, взяв на себя ещё четверых детей.       На собрании Наруто, уловив взгляд Арито и понимая всю ситуацию, прямо затронула эту тему.       — Арито-сан, — её взгляд был требовательным, но в то же время полным понимания и невысказанной поддержки, — как Глава клана, я требую от тебя взять ответственность за тех детей, которых ты спас. Как того и требует наша древняя традиция! И призываю всех присутствующих, у кого есть место в сердце и в доме, взять на попечение других осиротевших детей, которые остались без родителей.       В груди Арито всё похолодело, а затем вспыхнуло огнём. Это был тот самый момент. Момент, которого он и боялся, и ждал. Он глубоко вздохнул, и вся его нерешительность испарилась. Он сидел с гордо поднятой головой, его голос, хоть и слегка дрожал от переполнявших его чувств, звучал твёрдо и решительно.       — Я заверяю Главу и всех членов клана, что позабочусь о детях! Я буду воспитывать их, как своих собственных, пока они не вырастут и не встанут на ноги! Это моя честь и мой долг, и я готов его исполнить!       Его глаза умоляюще искали Рен, в них читалась надежда, тревога и глубочайшая любовь.       Рен, сидевшая до сих пор спокойно, почувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Глаза Арито, полные надежды и вызова, встретились с её. В этот момент она увидела не просто мужчину, берущего на себя долг, но человека с огромным сердцем, готового любить и защищать. Её собственная дочь, её одиночество, страх перед будущим… всё это отступило перед мощным чувством. Он достоин. Он достоин моего доверия. Он достоин моей любви.       Сама того не ожидая, Рен Узумаки встала. Её решимость наполнила воздух.       — Я… — её голос был тихим, но чистым и звонким, как колокольчик, эхом разносящийся по храму. — Я помогу Арито-сану воспитать этих детей!       По залу пронеслось глубокое потрясение, за которым последовал вздох облегчения и восхищения. Старейшины, Мио и Хосоки, вмиг ликовали. В глазах Мио блеснули слёзы радости, когда она шепнула: Ка-сама… то-сама… Кушт-тян, клан возрождается! Наша вера жива!       Арито же почувствовал, как земля уходит из-под ног, а на смену тревоге приходит оглушительная волна счастья, заставившая его сердце петь. Она… она не просто помогла. Она публично признала его своим мужчиной. Она ответила на его чувства, перед всем кланом, перед Ками-сама! Это было больше, чем он мог мечтать.       Это официально была первая пара, что появилась в клане, после его формирования в Конохе. Наруто, у которой в глазах, обычно столь строгих, зажглись тёплые огоньки, с теплотой поздравила их.       — Это действительно прекрасные новости! От всей души поздравляю вас, Арито-сан, Рен-сан! — Её голос был полон искренней радости, она видела в них не просто пару, а символ новой надежды для всех осиротевших детей, для всего клана. — Желаю вам долгой и счастливой совместной жизни, полной любви и процветания для вашей новой семьи! Ками-сама будет благоволить вам!       Сизи, наблюдая за этой сценой, чувствовал, как тепло разливается по его сердцу. Он мысленно просил благословения Ками для этой уже молодой семьи, желая им счастья и мира. Наконец-то… Наконец-то наш клан снова обретает надежду, любовь и будущее.

***

      Прошёл долгий, кропотливый год. Год тяжёлого труда, бессонных ночей, постоянной борьбы с прошлым и строительства будущего. Наруто, несмотря на свои шесть с половиной лет, работала не покладая рук, отдавая всю себя Конохе и своему клану. Каждая её мысль, каждое действие было направлено на восстановление и укрепление. Она была двигателем, неутомимым генератором энергии, питающим надежды и мечты других. Но эта работа выматывала.       Порой, возвращаясь домой под покровом ночи, когда улицы Конохи погружались в тишину, Наруто чувствовала, как на её плечи давит груз ответственности. Она падала на футон, утомленная не столько физически, сколько морально. В голове мелькали обрывки разговоров, лица спасенных, цифры отчетов, планы на будущее. Закрывая глаза, она видела кошмары: руины, крики, отчаяние. Но даже в эти моменты она находила в себе силы подняться и продолжить борьбу. Она вспоминала слова Джирайи, слова Ируки, и обещание, данное самой себе. И завтра, с первыми лучами солнца, она снова была готова к новому дню.       Иногда, украдкой, она останавливалась, чтобы просто понаблюдать за жизнью, которую она так отчаянно пыталась восстановить. Она смотрела, как дети играют на улице, как матери смеются, общаясь друг с другом, как старики мирно беседуют на скамейках. В эти моменты она чувствовала прилив тепла и надежды. Вот ради чего она работала. Вот ради чего стоило жертвовать сном и отдыхом.       Наконец, пришел день, когда основные работы по восстановлению были завершены. Коноха, пусть и с рубцами, но снова стояла, гордо возвышаясь над окружающим ландшафтом. Наруто стояла на вершине холма, глядя на деревню, и чувствовала, как внутри неё нарастает волна гордости и облегчения. Это был трудный год, но они справились. Они выстояли. Они победили. И в этот момент она знала, что все жертвы были не напрасны.       Она постоянно находилась на стройках, проверяя качество работы и разговаривая с рабочими, вселяя в них уверенность и надежду. Она посещала госпитали, поддерживая раненых и больных. Она участвовала в заседаниях совета, принимая важные решения и разрабатывая новые стратегии развития деревни. Её голос, несмотря на юный возраст, звучал уверенно и убедительно, заставляя даже самых опытных советников прислушиваться к её мнению.       Однако самое сложное было помочь спасённым из катакомб. Они продолжали лечиться под тяжелым, неумолимым взглядом Великой Неудачницы, Цунаде. Она выжимала из себя и своих учеников все соки, пытаясь вернуть этим людям не только физическое, но и душевное здоровье. Тяжёлые физиотерапии, бесконечные психологические консультации, медикаментозное лечение — всё это было направлено на то, чтобы залечить их раны, хотя бы частично. Многие из спасённых так и не смогли полностью оправиться от пережитого, но Цунаде не сдавалась, продолжая бороться за каждую душу.       Наруто часто навещала их, терпеливо выслушивая их истории, сочувствуя их боли и вселяя в них веру в будущее. Она знала, что это долгий и трудный процесс, но она верила, что они смогут найти в себе силы, чтобы жить дальше. Она приносила им оригами, сделанные своими руками, рассказывала истории о прошлом клана Узумаки, чтобы укрепить их связь с корнями, и просто сидела рядом, держа за руку, когда слова были бессильны.       Наконец-то был достроен Квартал Красных Дьяволов — новое поселение для клана Узумаки, созданное в соответствии с их традициями и потребностями. Просторные дома, общие тренировочные площадки, собственные магазины и мастерские — всё это было направлено на то, чтобы создать комфортную и безопасную среду для их жизни и развития. Когда Наруто впервые увидела Квартал, её сердце наполнилось радостью. Это было место, где они могли начать новую жизнь, где они могли исцелиться и вырасти.       Семьи, что смогли взять осиротевших детей под своё крыло, делали для них всё возможное. Это было непростое решение, но члены клана Узумаки, помня о своей традиции, с честью приняли этот вызов. Они провели ритуалы клана, освящая свои дома и принимая новых членов в свои семьи. Они соблюдали давно забытые традиции клана, такие как совместные тренировки, празднование дней рождения и годовщин, а также проведение общих собраний, на которых обсуждались важные вопросы жизни клана. Наруто принимала участие в каждом ритуале, наблюдая за тем, как дети, несмотря на свою скованность, постепенно начинают вливаться в новые семьи.       Дети, вошедшие в новые семьи, чувствовали себя сносно, непривычно и… скованно. Для них это было чуждо: семья, клан, традиции… они этого не понимали. Но, окунувшись в это, потихоньку стали привыкать. До полного доверия было ещё очень далеко, но и такие действия не могли не радовать главу клана. Наруто знала, что для исцеления нужны время и терпение. Она старалась проводить с ними больше времени, рассказывая истории, играя в игры и просто слушая их. Она хотела, чтобы они знали, что она всегда будет рядом, готовая поддержать и помочь.       Они также сожгли в пламени Ками тела найденных в катакомбах Узумаки, тем самым отправляя их на перерождение и на законный отдых. Вера Узумаки гласила, что их души пришли от веры Ками, так как они его дети. И возвращаются они так же к нему. Зная будущее, Наруто опасалась последствий, поэтому, дабы не рисковать, сжигала тела соклановцев, надеясь упокоить их окончательно, и не позволить Кабуто осквернить их души. Когда она стояла у погребального костра, и в её глазах стояли слезы. Это был конец одной эпохи, и начало другой. Она молилась, чтобы души её соклановцев обрели покой, и чтобы больше никто не пострадал.       Что касается близнецов, и их младших, что вошли в новую семью Рен и Арито, — это был настоящий кошмар. Сначала новая семья сыграла свадьбу, по всем традициям клана. Многих это восхитило и удивило, ибо Ками-сама благословил этот союз — голубые бабочки и голубая луна подтверждали это. Но вот сами близнецы и «маленький деспот всего клана Хитоми», по совместительству родная дочь Рен, не могли поладить. Хитоми, привыкшая к вниманию и любви, ревновала новых «братьев и сестер», а близнецы, замкнутые и недоверчивые, не шли на контакт.       Рен и Арито пытались найти общий язык с детьми и помочь им подружиться, но пока что все их усилия были тщетны. Однажды Наруто застала Хитоми, плачущую в углу сада. Она подошла к ней и обняла её.       — Знаешь, Хитоми, — сказала она, — иногда бывает трудно делиться тем, что у тебя есть. Но если ты откроешь свое сердце, то увидишь, что в нем хватит места для всех.       Что касалось маленького Атсуши, то он выбрал стратегию смирения и безразличия.       Его привязанность к малышке была настолько сильна, что, когда Рен-сан брала Амэтерэзу на руки, чтобы погулять в саду или накормить, Атсуши тут же превращался в ее «хвостик». Он следовал за Рен по пятам, его маленькие ручки были готовы в любую секунду подхватить сестру, а глаза не отрывались от нее ни на мгновение.       Рен была тронута этой заботой до глубины души, чувствуя одновременно и безмерную благодарность, и острый укол вины. Она видела, как Атсуши старался, компенсируя их с Арито неспособность утихомирить старших детей. Ей было больно осознавать, что, несмотря на все ее усилия — бесконечные разговоры, попытки примирения, даже строгое наказание — она так и не смогла найти общий язык с близнецами, растопить стену их враждебности. Ее родительское сердце разрывалось от бессилия.       Их ругань, накапливаясь день за днем, как летние грозовые тучи, однажды разразилась настоящей бурей. После особенно жаркой перепалки, когда гнев близнецов перешел все мыслимые границы — они разбили любимую вазу Хито-тян и обозвали друг друга самыми обидными словами, что только знали — Иоичи и Джиро приняли отчаянное решение. Ночь, полная луна, легкий шепот ветра в листве — все это казалось им идеальным фоном для побега. Они проскользнули мимо спящих нафуми, босыми ногами ощущая холодную землю под ногами, и двинулись к границе клановой территории, а затем и самой деревни. Каждый шорох заставлял их вздрагивать, но упрямство и обида гнали их вперед, прочь от «несправедливости».       Их путь оборвался на границе Конохи. Наруто, которая в ту ночь была буквально привязана к своему рабочему столу, разбирая отчеты и планируя стратегию развития клана, почувствовала легкие, но быстрые оттоки чакры за пределами клановой территории. Как мощный сенсор, она моментально определила, что это были не взрослые шиноби, а два ребенка, двигающиеся в сторону леса. В ее глазах вспыхнул опасный огонь. Она работала допоздна, ее мозг гудел от перенапряжения, и эта выходка стала последней каплей. Наруто была в ярости.       Влетело всем: Арито, как их отцу, Рен, как матери, патрульным, что патрулировали территорию клана, охранникам на воротах деревни и полиции деревни. Наруто не выбирала выражений. Ее голос был низким, но таким, что от него дрожали стены, а чакра, обычно мягкая, сейчас ощущалась острой и колючей. Она не просто отчитала, она провела многочасовой «инструктаж» о важности дисциплины, ответственности и безопасности детей, приправив его угрозами о показательных тренировочных лагерях и внеочередных дежурствах. Утром следующего дня никто не сомневался, что подобное больше не повторится.       Радовало лишь одно, что дети, изначально прибывавшие в клане, и дети, что были спасены, несмотря на взрослых, находили общие интересы и увлечения. Их смех эхом разносился по дворам, когда они играли в шиноби, строили крепости из веток или просто делились секретами, сидя на старых камнях. Они не понимали настороженных взглядов взрослых, их опасений, проверок и всякой чепухи. Для них не существовало понятия «свой-чужой» в крови. Дети — это дети, они дружили, делились игрушками, залезали в одни и те же неприятности, и на этом уже было отлично. Наруто и за это им была безмерно благодарна. Видя, как они беззаботно смеются вместе, она чувствовала, что все ее усилия не напрасны.       Месяцы пролетали, как свитки с миссиями, оставляя за собой вереницу бессонных ночей и напряженных дней. Клан потихоньку приходил в себя после всех потрясений. Новые правила, разработанные Наруто, ужесточили безопасность, но при этом были направлены на интеграцию и поддержку. Были созданы общие клановые столовые, где дети вместе ели, учились и играли. Старшие члены клана брали опеку над новичками, обучая их традициям и навыкам, а атмосфера постепенно становилась более теплой и открытой, хотя тень прошлого еще витала в воздухе.       Что касалось обучения самой Наруто — это было фиаско, растянувшееся на долгий год. Утро для нее начиналось задолго до рассвета, когда она, едва открыв глаза, уже создавала клонов, чтобы те помогали ей с клановыми делами. Обучение в Академии Шиноби занимало очень много времени и сил, которые она еле выкраивала из своего уже и так перегруженного графика. Узумаки не стала притворяться дурой — смысла не видела. Скрывать свои способности было бы оскорблением для памяти ее родителей, Минато и Кушины, о которых клан и деревня уже знал. Она являлась для всех принцессой клана, будущей главой — это уже была честь клана, которую нельзя было опозорить.       Поэтому, когда она отвечала на твёрдые четвёрки и пятёрки, к ней не приставали с вопросами о ее истинном потенциале. Но! Из-за сильной нагруженности на работе и в клане, блондинка катастрофически мало спала. Ее клоны, бледные, с тенями под глазами, едва держались на ногах. Порой один клон умудрялся заснуть, пока другой еще чистил зубы, а третий уже выходил из дома. В Академии это приводило к постоянным проблемам. Часто за партой клон начинал клевать носом, а то и вовсе храпеть в полный голос, зарабатывая выговоры от наставников, которые уже махнули на неё рукой.       Радовало, что «они» храпока давали в месте с Шикамарой Нара, с которым ей удалось сидеть за партой в силу «возраста» и общих интересов — сна. Шикамару было достаточно лишь легкого толчка локтем, чтобы он, не открывая глаз, издал свое фирменное «Проблематично…», а затем аккуратно положил голову на стол. Наруто же порой приходилось ловить себя на том, что она тоже клюет носом, и клоны просто повторяли ее усталость.       «Я устала. Я хочу спать. Я хочу, чтобы все эти проблемы исчезли. Хотя бы на денек…» — часто думала она, подпирая голову кулаком на очередном заседании клана, совета и собрания джоунинов, где обсуждались новые меры безопасности; или на уроке истории шиноби, когда слова учителя сливались в монотонный гул. Ее глаза, обычно такие яркие, теперь часто были мутными от недосыпа, но она упрямо держалась, зная, что на ее плечах лежит слишком много.       Так, в водовороте рутины и чрезвычайных происшествий, месяц за месяцем, неделя за неделей, день за днем, время неумолимо шло вперёд. Менялись сезоны: жаркое лето сменилось багряной осенью, а затем и морозной зимой, которая принесла первый снег в Коноху. И вот, снова настал знакомый, тяжелый день. Седьмая годовщина нападения Девятихвостого демона лиса и смерти героев, отдавших жизнь в этот день. А также, ее собственный седьмой день рождения — день, когда Наруто Узумаки-Намикадзе должна была получать подарки и задувать свечи, но вместо этого всегда чувствовала особую, горькую пустоту.

***

      Настал тот день. Десятое октября. Для Конохи — день триумфа над Девятихвостым Демоном Лисом, день траура по павшим героям. Для Наруто — день, который она по-прежнему ненавидела всей душой. Ей было всего семь, но за этой детской внешностью скрывалась душа, познавшая десятилетия боли, потерь и одиночества. Душа Пятой Хокаге, чья истинная личность оставалась тайной для большинства, но чье бремя ответственности давило на нее не меньше, чем на взрослого. Старейшины — Фугаку Учиха, Шикаку Нара, и Цунаде Сенджу — знали правду, как и главы кланов. Но это не меняло главного: для мира она была осиротевшей девочкой, а для себя — вечным изгоем в этот день.       Привычка, выработанная за годы одиночества и презрения в ее предыдущей жизни, не исчезла. Хоть после тринадцати лет, когда она вступила в Команду №7, и появились те, кто искренне хотел ее поздравить, это лишь слегка пошатнуло глубоко укоренившийся инстинкт. Сейчас, когда она была в «полной» безопасности, когда ей подчинялись лучшие шиноби деревни, и никто, даже самый отъявленный хулиган, не смел бы ее и пальцем тронуть — отработанный годами инстинкт самосохранения требовал прятаться. Сбежать, исчезнуть, раствориться, пока мир вокруг нее празднует и скорбит о том, что разрушило ее жизнь.       Фугаку, который за эти два года стал для нее почти отцом, Цунаде, ощущавшая в ней себя прежнюю, и даже некоторые главы кланов — все они знали, что Наруто исчезнет. Они пытались ее найти, АНБУ прочесывали деревню, но их «маленькая Хокаге» была слишком хороша в этом. Она двигалась бесшумно, используя все навыки скрытности, которые были у нее в арсенале, сливаясь с тенями, проскальзывая мимо патрулей, и появлялась только через сутки, а то и двое, когда весь этот «праздник» оставался позади, а Коноха возвращалась к обыденной суете.       Как и сейчас. Уйдя туда, где ее не станут искать, — подальше от шума клана и приближенных, от глаз ее же АНБУ, — Наруто сидела на земле перед Монументом Героев. Кладбище, с его рядами каменных плит, было одним из тех мест, куда люди не особо любили ходить. Истории о призраках и ёкаях, бродящих среди могил, были на слуху у каждого ребенка, и даже многие взрослые старались избегать его после заката. В такой день, как десятое октября, здесь обычно было многолюдно — скорбящие семьи, друзья павших, просто те, кто хотел отдать дань уважения. Но когда солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, оставляя лишь последние лучи, люди спешно покидали это место, уступая его усопшим. И Наруто, зная об этом, выбрала его своим убежищем.       Под мраком ночи, освещаемой только серебристым светом полной луны, она сидела, скрестив ноги, прислонившись спиной к холодному камню. Ее взгляд был устремлен на плиту с именами ее родителей — Минато Намикадзе и Кушина Узумаки. Она думала о здешних родителях этого тела, о той паре, что дала жизнь этой маленькой девочке. А ведь она их совсем не знала. Собственно, Наруто вообще не знала о своих родителях из прошлого мира. Чем они жили? О чем мечтали? Какие цели преследовали?       Ей некому было рассказать об этом. В прошлом, в ее старом мире, многие из тех, кто хорошо знали Минато и Кушину, к моменту, когда Наруто «имела право знать» о своих родителях, уже умерли. Четвертая Мировая Война шиноби забрала слишком многих, кто мог бы поведать ей о жизни ее отца и матери. Все, что у нее оставалось — это обрывки воспоминаний, чужие рассказы и собственная, горькая догадка о том, что они были замечательными людьми.       А о здешних… она даже не задумывалась. Просто не было времени, чтобы вникнуть в эту новую реальность, в прошлое тех, тело чьих ребёнка она занимала. Да и не только время. Она могла расспросить каждого, и она была уверена на сто процентов, что Цунаде, Фугаку, Шикаку — любой из них ответит ей без задних мыслей, с готовностью. Только вот она не спешила, не хотела, боялась. Боялась прикоснуться к этой новой, неизведанной главе своей жизни, к новым призракам, которые могли бы преследовать ее. Боялась, что узнав, она почувствует себя еще более чужой в этом теле, в этой жизни, потеряв последние нити, связывающие ее с собственным прошлым.       Вот так, сидя перед плитой родителей, ощущая холод камня сквозь тонкую ткань, ее разум блуждал в безмолвной пустоте. Голова была на удивление пуста, ни одной конкретной мысли, только тихое эхо скорби и глубокая усталость. Она не ожидала, что ее кто-то откликнет. Ее сенсорные способности, обычно безупречные, были притуплены глубокой задумчивостью и внутренней пустотой. Ночной ветер прошелестел листвой, и тихий, мягкий голос разорвал тишину, заставив ее вздрогнуть.       — Наруто-чан?              Неожиданный голос за спиной. Наруто вздрогнула, словно ее вырвали из глубокого сна. Она медленно обернулась, и в тусклом свете луны разглядела знакомый силуэт.       Микото Учиха.       Сердце болезненно сжалось. Микото была словно воплощение тепла и света, особенно сейчас, когда ночь обволакивала все вокруг мраком.       Микото стояла в нескольких шагах от нее, одетая в простое, темно-синее кимоно с вышитыми на подоле нежными цветками сакуры. Ее длинные, черные волосы, обычно собранные в сложную прическу, сейчас свободно ниспадали на плечи, словно шелковый водопад. В руках она держала небольшой букетик белых хризантем, перевязанных белой лентой — для Кушины. В ее глазах плескалась тревога, смягченная мягкой, материнской нежностью. В ее обеспокоенном взгляде читалось больше, чем любые слова. Она выглядела как ангел-хранитель, сошедший с небес, чтобы утешить ее в эту темную ночь.       Микото, сама того не ведая, пришла сюда с той же целью — побыть в одиночестве, вспомнить свою лучшую подругу, Кушину Узумаки, и поговорить с ней, хотя бы мысленно, в этот скорбный день. Она не знала, что перед ней — Пятая Хокаге, скрывающаяся под маской ребенка. Ей было известно лишь то, что это — Наруто, осиротевшая девочка, которую ее муж опекает. Микото никогда не забудет те два раза, когда Фугаку приводил Наруто к ним домой. В первый раз, два года назад, когда ее дом был уничтожен взрывом, и Фугаку нашел ее, одинокую и перепуганную, бродящую по руинам. (По словам того же Фугаку) Во второй раз, год назад, когда Наруто чуть не умерла от избиения — Шисуи, нашел ее на улице, истекающую кровью, и принес к ним, где Микото, будучи опытным медиком, выходила ее.       Теперь, когда закон о «неразглашении» был снят, и она могла без опасений за клан и своего мужа наладить более тесный контакт с ребенком своей покойной подруги, она чувствовала, что должна это сделать. Возможно, Кушина сама привела ее сюда.       — Наруто-чан, что ты здесь делаешь одна, в такую позднюю ночь? Ты замерзла? — ее голос был мягким, как шепот ветра. Микото подошла ближе и аккуратно поставила цветы у могилы Кушины.       Наруто молчала, глядя на нее своими огромными, голубыми глазами. Они были полны печали, но в них не было ни страха, ни удивления. Наруто и Микото были знакомы, но их отношения нельзя было назвать близкими. Наруто гораздо больше времени проводила с Фугаку и Шисуи, работая с ними каждый день в силу своего «поста». Но Микото всегда была к ней добра и внимательна, словно заботливая тетя, готовая выслушать и поддержать в любой момент.       Подумав, что это шанс, что сама судьба свела их здесь, в эту ночь, под тенью Монумента Героев, Наруто решила действовать. Не каждый день кто-то приходит на кладбище ночью, и не каждый день кто-то проявляет к ней столько искренней заботы.       - Микото-сан… — ее голос был тихим, почти неслышным, — Расскажите мне о них.       Микото вопросительно вскинула брови, но тут же поняла, о ком идет речь. Наруто имела в виду ее родителей. И в этот момент Микото осознала всю глубину ситуации. Наруто, такая сильная и смелая, на самом деле была просто маленькой девочкой, отчаянно нуждающейся в знании о своих корнях.       — О, Наруто-чан… — Микото опустилась на землю рядом с ней. — Конечно, я расскажу тебе. Это будет честью для меня.       В ее голосе звучала какая-то ностальгическая тоска, смешанная с искренней радостью. Она была рада возможности вспомнить свою покойную подругу, Кушину, и ее мужа, Минато. Она знала, что Кушина была бы счастлива, если бы знала, что Микото заботится о ее дочери.       — Твоя мама… Кушина была невероятной женщиной. — начала Микото, глядя на луну, словно там, среди звезд, она искала образ своей подруги. — Она была сильной, смелой, и очень… эмоциональной. Она могла заплакать от счастья, и тут же рассмеяться над какой-нибудь глупостью. У нее был взрывной характер, но при этом огромное, доброе сердце. Все, кто ее знал, любили ее.       Микото рассказала о Кушине и Минато — о их первой встрече в Академии, о том, как Кушина, родом из Страны Водоворотов, поначалу чувствовала себя одиноко в Конохе, и как Минато помог ей адаптироваться. Она рассказала об их забавных ссорах, о трогательных моментах примирения, о их безумной любви, которая была видна всем вокруг. Она рассказала об их свадьбе, о рождении Наруто, и о их героической смерти, защитившей деревню от Девятихвостого.       По мере того, как Микото рассказывала, Наруто слушала, затаив дыхание. Ее глаза, обычно такие яркие, наполнились слезами. Она представляла себе своих родителей, их лица, их голоса, их характеры, словно они стояли прямо перед ней. Она словно заново переживала моменты их жизни, и чувствовала ту любовь, которую они испытывали друг к другу и к ней. Впервые в жизни она почувствовала себя частью семьи, почувствовала, что у нее есть корни, есть прошлое.       — А твой папа, Минато… он был гением. — продолжала Микото, улыбаясь, вспоминая своего друга. — Он был самым талантливым шиноби своего поколения. Он был спокоен, рассудителен и невероятно добр. Он всегда думал о других больше, чем о себе. Он был настоящим лидером, и все ему доверяли. Он был самым молодым Хокаге в истории, и он заслужил это звание, как никто другой.       Микото рассказала о его знаменитой технике, о Расенгане, о его невероятной скорости, за которую его прозвали Желтой Молнией Конохи. Она рассказала о его самоотверженности, о его преданности деревне, и о его глубокой любви к Кушине.       — Они были идеальной парой, Наруто-чан. Они любили друг друга больше жизни, и они любили тебя больше всего на свете. — закончила Микото, глядя Наруто прямо в глаза. — Они были бы очень горды тобой, зная, какой сильной и смелой ты выросла.       В этот момент Наруто не смогла сдержать слез. Они текли по ее щекам, словно горный поток, смывая всю боль, все сомнения, все страхи, которые она хранила в себе годами. Она плакала о своих родителях, которых никогда не знала, она плакала о своей потерянной семье, и она плакала о своей собственной боли.       Микото обняла ее крепко, прижимая к себе, словно родную дочь. Она знала, что сейчас Наруто нужно просто выплакаться. Нужно выплеснуть всю боль и скорбь, которые копились в ее сердце.       Они просидели так долго, в тишине, под светом луны, пока Наруто, наконец, не успокоилась. Микото вытерла ее слезы своим платком, и улыбнулась ей теплой, ободряющей улыбкой.       — Знаешь, Наруто-чан, — сказала Микото, аккуратно поправляя прядь волос девочки. — Я знаю, что это очень трудный день для тебя. Но ты не должна быть одна. — Она протянула руку и нежно погладила Наруто по щеке. — Может быть, ты… пойдешь с нами? Отпраздновать свой день рождения. Фугаку, Итачи, Саске… и Шисуи были бы очень рады тебя видеть. И мы… мы бы хотели, чтобы ты провела этот день не одна.       Наруто растерялась. Приглашение в чужой дом, в этот день, после стольких лет одиночества… Она хотела отказаться, ведь старые привычки так просто не отпускают. Слова застряли в горле, но Микото, словно читая ее мысли, мягко, но настойчиво продолжила:       — Я не приму отказа, Наруто-чан. Пойдем. Мы просто посидим, поедим, поговорим. Ничего особенного. Только ты, я, Фугаку, наши сыновья и Шисуи. Как настоящая семья.       Семья… как же, она незаметно фыркает, у них с Саске это не получилось.       Но…       В ее голосе было столько искренности и тепла, что Наруто, уставшая от борьбы и одиночества, не смогла сопротивляться. Ее сердце, сжатое годами боли, вдруг почувствовало легкое, непривычное тепло. Она кивнула.       Микото улыбнулась, и эта улыбка осветила ее лицо даже в лунном свете. Она осторожно поднялась, а затем, наклонившись, бережно взяла Наруто на руки. Девочка была легкой, почти невесомой. Наруто, почувствовав тепло и безопасность, прижалась к ней крепко, уткнувшись лицом в плечо Микото, вдыхая тонкий аромат сакуры и домашнего уюта.       Оставив букетик белых хризантем на могиле Кушины, как молчаливое обещание заботиться о ее дочери, Микото на руках с Наруто покинула кладбище. Они шли в тишине ночи, но эта тишина была уже не гнетущей, а наполненной новым, хрупким обещанием тепла и принятия.