Телохранитель

      Ничего не произошло.       Паническая вспышка прошла, оставляя неприятное послевкусие — противный, горький привкус на языке, который не смыть водой или чем-то другим. Привкус этот мешал — при одной только мысли об этом хотелось презрительно поморщиться. Азирафель так и не понял, презрительно по отношению к себе или к кому-то другому.       Казалось, что мир рухнет, стоит только кому-то об этом узнать. Казалось, вот она — точка, черта, разделяющая жизнь на «до» и «после». Казалось, все знакомые отвернутся, казалось, в каждом взгляде он увидит презрение, ненависть, пренебрежение, отвращение.       Но ничего не произошло.       Кроме жёлтых газетёнок, старающихся раздуть новость до масштабов мирового скандала, да пары коротких заметок в более серьёзных изданиях, заканчивающихся обычно одинаково неопределёнными: «Сам актёр пока не даёт никаких официальных комментариев», об этом нигде не говорилось. Правда, фанаты непременно захотели узнать от Азирафеля напрямую, что на самом деле происходит. Даже несмотря на то, что всё было довольно очевидно.       Были и негативные комментарии — куда без них. Были нейтральные. Были слова поддержки, так или иначе греющие душу. В большинстве своём поклонники Азирафеля, да и общественность в целом, восприняла новость довольно спокойно. На что рассчитывал сталкер, опубликовывая то фото? На более негативную реакцию или просто на то, что новость привлечёт внимание? Если на второе — его план оказался осуществлён, но какую цель он в себе нёс в таком случае?       — Я ожидал худшего, — признался Кроули, наливая ему вино — сегодня они решили хорошенько напиться, чего давно уже не делали. Инициатором пьянки выступил Кроули, и Азирафель не смог ему отказать.       Он вскинул глаза — они уселись на диване друг напротив друга. Давно стемнело, но нельзя было сказать, сколько времени — важно ли это было? Съёмочный день послезавтра, так что с утра можно «насладиться» похмельем сполна. С возрастом пить становилось всё труднее и труднее — по молодости он ещё мог порядочно набраться и проснуться на следующее утро свежим, бодрым и пойти на подработку или учёбу без всяких проблем, однако с годами подобные выходки становились всё более невозможными.       — Правда? — спросил Азирафель просто чтобы что-то спросить. Кроули передал ему стакан, налил вина себе.       — Ну, не каждому будет приятно, когда его личная жизнь станет предметом обсуждения. Понимаю, со звёздами это часто происходит, но я-то не публичный человек. Потому вдвойне странно, когда тебя обсуждают, — он помолчал немного, смешливо хмыкнул. — Когда был в магазине сегодня, ко мне подошла какая-то девчонка и спросила, не я ли случайно парень Азирафеля Фелла.       Азирафель от неожиданности чуть не пролил вино прямо на светлую рубашку. Кроули улыбался неловко, глядя на своё колено. Из бокала он отпивать не спешил.       — И что ты сказал?       — Сказал, что она меня с кем-то перепутала. А что я ещё мог ответить? Не подтверждать же… и так уже всё подтвердили.       Азирафель опустил взгляд — ему снова стало невыносимо стыдно. Меньше всего он хотел, чтобы о его отношениях, о его личной жизни кто-то знал — и ещё меньше хотел вмешивать во всё это Кроули… и, по иронии, так получилось, что произошло и то, и другое. Жизнь полна невероятных сюрпризов.       — Не делай такое лицо, — Кроули легонько пихнул его ногу своей. — Ты не виноват в этом, сам ведь знаешь.       — А кажется, что виноват, — Азирафель выдохнул мучительно, не поднимая глаз. — Что теперь будет? На любом интервью так или иначе будут задавать вопросы, так или иначе будут спрашивать о тебе. Что я должен отвечать? Отвертеться не получится.       — Азирафель, — Кроули наклонился вперёд, перехватил его взгляд, — делай так, как считаешь нужным. Если признаешь эти отношения открыто — я буду рад. Если не признаешь и скажешь, что мы просто напились или сами слили фото, чтобы привлечь к твоей персоне внимание — пожалуйста. Как бы ты ни представил меня общественности, я не буду упрекать тебя за это.       — Внимание… кому вообще нужно такое внимание? — пусть он выпил немного, язык уже порядком заплетался. Лицо слегка горело, как при температуре. Он прикоснулся тыльной стороной ладони к щеке — тёплая.       Кроули пожал плечами почти беззаботно.       — Тема сейчас довольно актуальна. Кто-то может признаться в том, что гей, в открытую, не боясь, что его сожгут на костре, кто-то захочет сделать из этого сенсацию и таким образом о себе заявить. В любом случае, короткая слава обеспечена. Тем, кто строит карьеру на личных драмах, скандалах и свадьбах-разводах — слава подлиннее. Люди любят чесать языком и копаться в чужом грязном белье.       Азирафель понимал, что Кроули прав как никогда. С теплом в груди осознавал, что он примет любое его решение — признать эти отношения открыто и поставить точку, либо постараться это замять. Не осудит, не обидится. Это давало надежду на то, что всё закончится хорошо. Но было ещё кое-что, что не давало ему покоя.       — Родители, — голос как-то сразу сел от одного лишь упоминания. — Они не связывались со мной, хотя всё уже должны узнать.       Кроули наклонил голову, рассматривая его внимательно. Он был спокоен — ни следа от былой растерянности, ни намёка на беспокойство или панику. Так быстро принял эту проблему и отпустил, так быстро успокоился — Азирафель завидовал подобной отходчивости. Сам он, любитель себя накрутить и из любой проблемы сделать маленькую трагедию, не мог отделаться от мрачных мыслей так просто.       — Вы ни разу это не обсуждали? — спросил Кроули после недолгого молчания. Азирафель покачал головой.       — Они никогда не были против любых моих решений. Но о моей личной жизни мы почти никогда не говорили, и тему ориентации не поднимали вообще.       — Я думаю, всё будет в порядке. Может, они этого не поймут, но примут хотя бы. Ты взрослый человек, сам волен решать, кого любить. Они должны это понимать.       — Надеюсь, поймут, — вздохнул Азирафель, но мысли его этим «надеюсь» не ограничивались. Он и впрямь надеялся, но какой-то частью себя боялся их реакции. Чёрт с доставучими журналистами, чёрт со знакомыми, отношения с которыми наверняка изменятся — по крайней мере, в мелочах. Больше всего Азирафель думал именно о родителях, именно об их мнении на этот счёт. И пусть в словах Кроули была огромная доля правды, он всё равно беспокоился и не мог от этого беспокойства отделаться.       — А как бы отреагировала твоя мать? — спросил он вдруг, сам от себя не ожидая. Он, в общем-то, и не надеялся, что Кроули ответит.       Кроули, немного помолчав и помедитировав на свой бокал, всё-таки ответил.       — Ну, путь домой мне был бы уже заказан. Может, святой водой облила бы ещё, вещи там выкинула или сожгла, — его ухмылка сочилась ядом, взгляд на мгновение стал жёстким, злым. — Она знала об этом.       — Сколько тебе было лет?       — Не помню. Лет восемнадцать или двадцать. Я уже жил самостоятельно — свалил от неё при первой возможности. В тот день я вроде как поругался с парнем и на эмоциях позвонил ей. Она сказала, что домой я могу не возвращаться, — Кроули запнулся, отпил немного вина. Лицо его было спокойным — глаза, правда, смотрели по-другому. Беспомощно, зло, обиженно. Азирафель придвинулся ближе, не отрывая от него взгляда. — Вообще, я тогда удивился. Думал, будет орать, но орала она уже потом, когда я за оставшимися пожитками заехал.       Азирафель, поддаваясь какому-то странному пьяному порыву, поставил бокал на пол и, ни слова не говоря, лёг на спину и положил голову Кроули на колени. Цепкие пальцы осторожно зарылись в волосы — приятное, ласковое прикосновение. Кроули пропускал пряди волос сквозь пальцы, смотрел в глаза вроде бы, но всё равно — как бы насквозь. Будто в прошлое провалился, не находя выхода в настоящее.       — Тебе говорил кто-нибудь, что у тебя волосы как звёздный свет?       Азирафель не знал, что в его возрасте от комплиментов можно смущаться, но сейчас в этом убедился. К щекам прилила кровь, и он не выдержал туманного взгляда напротив — отвёл глаза, не зная, что ответить.       — Нет, не говорили.       — Приятно быть первым.       Что-то в этих словах снова заставило его смутиться.       Кроули откинулся на спинку дивана, переводя взгляд на потолок и не убирая руки с его волос. Лицо его было как всегда спокойным, но Азирафель видел — он тоже чувствовал себя неуютно. Вопрос вертелся на языке, но он не знал, как его задать, как правильно сформулировать мысль.       — Ты, — он нерешительно запнулся, — ты поэтому ожидал худшего? Думал, что реакция общества будет примерно похожей на её реакцию?       Кроули на него не посмотрел, но кивнул медленно, будто ещё сам не до конца это осознал.       — Возможно. Я рос в сельской местности, и в то время о геях там знали лишь то, что они якобы переносчики СПИДа, развратники и содомиты. Святой отец в единственной церкви созданию лучшего мнения не способствовал.       — У меня было примерно похожее, — признался Азирафель негромко. Кроули хмыкнул, ни капли не удивившись. Пауза затянулась — развивать неприятную тему не хотелось. Азирафель рассматривал лицо Кроули с ненавязчивым вниманием, тот всё глядел в потолок без всякого выражения на лице, почти не моргая. Кожа его в тёплом освещении ламп казалась тёмно-золотистой, более загорелой, чем в самом деле была. Красиво. — Анна рвёт и мечет. Ей же ещё всё это разгребать.       — Не хотел бы я быть на её месте. Если она хочет, чтобы это всё утихло, ей придётся знатно попотеть.       — А если я признаю эти отношения открыто?       — Ты точно хочешь это сделать?       Азирафель не знал — в том и дело. Он задумался, не зная, что ответить, отвечать ли вообще. Что изменится, если он «выйдет из шкафа» официально? Некоторое время назад казалось, что изменится всё — жизнь перевернётся с ног на голову, земля и небо поменяются местами, дом рухнет, сами отношения разрушатся, родные отвернутся. Теперь он уже не был в этом так уверен.       Кроме того, что он любил Кроули и не хотел его покидать, Азирафель не был уверен практически ни в чём. Даже в самом себе.       Особенно в самом себе.       Кроули посмотрел ему в глаза спокойно, не торопя с ответом, а Азирафель не спешил его давать. Дом погрузился в тишину, и только мысли настойчиво вертелись в голове, вызывая надоевшую уже неуверенность. Прикосновения к волосам действовали усыпляюще. Азирафель закрыл глаза, стараясь откреститься от сомнений, отложить их назавтра, успокоиться, не преувеличивать масштаб проблемы ещё больше, но, ожидаемо, ничего не вышло.       Неужели всё это будет длиться вечно? Неужели этот кошмар никогда не закончится?       Он провалился в поверхностную дрёму, но даже сквозь тонкую пелену сна слышал собственные мысли, жужжащие настойчивыми мухами.       Когда он показался на съёмочной площадке, несколько десятков пар глаз уставились на него внимательно. Одновременно повернулись головы, как по команде — Азирафель замер на месте, ощущая за плечом присутствие Кроули и полную пустоту впереди.       Ледяная рука страха схватила его за сердце, в голове не осталось ни единой мысли — он скользнул взглядом по знакомым лицам, ожидая худшего, не зная, что сказать. Возникшая тишина показалась оглушающей. Немая сцена — как в глупой комедии. Паузу полагалось заполнить якобы зрительским смехом, однако никто этого не сделал. Кроули за спиной не шевелился, Азирафель тоже. Люди на площадке смотрели.       Секунды растянулись на вечность. Времени прошло немного, но показалось — целая жизнь промелькнула перед мысленным взором. Азирафель кинул короткий взгляд через плечо, но успел лишь уловить лицо Кроули краем глаза.       Давай, решайся. Скажи что-нибудь.       — Всем доброе утро, — протянул он спокойно, как прежде, и улыбнулся. Он ожидал чего-то, но сам не знал, чего именно — плевков, взглядов, полных презрения? Грязных слов, молчания, невидимой холодной стены?       Возможно, всего сразу. Но случилось то, чего он не ждал.       Не ожидал он искренне приветливых улыбок на знакомых лицах, кивков и сказанного почти хором:       — Доброе утро, мистер Фелл.       Азирафель выдохнул, чувствуя, как незримая, давящая на плечи тяжесть наконец падает. Каждый вернулся к своим делам — и ни одного презрительного слова или взора, только иногда — лёгкое немое любопытство, читающееся на лицах. Он оглянулся, ища взглядом Кроули — тот улыбнулся ободряюще и кивнул, показывая: видишь, всё хорошо. Не бойся, я же рядом.       — Пока присядь, — проговорил режиссёр, суетящийся и непривычно нервный. — Начнём мы ещё не скоро.       Азирафель кивнул, направляясь к своему креслу. Кроули скользнул в сторону, снова став невидимым глазу наблюдателем. По дороге Азирафель поздоровался ещё с несколькими коллегами, только-только появившимися на площадке, и сел в кресло. Рядом сидел Гавриил, как обычно, гордый, идеально причёсанный, хорошо одетый, словом — великолепный. Наверняка про себя самого он думал ровно то же самое.       Азирафель не смотрел на него почти, ожидая холодного молчания после того не слишком приятного разговора, однако Хэмм его удивил — повернулся сразу всем корпусом, посмотрел заинтересованно, будто разглядывая давно знакомую, привычную глазу картину с другой, неожиданной стороны.       Такое явное внимание слишком смущало, но Азирафель старался этого не показывать. Смотрел Гавриилу в глаза, ожидая потока слов и вопросов — тот же глядел на него в ответ, либо думая, что Азирафель начнёт рассказывать всё сам, либо стараясь выбрать один вопрос из всех, роящихся в голове. Лицо его так и излучало любопытство.       Избежать этого было невозможно; Азирафель знал точно, что Гавриилу недостанет такта, чтобы просто отстать и не лезть в чужие дела, поэтому… надо было это вытерпеть. Или снова его отбрить.       — Почему ты это отрицал? — Хэмм наконец подал голос, а Азирафель даже удивился — он-то ожидал реплики вроде: «Я знал, что окажусь прав». Гавриил любил быть правым практически во всём — даже в тех случаях, когда таковым не был.       Азирафель и впрямь удивился — настолько, что всерьёз задумался над ответом, а не над тем, как соскользнуть с не слишком приятной темы. Гавриил расценил его молчание по-своему.       — Понимаю, понимаю. В нашем возрасте бывает трудно осознать, что тебе нравятся мужчины, особенно если ты всю жизнь встречался с женщинами. Я бы на твоём месте, наверное, до конца жизни не смог этого принять. Да и воспитание наше отличается от воспитания более младшего поколения. А уж с твоей болезненной реакцией на любую новость, касающуюся твоей личной жизни…       — Гавриил…       — Нет-нет, пойми, я не имею ничего против. Просто это было очевидно с самого начала — и не только мне. О тебе всегда ходили подобные слухи, и в этом, конечно же, не было ничего дурного. Неприятно, что общественность узнала об этом таким образом, но что поделать? Сколько компроматов было на меня — и не сосчитать уже. И, как видишь, молния меня не поразила, контракты предлагать не перестали, и я до сих пор известен и востребован.       — Твои компроматы касались твоих похождений с женщинами, — напомнил Азирафель.       — А разве есть какая-то разница? С женщиной ты спишь, или с мужчиной — современному обществу это неважно. И журналистам. Им лишь бы написать статейку, заострив внимание на том, что самый скрытный актёр Великобритании, оказывается, гей, сорвать лавры популярности и переключиться на что-то другое. Поверь моему опыту, Азирафель — об этом рано или поздно забудут. Скорее, даже рано. Неделя, другая, третья — оглянуться не успеешь, как всё пройдёт. Найдутся люди, которые перестанут от тебя фанатеть. Найдутся люди, которые тебя не примут, но тех, кто останется на твоей стороне, всё равно будет большинство. Твоя репутация чище ангельского крыла, и то, что ты любишь мужчину, никак на это не повлияет. В каком-то смысле даже сделает тебя ещё большим любимцем аудитории.       Азирафель понимал правоту его слов, принимал её. Внезапная мысль возникла в голове, как проблеск фонаря в тёмной лесной чаще: Гавриил пытался его подбодрить.       Это было… удивительно.       И, как ни странно, приятно. Азирафель отвёл взгляд, ощущая немую благодарность. Самоуверенный Гавриил, дальше своего носа не видящий никогда, вполне искренне его поддерживал, успокаивал, можно сказать — это давало облегчение. Ещё большее, чем то, которое он ощутил минутами ранее, стоя на пороге студии и ловя на себе каждый взгляд, боясь каждого слова. Он поймал взгляд Кроули — тот наблюдал за ними издалека якобы безучастно. Судя по всему, спокойная и расслабленная манера поведения Гавриила ему нравилась.       Хэмм, заметив взгляд телохранителя на себе, ухмыльнулся.       — Я, правда, не понимаю твоих вкусов. На твоём месте я бы нашёл кого-то получше, — он переглянулся с не скрывающим своей улыбки Азирафелем. — Но, если ты счастлив — что ж, видимо, это и впрямь не моё дело.       — Странно от тебя это слышать, — признался Азирафель, улыбаясь ещё шире. — Я уж думал, что ты не оставишь возможности перемыть мне косточки и сообщить о том, что я выбрал себе плохого партнёра.       — Соблазн, конечно, велик, — Гавриил улыбнулся ему снисходительно, как учитель — нерадивому ученику. — Но, так как мы с тобой уже давно работаем вместе и вполне могли бы назваться давними друзьями, делать я этого не буду.       Азирафель вскинул брови — Гавриил определённо умел удивлять. Снизошёл до того, чтобы открыто назвать кого-то «менее талантливого» и более скромного своим другом… что за день удивительных открытий?       — Но, чёрт возьми, что ты в нём нашел? — Гавриил всё-таки не сдержался. — Я могу признать, что выглядит он неплохо, но характер у него отвратительный. На твоём месте я бы вообще с ним не связывался.       Азирафель рассмеялся негромко, делая загадочное лицо.       — Пусть хотя бы это останется секретом, хорошо?       Гавриил пожал плечами.       — Как скажешь.       Азирафель поймал на себе взгляд Кроули и едва заметно ему кивнул. Тот улыбнулся ласково и отвёл взгляд — это не ускользнуло от внимания всевидящего и всезнающего мудреца Гавриила, но на сей раз ему хватило терпения ничего не говорить.       Азирафель был благодарен ему и за это.       На душе стало самую малость спокойнее.       — Азирафель, сосредоточься.       Голос Кроули был до смешного серьёзным, низким — как у героя какого-нибудь эпичного боевика. Азирафель невольно вспомнил одну из своих давних ролей — тогда, ещё имея не слишком много опыта в актёрском искусстве, он пытался изо всех сил понижать голос, чтобы выглядеть и казаться «круче». Потом, натыкаясь на этот фильм по телевизору или просто о нём вспоминая, он невольно внутренне съёживался от неконтролируемого стыда с себя самого.       На сей раз их стрельбищем был выбран один из лондонских тиров — Азирафель решил, что за уроки стрельбы им с Кроули следует приняться незамедлительно, и тот с готовностью его поддержал. Уже второй или третий день после съёмок они приезжали сюда и оставались часов до восьми-девяти вечера — народ как раз расходился, и у них появлялась возможность остаться наедине и провести уроки спокойно.       Кроули был хорошим учителем — и стрелком не менее прекрасным. Смотря на него с пистолетом в руках, взгляда отводить не хотелось. Азирафель невольно залипал — на чётких, уверенных, выверенных годами тренировок движениях, на сосредоточенном лице. Редко когда можно было увидеть Кроули настолько серьёзным, собранным — Азирафель, не стесняясь, ловил эти мгновения жадно, не желая делиться ими ни с кем.       Длинная комната тира без окон навевала мрачные мысли, сбивала с толку. Он целился в мишень, прикрыв один глаз и стараясь сосредоточиться, однако мыслями возвращался к мрачным однотонным стенам, старому, потрескавшемуся кое-где потолку и тусклому свету ламп. Низкий потолок, давящий на голову, что-то напоминал… возможно, сон, давно похороненный под пластами памяти, или смутное воспоминание о чём-то. Азирафель рассматривал это место с опасливым любопытством, испытывая странное ощущение тревоги. Будто здесь он уже был — и место это не принесло ему ничего хорошего.       — Промазал, — Кроули цыкнул — можно было сперва подумать, будто раздражённо, однако Азирафель слишком хорошо знал его, чтобы быть уверенным в обратном. — Иногда мне кажется, что ты специально выводишь меня из себя.       — А получается? — Азирафель улыбнулся виновато — Кроули сильнее нахмурился, но маска показного недовольства начала давать трещину. Он стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки — расстоянии, привычном для их… «ранней» стадии отношений. Наполовину деловое, наполовину дружеское, не выходящее за рамки. Всё это было не так уж давно, а казалось — целую вечность назад. Странные взгляды, робкие касания, не заходящие дальше — всё это казалось частью жизни, принадлежащей кому-то другому. Сыгранному персонажу, слишком нерешительному, чтобы сделать шаг вперёд, слишком трусливому, чтобы разобраться в собственных чувствах к другому человеку.       — Если будешь тренироваться так же спустя рукава — наверняка получится, — Кроули опёрся ладонью на стойку, прожёг взглядом — Азирафель стоял перед ним, опустив руку с оружием, как нашкодивший школьник перед строгим директором.       Тишину этого места нарушало лишь их общее дыхание и жужжание ламп над головами, монотонное, едва слышное гудение. Сердце Азирафеля отчего-то колотилось слишком сильно.       Кроули смотрел так, будто знал, о чём он думает. Что в самом деле чувствует.       Может быть, и впрямь знал.       — Я, кажется, знаю, почему последние года четыре ты не снимаешься в боевиках, — проговорил Кроули, делая плавный шаг вперёд. Шаг был похож на нападение, но Азирафель не отступил. Не дав ему возможности ответить, Кроули сделал ещё шаг, потом ещё — и плавным, змеиным движением скользнул Азирафелю за спину. Прильнул всем телом к спине, положив подбородок на плечо. Цепкие жилистые руки скользнули вниз по рукавам светлой закатанной рубашки — когда тёплые ладони коснулись оголённой кожи предплечий, Азирафель вздрогнул.       Пальцы Кроули сомкнулись за его ладони, помогая крепче обхватить пистолет.       «Ох», — пронеслось в мигом опустевшей голове — и, слава богу, Азирафелю хватило ума не произносить чего-то подобного вслух.       Кроули тяжко выдохнул — совсем рядом с ухом, ещё чуть-чуть, и мурашки бы побежали по телу, — и ещё более низким, хриплым голосом проговорил:       — Рука должна быть твёрдой.       О господи.       О, твою мать, господи.       Кроули поднял руки — Азирафель, заключённый в кольцо его рук, поднял руки тоже. До этого дёргающееся и уходящее в сторону дуло пистолета теперь не дрожало — хватка телохранителя была твёрдой. Как он и сказал. Дрожали ли руки Кроули во времена, когда он только учился стрелять?       Если Азирафель слегка подастся назад, не оставляя между неплотно стоящими друг к другу телами вообще никакого расстояния — задрожат ли?       Внутри сжался тёплый, вязкий комок, стоило только об этом подумать.       — Не отвлекайся.       — Если бы это было так просто…       Кроули хмыкнул, слегка подавшись назад, увеличивая расстояние от нескольких сантиметров до примерно десятка — по ощущениям. Кое-где соприкасалась ткань их одежды — тонкая светлая рубашка, не дающая возможности толком согреться в прохладном подвальном помещении, и грубый чёрный пиджак, за лацканы которого хотелось схватиться пальцами. Чёрное и белое — старый, как мир, контраст, до дыр затёртый и порядком надоевший, банальный.       Но отчего-то слишком привлекательный. Слишком подходящий.       — Не думай ни о чём, — Кроули продолжил говорить до странного охрипшим голосом. — Пистолет должен стать частью тебя, продолжением руки. Не думай о том, попадёшь ли в цель — просто смотри туда, куда нужно выстрелить. Спокойно прицелься. Не мешкай, не сомневайся. Если не попадёшь в первый раз, у тебя будет по крайней мере ещё одна попытка, только действовать нужно быстро. Как молния. Понимаешь?       — Да, — Азирафель не узнал собственного голоса.       Кроули сделал паузу — секундную, было слышно, как он сглотнул, — прежде чем продолжить говорить.       — Сейчас у тебя есть возможность помедлить, так что можешь её использовать. Выбери, куда именно хочешь попасть — в голову или в грудь. Сосредоточься, выбрось ненужное из головы. Постарайся сделать так, чтобы руки не дрожали. Вот так, молодец, — Кроули навалился на него, прижался вплотную. Азирафель затаил дыхание. — Прицелился? Теперь — стреляй.       Он выстрелил.       Щёлкнул затвор — шарик, липовая пуля, со свистом пролетел расстояние между дулом и целью и попал прямиком в голову. Обрадоваться внезапному успеху не удалось — рука Кроули обняла его за пояс, ладонь шарила по торсу бессистемно, будто не зная, куда ей двинуться.       Медленно.       Азирафель положил пистолет на стойку, прикрыл глаза. Происходящее… не укладывалось в голове. Не поддавалось логике. Но казалось правильным — поэтому, недолго думая, он откинул голову Кроули на плечо, бесстрашно отдаваясь его рукам.       Сдался слишком легко, практически без боя. Нападение оказалось чертовски успешным.       Он не знал, чем был вызван внезапный порыв — долгим ожиданием близости, невозможностью коснуться друг друга на людях, какими-то внутренними барьерами… всё осталось где-то за мутным стеклом. Мир сузился до стен тира, до кольца родных рук. Действительность перестала существовать. Азирафель ощутил сухие, горячие губы на ухе, потом — на шее, и выдохнул резко, громко, заглушая этим выдохом даже жужжание ламп где-то сверху, далеко, слишком далеко и неважно, чтобы к нему прислушиваться. Кроули целовал его шею, наваливаясь всем телом, прижимая к стойке, очаровывая внезапным проявлением власти, но Азирафель даже не думал сопротивляться — с радостью отдавался под эту власть, позволял охватить над собой контроль.       Не о том ли он мечтал всё это время?       Об этих жарких поцелуях, тяжких выдохах, касаниях? О плотном соприкосновении тел? Об окончательной потере разума, о страсти, уносящей далеко от действительности?       Тело казалось оголённым нервом. Азирафель не видел практически ничего — от переизбытка эмоций искры сверкали перед глазами. Позади — тепло желанного тела, руки, нетерпеливо сминающие одежду, жаждущие поцелуи… Ладонью Кроули скользнул ниже, окончательно осмелев. Азирафель глухо застонал, подаваясь навстречу тёплой руке.       — Кроули…       Волна возбуждения накатила подобно цунами, сбивая с ног, отменяя всякую возможность (и желание) связно мыслить. Кроули гладил его рукой через ткань брюк — до звёзд в глазах приятно и хорошо… Азирафель нашёл в себе силы оторвать руку от стойки и завести её за спину, чтобы тоже коснуться, чтобы тоже почувствовать.       — Кроули, я…       Дёрнулась ручка единственной в помещении двери, но сама дверь не поддалась. Кроули отскочил от него как ошпаренный. Оба уставились на дверь широко раскрытыми ошалелыми глазами.       — Кто там? — Кроули нашёл в себе силы спросить это более-менее нормальным голосом.       — Простите, что отвлекаю, джентльмены, — раздался за дверью негромкий усталый голос. — Но тир закрывается. Прошу вас, пройдите на выход.       Азирафель только сейчас понял, что забыл сделать нормальный вдох, и всё-таки его сделал. Кроули растрепал и так торчащие кверху волосы, глаза его всё ещё были удивлённо раскрыты. Сладкая дымка, заполонившая разум, рассеялась окончательно, без следа.       Спасибо предусмотрительному Кроули за то, что он догадался запереть дверь…       — Да, конечно. Мы уже выходим, — оповестил Кроули уже спокойнее, и человек за дверью ответил ему монотонным «ага». — Думаю, нам сейчас лучше поехать домой.       Азирафель издал звук, похожий на нервный смешок и икание одновременно.       — Я тоже так думаю.       Мыслей о продолжении не возникло ни на секунду.       Уже выйдя на улицу, они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись неожиданно даже для себя. Холодный вечерний воздух остудил горящее лицо, стыд и неловкость отступили. И какое-то подобие страха перед реакцией постороннего на подобное — тоже.       — Чуть не попались. Охренеть, — Кроули сунул руку в карман и достал ключи от «Бентли», слегка присвистнув. Азирафель скользил взглядом по стоящим на парковке машинам, выискивая ту единственную, ставшую родной. Сказать ему было нечего, несмотря на целый ураган разных мыслей. — Прости. С моей стороны делать… это было полнейшей глупостью. Я просто вдруг… не смог сдержаться.       Азирафель посмотрел на него и обнаружил с немалым удивлением, что Кроули как будто покраснел. Что-то внутри — какая-то его часть, бывшая то ли наивным ребёнком, то ли маленькой восторженной девочкой, — взвизгнуло и растаяло от умиления, как и он сам. Лёгкость в голове напоминала сладкое опьянение.       Он был влюблён.       По уши и безвозвратно.       — Если серьёзно — я правда не должен был так делать. Подвергать тебя ещё большему риску, общественному осуждению, — Кроули посерьёзнел в мгновение. — Прости, Азирафель. Я больше не буду так делать.       — Не вини себя, — Азирафель незаметно коснулся костяшками пальцев его ладони. — Лучше благодари себя за то, что догадался закрыть дверь перед занятием. Если бы не закрыл — кто знает, что вообще было бы.       — Да ничего — но стыдно было бы раза в два или три сильнее, — Кроули вдруг остановился, уставившись остекленевшим взором куда-то вперёд. Азирафель, до этого не отрывавший глаза от его лица, проследил направление взгляда и тоже замер.       «Бентли» стояла на месте. Со спущенными шинами на колёсах, с расцарапанными дверьми и выбитыми стёклами. Некогда блестящее чёрное покрытие было исполосовано глубокими белыми бороздами — будто какой-то зверь прошёлся когтями, портя внешний вид машины. В некоторых дырах-окнах всё ещё торчали осколки. Единственное уцелевшее стекло — лобовое — хранило на себе короткое послание, написанное чёрной краской.       «ОН БУДЕТ МОИМ, УБЛЮДОК».