Телохранитель

      Домой они приехали далеко за полдень. Суиндон встретил их привычной тишиной и покоем, однако сам Азирафель этого покоя не ощущал никак — он сидел на заднем сидении машины и напряжённо ждал, когда Кроули скажет хоть что-нибудь.       Но тот ничего не говорил. Вообще.       Он даже не гнал как сумасшедший, отчего и так долгая дорога растянулась на невероятно длинный срок. Пейзажи медленно проплывали за окном, солнце светило ярко, ласково целовало кожу, однако впервые за долгое время Азирафель не радовался в кои-то веки солнечному дню. Он думал лишь о мужчине на водительском сиденье, о том, что солгал ему и так глупо проболтался. Он боялся, что Кроули и впрямь его никогда за это не простит, что скажет: «Знаете что, мистер Фелл? Если не хотите моей помощи, я не буду её оказывать. Справляйтесь со своим сталкером сами. Я увольняюсь».       Эта мысль — мысль о том, что Кроули уйдёт и никогда больше не вернётся, — пугала его сильнее, чем преследователь. Сильнее, чем что-либо в жизни вообще могло испугать.       Они оставили Барнса Эйра там, в участке, написали заявление — Азирафель очень надеялся, что новость об этом не попадёт в СМИ так скоро, как должна будет попасть. Знаменитый актёр оказался жертвой неизвестного преследователя, вот это сенсация!       Этого только не хватало… Внимание прессы и так слишком тяготило, изрядно трепало нервы — после подобной новости от него будет некуда деваться. И так настойчивые журналисты будут наседать ещё больше, желая вызнать подробности, чтобы смаковать их в своих чёртовых статейках. Будто других тем для выставления на всеобщее обозрение больше нет.       Поскорее бы всё это закончилось…       Они приехали — дом, как и всегда, был тёплым и уютно пустым, однако молчание разрушало домашнюю атмосферу, разбивало её в пыль. Кроули загонял машину в гараж, Азирафель снимал обувь и включал телик, чтобы хоть чем-то разбавить давящую тишину. Телохранитель вошёл внутрь, закрыв дверь — они встретились взглядами. На миг Азирафелю показалось, будто сейчас он начнёт на него кричать. Но этого не произошло.       — Почему вы ничего не сказали о письмах? — с нотками стали в голосе спросил Кроули — и это было в разы хуже, чем если бы он начал ругаться.       Азирафель смотрел в его глаза — бежать было некуда. Он сам виноват — и в том, что молчал, и в том, что вообще упомянул о письмах, забывшись. Ни отступить, ни спрятаться, ни солгать — взгляд Кроули обезоруживал, приковывал к месту, не давал отвести глаз и уйти. Это была ловушка, плен, но Азирафелю даже не хотелось из этого плена выбираться — хотелось сделать шаг вперёд и попросить не покидать, не уходить. Не оставлять его одного.       Так эгоистично, так глупо, так жалко и беспомощно.       — Что молчите, мистер Фелл?       Азирафель вдохнул с большим трудом. Он ощутил себя каменной статуей — ни пошевелиться, ни закрыться, ни моргнуть. Ни подойти ближе. Ни обнять. Ни прижать к себе. Ни сказать ничего.       — Если вы не доверяете мне, зачем я вообще тогда вам нужен? — спросил Кроули на удивление тихим, хриплым голосом.       — Я доверяю тебе.       — И поэтому ни словом не обмолвились о том, что какой-то мудак шлёт вам послания с вашими собственными фотографиями, — невесело усмехнулся Кроули. — Я даже не знал, что вы боитесь преследования, пока сам не увидел это в вашем поведении, пока сам не догадался. Я, мать твою, ни хрена не знал! И когда бы вы сказали мне об этом, Азирафель? Когда очередная статья была бы написана этим ублюдком Эйром, или когда его наниматель показал бы себя? Плеснул бы кислоты вам в лицо, убил бы, где-нибудь подкараулив? Тогда я, может быть, узнал бы? Когда было бы уже слишком поздно, чтобы что-то менять?       Азирафель молчал пристыженно. Он понимал, что Кроули прав — потому ему нечего было сказать. Никогда он ещё не видел его таким злым, никогда ещё не видел на этом лице такой ярости, никогда не слышал таких ноток в его голосе — жёстких и беспомощных одновременно.       — Вы всё твердили, что доверяете мне, несмотря на то, что я подозрительный тип. И я даже почти поверил в это — надо же, этот человек действительно мне верит, он знает, что я помогу, он знает, что я сделаю всё, чтобы он оставался в безопасности! Не это ли моя работа, в конце концов? А теперь я узнаю, что вы ни черта мне не верите. Вы думаете, что сами сможете с этим справиться? Думаете, что это один из ваших фильмов, где вы — весь такой из себя крутой, сильный и независимый главный герой, не принимающий ни от кого помощи и справляющийся со всем в одиночку, раскидывая врагов направо и налево?       — Кроули…       — Не надо, Азирафель, — Кроули, едва не начав орать, всё-таки понизил голос и выдохнул. Что-то больное было в его лице, во взгляде, в позе, в которой он стоял — беспомощное, растерянное, надломленное. Азирафель смотрел на него и ненавидел себя за то, что причинил этому человеку боль своим молчанием. Хотел протянуть руки, подойти, и не решился. — Господи. Я не должен был… чёрт возьми. Мне нужно остыть, простите.       Кроули развернулся и вышел вон стремительно. Азирафель, испугавшись, кинулся вслед. В голове было пусто, лишь одна мысль горела красным, мигала, словно сигнальный огонь: «Он уходит! Скажи что-нибудь, останови его!»       — Куда ты? — прокричал он ему вслед — голос слабел, срывался. Кроули повернулся, но смотрел не в глаза — куда-то сквозь.       — В Лондон. Нужно затариться продуктами. И, я думаю, мне надо выпить. Скоро вернусь.       — Выпить? Ты же на машине, чёрт тебя дери!       — Сам знаю. Можете меня не ждать. По крайней мере, сегодня.       Не ждать… слова резанули не хуже ножа. Так же болезненно, почти до крови. Кроули не мешкал — шёл торопливо, уже не оборачиваясь, напрягшийся, словно преследуемый. Он был вне себя от ярости — этого бы только слепой не понял.       Уходил, уезжал невесть куда, наверняка решая совершить какую-нибудь глупость, но Азирафель не мог его удержать.       Всё то время, пока Кроули выгонял тачку, открывал ворота, закрывал их, он лишь молча наблюдал. Он хотел попросить прощения, остановить во что бы то ни стало. Оставить возле себя… чёрт, какой же он эгоист. Какой же он придурок, в конце концов! Только и мог стоять посреди двора растерянно, ощущая прикосновения ветра к коже и волосам. «Бентли» скрылась из виду, а он всё ещё стоял, парализованный мыслью, что его покинут навсегда.       Азирафель прошептал его имя, будто Кроули мог его услышать. Он молился, чтобы телохранитель вернулся живым и здоровым. Чтобы не решил сделать нечто такое, о чём точно пожалеет потом.       Отмерев далеко не сразу, Фелл вернулся в дом. На душе — мерзко, противно. Он увяз в этом чувстве с головой, и не смог бы от него отмыться никогда. Оно набросилось словно дикий зверь — и терзало, терзало, терзало безжалостно. Вина, горькая, как полынь.       Он никогда в жизни не ненавидел себя так сильно, как сейчас. Он никогда в жизни не ощущал боли, подобной этой.       Он никогда… чёрт возьми, никогда он не ощущал подобного ни к кому в своей жизни. Никогда не был так сильно виноват перед кем-то. И эта вина была всем — мерзкой горечью на языке, комом в горле, оцепенением, сковавшим тело, беспомощностью и отвращением к самому себе. Она висела над ним дамокловым мечом, не давая сделать ни одного лишнего движения. Азирафель сел на диван и уставился в экран телевизора бездумно. Перед внутренним взором было лишь лицо Кроули — перекошенное яростью и чем-то ещё. Надрывным, умоляющим.       Какой же он идиот…       Тёмный лес, пожухлая листва под босыми ногами. Азирафель смотрел вверх и не видел неба — лишь стволы деревьев, уходящие вдаль, закрывающие луну, закрывающие его самого от этой самой луны.       Щёлк.       — Где ты? Как ты? Солнце, я люблю тебя. Будь моим. Ты будешь моим, я знаю, — кто-то шептал ему в ухо, задыхаясь. Азирафель оглянулся — никого. Кто-то рассмеялся наверху, перескакивая с дерева на дерево. Чей-то силуэт промелькнул вдали, не давая возможности себя рассмотреть. Азирафель обнял себя руками — он был одет в футболку и пижамные штаны, в которых обычно спал; холодный воздух кусал открытые участки кожи, заставляя покрываться мурашками. Он сделал шаг вперёд и вступил во что-то склизкое, холодное.       — Солнце, я люблю тебя, — произнёс голос Кроули откуда-то сверху. Азирафель поднял взгляд и никого не увидел. Кроули… эти слова не звучали, как признание в любви. Они звучали испуганно, недоверчиво, боязливо. Неверяще. — Люблю. Будь моим.       — Моим, — вторил ему голос у самого уха. Азирафель вертел головой из стороны в сторону, пытаясь поймать взглядом хотя бы намёк на силуэт, но его не было.       Щёлк.       Вспышка от фотоаппарата. Шёпот за спиной и сверху — голоса смешивались в один и повторяли: «Мой, мой, мой!» всё громче, всё настойчивее. Голос Кроули пропал — остался лишь тот, шептавший в самое ухо. Азирафель заткнул руками уши — не помогло. Хотел прокричать что-то, но не смог.       Он побежал, сам не зная куда — но ватные ноги плохо двигались, не разгонялись до нужной скорости. Он врезался плечами в деревья, всё плотнее сдвигавшиеся друг к другу, увязал ступнями в холодной грязи и болотной жиже. Голос настигал его — быстрее, быстрее. Щелчок, вспышка — ослепляющая, совсем рядом. Смех и голос Барнса Эйра: «Не убивайте!»       Кто-то схватил его за плечо и потянул назад. Азирафель знал — если оглянется, он пропал. Он сопротивлялся изо всех сил, хватался руками за стволы — кора больно царапала кожу. Кто-то тянул его назад, шептал «мой-мой-мой-мой-мой-мой-мой», цеплялся за него, тащил во тьму. Сопротивляться не осталось сил. Азирафель закрыл глаза.       «Если я обернусь — я пропал».       Он всё-таки обернулся.       Стемнело. Гостиную освещал лишь свет экрана телевизора и фары редко проезжающих по дороге машин. Азирафель раскрыл глаза с знакомым тяжёлым чувством в груди — на миг ему показалось, что у него случился сонный паралич. Не самая приятная штука… Но нет — грудь давило слабой тревогой, как после любого кошмара, не более того.       Сон, как и многие другие до него, быстро стирался из памяти. Азирафель сел, растерянно оглядываясь по сторонам. Настенные часы показывали десять вечера. Показывали какой-то фильм из начала двухтысячных — романтическая комедия или что-то вроде того. Фелл протёр лицо ладонями, не спеша вставать.       Кроули не появился. Возможно, и не появится — по крайней мере, сегодня. Где он пропадал? Что делал? С кем находился? Азирафель не мог не думать об этом. Он хотел поговорить, попросить прощения, но не думал, что Кроули его простит. Надеялся, но не верил в это.       С дивана он поднялся не скоро, решив всё-таки отправиться спать. Толку не будет, если завтра на съёмки он прибудет никаким, верно?.. Азирафель хотел позвонить Кроули, чтобы убедиться, в порядке ли он, но что-то его остановило. «Мне нужно остыть». Побыть одному. Успокоиться. Может быть, так будет правильнее — не лезть?       Он подошёл к окну и выглянул. Луна светила неярко, скрываясь за облаками, фонари освещали улицу, в некоторых соседних домах всё ещё горел свет. Азирафель было хотел отойти, но взгляд его зацепился за силуэт на ступенях крыльца, и он вздрогнул, присматриваясь. Лишь когда краткий миг испуга прошёл, он понял, что на ступенях сидел Кроули.       Азирафель замер, всматриваясь в растрёпанные волосы, в поникшие плечи, опущенную голову. Подойти или оставить? Попробовать поговорить, извиниться? Или лучше сделать это завтра? Слишком много сегодня было потрясений, вдруг, попробовав разобраться, он только сильнее всё испортит? Азирафель ненавидел противоречия — а они, тем временем, всё сильнее занимали его мысли, то тянули наверх, в комнату, то толкали к входной двери. Он не знал, к чему прислушаться, как поступить. Стоял некоторое время, глядя в окно; хотел было подняться наверх, оставив Кроули в покое, не мучить его своим присутствием ещё больше…       И всё-таки пошёл к двери.       Холодный воздух коснулся его лица. Кроули не обернулся, не подал вида, что услышал его. Он сидел на ступенях и теперь смотрел в небо, раскрывшее над ним покрытое блёстками звёзд тёмное полотно. Азирафель аккуратно прикрыл дверь, помявшись, и подошёл. Присел на ступеньку рядом, только сейчас заметив бутылки — одну у Кроули в руках, и ещё две пустые рядом. Запах алкоголя, совсем слабый, он ощутил далеко не сразу.       Кроули на него даже не посмотрел. Азирафель обнял колени руками, глядя на его лицо.       Его изумительные жёлтые глаза могли бы светиться в темноте… но не светились.       — Я думал, вы уже уснули, Азирафель, — проговорил Кроули тихо — в пьяном состоянии его шотландский акцент становилось ещё труднее разобрать, но Фелл настолько привык к его манере речи, что понимал всё с полуслова.       — Я уснул ещё днём. Только что проснулся, — ответил он так же тихо. — Как давно ты приехал?       Кроули рассеянно пожал плечами.       — Чёрт знает. Часа четыре назад, может, больше. Было ещё светло, — он отпил немного. — Идите спать. Завтра съёмки — надо быть бодрым, и всё такое. Я тоже скоро пойду.       — Кроули… Прости.       — За что?       — За всё. За то, что молчал. За то, что из-за меня ты жертвуешь своим свободным временем, не прося взамен денег, и треплешь себе нервы. За то, что я приношу тебе одни неприятности. Не думаю, что ты и впрямь меня простишь, но всё-таки… я так виноват перед тобой.       Когда он повернул голову, Кроули смотрел на него удивлённым, слегка расфокусированным взглядом. Можно было даже подумать, будто он не пьян, если не присмотреться хорошенько, если не почувствовать запах выпивки. Они смотрели друг другу в глаза некоторое время. Кроули первым отвёл взгляд и выпил немного, ухмыльнувшись.       — Вы перечислили самые глупые причины, по которым я якобы должен вас простить, — наконец сказал он. — А за молчание я простил вас давно. Ещё не выехав из Суиндона. Правда. Но вы ведь не перестанете себя корить за это, верно?       — Ты прав.       — Что ж, этого следовало ожидать. Но я тоже был слишком резок. Поддался эмоциям, а этого делать нельзя. Слишком много событий произошло, да и день такой… Какое сегодня число?       Азирафель задумался, вспоминая.       — Шестнадцатое.       — Точно. Ещё и это, — Кроули рассмеялся тихо, без всякого веселья. Азирафель хотел задать вопрос, но слова застряли в горле — как и всегда, когда телохранитель заикался о своём прошлом. — День смерти моей матери.       Чёрт.       — Мне жаль.       Кроули опять посмотрел на него удивлённо.       — Да ладно. Не нужно. Она была религиозной фанатичкой и той ещё сукой, на самом деле. Считала, что я — порождение дьявола. Из-за этого, — он коснулся пальцем нижнего века. — Как будто я виноват в том, что не родился тем, кто ей был на самом деле нужен.       — Но ты всё равно её любил, верно?       — Да. Никогда не признавался в этом даже перед собой — но да, любил, как ни странно. Проклинал её, ревел из-за неё, когда был мелким, но, чёрт возьми, любил. Как так получилось? Почему я не мог ненавидеть её до самого конца и даже после? Почему до сих пор помню день, когда она умерла, хотя прошло уже лет одиннадцать или двенадцать? Почему, Азирафель?       — Не знаю.       — И я не знаю. Сраные чувства, — выплюнул он с ненавистью. — Если бы я только мог избавиться от них…       Азирафель хотел коснуться его плеча, обнять даже, может быть — и не посмел.       — Не нужно от них избавляться, — сказал он, заметив самую яркую звезду на небосводе. — Они делают тебя человеком, Кроули.       — Быть человеком — отстой.       — Знаю. Но в этом есть и свои плюсы, верно?       Телохранитель окинул его нечитаемым взглядом и кивнул.       — Да. Определённо есть.       Снова молчание — но в этот раз оно не было настолько гнетущим, неправильным. Азирафель чувствовал себя немного, самую малость, лучше. Оттого ли, что Кроули приоткрыл перед ним завесу своего прошлого? Оттого ли, что они пришли к примирению? Он не знал. Да и важно ли это было?       — Потому ты не любишь, когда тебя называют по имени? — спросил он вдруг. — Из-за матери?       — И да и нет. Это имя мне с детства не нравилось, а она каждый раз, крича на меня, повторяла: «Энтони, Энтони!» Некоторое время меня аж в дрожь бросало, когда кто-то звал меня по имени. Да и фамилия звучит куда лучше, согласитесь.       Азирафель со смешком кивнул. Кроули тоже рассмеялся — куда веселее, чем до этого.       — Ну, а «Дж.» тогда что значит?       — Да просто «Дж.» и всё.       Азирафель, не выдержав, снова начал смеяться, Кроули подхватил. Они хохотали долго, нарушая спокойную тишину улицы, и не скоро смогли успокоиться. Смеясь, Азирафель со слишком сильным теплом в груди думал о том, что Кроули всё-таки… необычный человек. Совсем не такой, как другие. Может, и не человек вовсе, а какое-то иное существо, случайно забредшее на эту планету.       Глупости какие-то, правда, но разве в сумерках не рождаются самые нелепые и вместе с тем гениальные мысли и идеи? Всё самое интересное происходит ночью, когда люди остаются наедине и узнают друг друга ближе, поддаваясь какой-то странной магии, вечернему волшебству. И иногда, самую малость — алкогольному опьянению.       — Ты — самый странный, и вместе с тем прекрасный человек, которого мне доводилось встречать, — признался Азирафель с улыбкой. Эти слова слетели с губ легко — куда легче, чем признание, которое он на самом деле мог бы произнести.       — То же самое могу сказать про вас.       — Разве? Я слишком обычен, чтобы обращать на меня внимание.       — Ага, и миллионы поклонников у вас из-за того, что вы самый обычный, — с сарказмом ответил Кроули. Азирафель почему-то покраснел, услышав эти слова. — Если бы вы были простым человеком, на вас бы никто не обращал внимания. Вас любят не только из-за таланта и ваших ролей. Вы просто сами по себе какой-то… другой.       — Ты мне льстишь, — проворчал Азирафель, вконец смутившись.       — Ничуть. Я никогда бы не стал никому льстить — это не в моих привычках. Я всегда говорю, что думаю, вы это знаете.       Азирафель знал — и тот факт, что Кроули говорил эти слова от всего сердца, смущал его ещё больше. Вроде взрослый мужчина, но зажался прямо как невинный подросток, чёрт возьми…       — Сейчас, — заговорил Кроули, неотрывно глядя на звёзды, — мне хочется сотворить какую-то ужасную глупость. Сделать нечто такое, о чём я точно буду жалеть завтра.       — Глупость?       — Да. Эта мысль не покидает меня давно, но я всё отгоняю её. Иногда думаю: может, к чёрту всё? Пусть меня будут ненавидеть, пусть я буду ненавидеть себя — какая разница? Мы живём один раз — лучше сделать и жалеть, чем не сделать и всё равно жалеть. Я мечусь между меньшим и большим злом. А зло ли это на самом деле?       Азирафель слушал его пьяные рассуждения и не понимал ничего совершенно — но каждое слово доносилось до его мозга как нечто важное, как послание, которое он должен был расшифровать, но у него не было для этого возможности. Он смотрел на Кроули, тот глядел на небо. Что-то менялось.       Между ними двумя.       — Моя дражайшая мать сказала бы, что за эти мысли я попаду в ад. «Даже не думай, Энтони, это же грех!» — передразнил Кроули противным голосом. — Я и сам знаю, но ведь это грех именно с точки зрения религии. Но что плохого в том, что один человек любит другого? Почему Бог в таком случае считает любовь — самое светлое чувство, — грехом? Я влюблён, Азирафель, влюблён в самого необычного из людей. Это так странно, ведь в последний раз я испытывал это, когда ещё учился в школе. Я думал, оно во мне вымерло. Я думал, что больше не смогу никого полюбить. Но я люблю, и не могу никуда от этого деться. Я люблю известного актёра, но мне больно, потому что он в опасности, а я ничего не могу с этим сделать, как бы ни пытался. Пусть безответно — всё равно, я переживу. Главное… самое главное, чтобы с ним было всё в порядке. Чтобы я смог его защитить.       Азирафель сидел ни жив, ни мёртв. Он не верил — ни в то, что Кроули признался в чём-то подобном, ни в то, что он говорил именно о нём. Может быть, это пьяная горячка, временное помешательство?.. Всё изменилось за несколько минут, в течение которых Кроули говорил — изменилось настолько, что назад возвращаться уже поздно. А идти вперёд — слишком страшно.       — Кроули, — голос предательски сорвался.       — Не надо, Азирафель, — прервал его телохранитель, прикрывая глаза. Снова это «не надо». За последние минуты он не отвёл взгляда от неба. Что он видел там? Такого мечтательного и в то же время грустного выражения лица Азирафель не видел у него никогда. — Я знаю, что точно пожалею о том, что сказал. Давайте просто… помолчим. Мне хочется побыть рядом с вами, пока вы это позволяете. Пожалуйста.       В темноте Кроули нашёл его руку и сжал в своей. Азирафель, почти не дыша от ласкового касания, тоже посмотрел на звёзды. Они мерцали ярким, почти потусторонним светом. Что Кроули видел там? Только пустоту, или пространство для них двоих, место, куда они могли бы сбежать? Космос огромен — если бы только они могли оказаться там… только вдвоём, на одинокой звезде, в галактике на расстоянии в миллион световых лет отсюда.       Продлить бы этот миг, это держание за руку, чувствовать бы чужие пальцы вечно, слышать бы этот голос, ласково говорящий «люблю»… Азирафель вглядывался в космос. Долго.       В какой-то миг ему показалось, что космос с любопытством смотрит на него в ответ.