Телохранитель

      Горячие руки, приятные поцелуи… Азирафель неспешно расстёгивал тёмную рубашку, с замиранием сердца наблюдая за тем, как постепенно открывается каждый участок загорелой кожи. Не раз он видел Кроули раздетым до белья, но никогда ещё не раздевал его сам. Пальцы подрагивали от волнения. Кроули наблюдал за ним спокойным, изучающим взглядом, а сам неторопливо приподнимал края его светло-серой футболки, ласково поглаживая кожу.       Где-то внизу едва слышно болтал телевизор, но за закрытой дверью расслышать его можно было лишь приложив некоторые усилия. Самым громким звуком в этой комнате было дыхание — их общее, тяжёлое, иногда — прерывистое. И низкая, почти вибрирующая пульсация в груди и в висках.       — Подними руки, — тихо попросил Кроули, и Азирафель послушался. Футболка скользнула вверх, растрепав и так не слишком аккуратно уложенные волосы, и упала куда-то на пол — до неё никому не было никакого дела. Кроули не отрывал от него взгляда, почти не моргал — под взором этим почему-то захотелось прикрыться. Азирафеля никогда не донимали комплексы, и своего неидеального тела он не особо стеснялся, однако сейчас почему-то побоялся, что Кроули что-то в его облике не понравится. Глупо как-то, может, даже по-детски, и всё-таки…       Кроули, наверняка заметив его беспокойство, подался вперёд, оставив губами невидимый след поцелуя на ключице — Азирафель не смог сдержать прерывистого вдоха, ощущая тёплые губы на ставшей слишком чувствительной коже.       — Не смей стесняться, — проговорил Кроули, снова откидываясь назад и глядя до смешного серьёзно. — Ты бесподобен. И не думай это оспаривать.       Азирафель улыбнулся самую малость облегчённо и вновь потянулся руками к пуговицам на его рубашке. Ему показалось преступлением, что она ещё была застёгнута, пусть и наполовину.       — Как скажешь.       Азирафель не торопился — сам не знал, почему, может, понял подсознательно, что излишняя спешка только всё испортит. Может, решил растянуть приятное действо на больший срок. В любом случае, Кроули не был против этой медлительности — с лёгкостью принимал правила игры (или задавал их сам?), терпеливо ожидая продолжения.       Последняя пуговица. Азирафель разглядывал едва проступающие под кожей рёбра, плоский живот и тонкую дорожку волос, уходящую под пояс чёрных брюк. В груди, внизу живота — во всём теле, казалось, — разгорался первобытный, дикий огонь. Трудно не прикоснуться к горячим языкам пламени, трудно не поддаться их манящему танцу. Ладонями он провёл вверх по напрягшемуся горячему торсу — Кроули шумно выдохнул и вздрогнул едва заметно, — и неспешно стянул ткань с острых плеч.       Выпутался из рукавов, отбросил рубашку куда-то в сторону. Их взгляды встретились — Азирафель неуверенно улыбнулся, чувствуя себя глупцом самую малость. Дышать было тяжело, а пламя разгоралось всё сильнее, и контролировать его было всё труднее с каждой минутой.       По венам тёк жидкий огонь. Голова была приятно лёгкой и пустой. Он подался вперёд, Кроули тоже. Прикосновение губ к губам, долгий, нежный поцелуй, пальцы, зарывшиеся в волосы… Оставшаяся немногочисленная одежда казалась слишком тесной — Азирафель чувствовал неприятное давление. Видел, что и Кроули его ощущал — взгляд не мог не зацепить заметный бугорок в штанах. Руки сами потянулись к ремню; пряжка расстёгивалась долго, со звоном и тихими смешками пополам с проклятиями. Кроули, старательно выводящий дорожку поцелуев от местечка за ухом к ключицам, особо делу не помогал — мешал толком сосредоточиться. Пальцы дрожали и не слушались, дурацкое хихиканье не давало сконцентрироваться. Азирафель издал короткое «ура», когда ремень наконец-то поддался, и снова тишину нарушил их с Кроули общий смех.       — Азирафель, — шёпот прямо в ухо заставил тело покрыться мурашками. — Мы совсем забыли о некоторых… нужных вещицах. Понимаешь, о чём я?       Поначалу он не понял, о каких «нужных вещицах» Кроули говорит, но через секунду до него дошло.       — Серьёзно? Чёрт, и правда ведь…       — Ничего страшного. У меня всё уже приготовлено, — Кроули похабно ухмыльнулся и с неохотой поднялся с кровати. Вид у него был… тот ещё. Волосы в полном беспорядке, расстёгнутые штаны, сползшие с бёдер и открывающие резинку белья, плечи, руки и спина, так и притягивающие взгляд. Азирафель рассматривал его жадно, едва слюни не пуская. Ухмылка — совершенно ребяческая, сбрасывающая лет десять, если не больше, — придавала образу ещё больше притягательности, собственной, неповторимой красоты. Кроули, может быть, и не подходил под общепринятые мужские модельные «стандарты», не был накачанным смазливым красавчиком, от одного взгляда на которого девушки и женщины поголовно сходили с ума, но для Азирафеля он был самым прекрасным созданием, которое когда-либо вообще существовало на земле.       — Приготовлено? — запоздало спросил он, осознав, что пялится на Кроули слишком долго — но видно было, самоуверенному засранцу это внимание льстило.       — Нужно только смотаться в свою комнату. Я мигом.       — Коварный искуситель, — Азирафель не удержался от мелкого подкола. — С самого начала посягал на мою невинность.       — Как же я могу удержаться от соблазна? — и Кроули быстро вышел из комнаты. Азирафель сидел на слегка помявшейся простыни и с приятно тянущим внизу живота чувством думал о том, что через некоторое время она будет смята ещё больше. Прикоснулся ладонями к горящим щекам, желая остудить, но кожа рук тоже была горячей — как и всё тело.       Кроули вернулся быстро — как и ожидалось, с «нужными вещицами» в руке. Кинул их на кровать и забрался на постель, приближаясь к Азирафелю, как хищник к зачарованной пристальным взглядом добыче. Прикусил неожиданно его нижнюю губу — сердце готово было отказать в тот же миг, не желая функционировать нормально, — и провёл по ней языком, словно извиняясь.       — Позволишь тебя соблазнить, мой ангел?       «Мой ангел».       Господи.       — Уже позволил, — шепнул он на грани слышимости, глядя ему в глаза, и, не удержавшись, почти мурлыкнул: — Мой невыносимый демон.       Его невыносимый демон улыбнулся самой счастливой на свете улыбкой и подался вперёд. Снова нападение, которого жертва не боялась — наоборот, ждала, желала всем сердцем. Поддавалась хищнику — его неспешным ласкам, его уверенным, цепким рукам, его страсти. И отвечала тем же с невиданным, почти диким пылом, с чувством, глубоким и крепким, но не способным разрушить.       Эта близость, эти касания и поцелуи, кожа, плотно прикасающаяся к коже, выдох куда-то шею… Кроули, втиснувшийся между его ног и трепетно целующий; его пальцы, его руки, его губы, шепчущие тихие извинения. «Прости, прости, ангел», — на грани слышимости. За что? Азирафель почти не чувствовал боли — лёгкий дискомфорт, не более того, и жар, заставляющий тело таять. «Ничего страшного, дорогой», — оставалось шептать, но Кроули всё равно извинялся, будто причинял серьёзную боль.       Дыхание — одно на двоих. Кроули уткнулся лицом ему в шею, шепча едва слышно: «Сейчас, сейчас»; и Азирафель едва слышно вскрикнул, чувствуя жгучее трение, но не боль. Обхватил Кроули за шею двумя руками, ещё теснее — хотя, казалось, куда ещё, — прижимая к себе, не давая отстраниться. Зарылся носом в рыжие волосы на макушке, вдохнул глубоко, стараясь заполнить лёгкие родным запахом. Вплавиться в его тело, стать единым целым.       — Порядок? — спросил Кроули, остановившись вдруг. Азирафель улыбнулся, толком ничего не видя — звёзды и искры почему-то сверкали перед глазами, — и нетерпеливо двинул бёдрами, показывая: всё нормально, дорогой. Двигайся.       Кроули понял.       И начал двигаться.       Дико. Странно. Горячо невыносимо. Больно и хорошо — так хорошо, что сдержать протяжный полувыдох-полустон попросту не получается. Поначалу неторопливо, нежно, потом — всё быстрее, резче. Жадно. Безумно.       Восхитительно.       Он кончил, едва ощутив руку Кроули на своём члене. Напоминало то ли взрыв сверхновой, то ли сильную, отрезвляющую пощёчину — трудно было сказать. Азирафель закрыл глаза, и Кроули, едва слышно выругавшись, замер в нём на долгое, бесконечно долгое мгновение. Чужие губы неловко ткнулись ему в щёку — Азирафель повернулся чуть-чуть, и они наконец нашли свою цель.       Он не верил, что это действительно произошло.       Но был счастлив настолько, что не жалко было и умереть.       Кроули ещё лежал на нём, стараясь отдышаться. Азирафель провёл рукой сначала по влажным волосам, потом по взмокшей шее и верхней части спины. Острые лопатки, проступающий позвоночник, рёбра… целая карта, которую хотелось изучать, рассматривать, исследовать. Азирафель открыл глаза, уставившись в тёмный потолок. Тело расслабилось, обмякло, словно и впрямь растаяло. Этот миг хотелось продлить ещё на какое-то время. Это объятие, дыхание, постепенно приходящее в норму, испаряющиеся с поверхности кожи капельки пота. Полная тишина и медленно отступающее удовольствие. В голове немного прояснилось.       «Восхитительно», — первая связная мысль, пришедшая в голову.       Кроули приподнялся на локтях и посмотрел ему в глаза, улыбаясь почти виновато.       — Кажется, нам не помешает сходить в ванную.       Азирафель кивнул, но как-то шевелиться ни один из них ещё не спешил. И боль, которой он поначалу почти не чувствовал, теперь давала о себе знать. С утра, наверное, будет ныть ещё больше… но это, в самом деле, того стоило.       Эта близость, чёрт возьми, стоила всего.       Собственная кожа расплывалась под полупрозрачной тканью воды. Казалась мертвенно-бледной. Азирафель поднял руку — горячие капли и мелкие струйки полились вниз, к локтю, всё ещё погружённому в воду. Тело расслабилось, будто не принадлежало ему вовсе — опустив руку, он больше не шевельнул ни единым мускулом. Откинул голову на кафель стены позади, не сводя взгляда с поверхности воды. Затих, прислушался.       В доме царила приятная слуху тишина. Спокойствие, казалось, давно здесь уже не царившее, снова заглянуло в гости. Останется? Азирафель очень на это надеялся. Было около полуночи, Кроули ушёл куда-то вниз, может, решил воспользоваться душем в своей комнате. Дверь в ванную была закрыта, шум воды доносился едва-едва.       Азирафель лениво шевельнул рукой под самой поверхностью воды, поднимая небольшую волну. Плеск, мелодичный и приятный на слух, напомнил ему о детстве — летом он с родителями частенько ходил купаться на речку. Брызгались друг на друга водой и звонко смеялись, отец учил его плавать, мать всё беспокоилась, что Азирафель утонет, а он уплывал всё дальше от берега, не боясь попасть в центр сильного течения. Вернуться бы в то время хоть на денёк — в те дни он действительно редко чего-то боялся.       Не то что сейчас.       Послышались шаги на лестнице, негромкий скрип половиц под ногами. Дверь в ванную открылась, и на пороге показался Кроули — рыжие волосы намокли, мелкие капельки стекали по лицу и шее, кожа раскраснелась от горячей воды. Он надел мешковатые футболку и штаны, накинул полотенце на плечи. Такой домашний, уютный, родной… Азирафель рассматривал его и не мог — не хотел — отводить взгляда.       — А ты совсем расслабился, да? — улыбнулся Кроули и сел рядом с ванной прямо на пол. Сложил руки на бортике, заглядывая улыбающемуся спокойно Азирафелю в глаза.       — Лень шевелиться, — негромко ответил тот. — Лечь бы сейчас в кровать и проспать до обеда…       — Это осуществимо, — Кроули помолчал немного, опустил руку, погружая пальцы в воду — коснулся под водой костяшек пальцев Азирафеля, погладил. Странно было ощущать прикосновение в воде, но приятно.       Да что там, любые прикосновения Кроули были ему приятны.       Хотелось сказать что-то, но ничего в голову не приходило — приятная пустота, давно в ней не царившая. Тишина в мыслях, и больше ничего. Только тихий плеск воды, дыхание едва слышное — и больше ничего.       Как же хорошо.       Может ли это продлиться навечно? Может ли мир сузиться до одних только стен дома, до неширокого пространства этой ванной? Может ли всё плохое, что с ними случилось в последнее время, забыться навсегда и кануть в пучины памяти, никогда оттуда не поднимаясь?       Азирафель многое бы отдал за один шанс прекратить весь преследующий их с Кроули кошмар.       — Как ты? Ничего не болит? — негромко спросил Кроули, и Азирафель не сдержался от смешка.       — Ты спрашивал это раз пять уже.       — Естественно, я же беспокоюсь, — лицо Кроули было настолько обеспокоенно-серьёзным, что впору и впрямь было рассмеяться. Что Азирафель и сделал. — О, не смейся! Уже и проявить заботу нельзя.       Он взял Азирафеля за руку, большим пальцем поглаживая нагретую от воды кожу. Тепло, хорошо, приятно… и впрямь хотелось растаять, избавиться от тела и воспарить куда-нибудь ввысь, в облака, далеко-далеко. Стать бесплотным духом, наблюдающим за миром людей лишь издалека, не касаясь мирских проблем, не подвергаясь опасностям и тревогам — внешним и внутренним. Не мучиться сомнениями и страхами, не опасаться за собственную безопасность. Раньше — подумать только, кажется, это было тысячу лет назад, — Азирафель не просыпался каждый день с одними и теми же тревожными мыслями, не дёргался от каждого лишнего шороха, не боялся практически ничего. Если (не «если», а «когда» — мысли оптимистичнее) всё это сумасшествие с преследователем закончится, останется ли тревога? Страх, что всё начнётся сначала? Станет ли он спать спокойнее, либо же кошмары так и продолжат сниться?       Кроули, заметив его задумчивость, слегка коснулся плеча, растормошил немного.       — Опять думаешь о чём-то мрачном, — это был не вопрос — настоящее утверждение. Азирафель кивнул неохотно — даже это незамысловатое действие далось с великим трудом.       — Все мысли сводятся только к Нему, — выдохнул он устало — вдох отразился от кафельных стен гулким эхом. Кроули нахмурился, глядя в глаза и внимательно слушая, не отпуская руки. — О чём бы я ни думал — всё приходит только к тому, что в любой момент Он может выскочить из-за угла и… сделать что-то ужасное с тобой или со мной. И так каждый грёбаный день. Я хочу думать о чём-то светлом, подольше сохранять ощущение счастья, но у меня не получается. Вообще.       Кроули кивнул, не отвечая пока — может, подбирал слова, может, просто не знал, что можно сказать. Вот, опять момент спокойствия и безмятежности был нарушен. Всё было так хорошо какие-то несколько минут назад, и теперь опять над головой нависла тёмная туча страха, опасения, ожидания опасности.       Азирафель ухмыльнулся невесело.       Почему он всегда всё портит?       Почему?       — Мы поймаем его, — Кроули пообещал это так уверенно, что невольно хотелось ему поверить. — Он сядет за решётку, где ему и место, и больше никогда тебя не тронет. Никогда не причинит тебе вреда. Ты мне веришь?       Азирафель посмотрел в золотистые глаза — такие хорошо знакомые, такие любимые, — и не мог заставить себя что-то возразить спокойному, уверенному взгляду и голосу, дающему понять, что сомнения и отрицания не принимаются. Копились тысячи и тысячи «но» и «а вдруг, а если?», но к чему их высказывать, когда ещё ничего не ясно толком? К чему ещё больше себя тревожить и заставлять Кроули беспокоиться?       Азирафель заставил все сомнения, противным нестройным хором кричащие в голове, заткнуться. Рядом с Кроули сделать это было куда проще, чем заставить их замолчать лишь силой своей воли.       — Верю, — выдохнул он, вымученно улыбаясь. — Конечно же верю.       Иначе быть не могло.       Мать с отцом позвонили неожиданно — с раннего утра. Азирафель несколько секунд с сомнением смотрел на знакомые цифры номера, на короткое «мама» над ними, и всё-таки взял трубку.       — Азирафель! — голос матери так и сквозил облегчением. — Мы уж думали, что ты не ответишь.       — Доброе утро, — подал голос отец на заднем плане. У них была привычка звонить ему вместе. Азирафель улыбнулся невольно — не видел и не слышал он их так давно, что в голову стала закрадываться мысль: их будто и не существует. Довольно странная, но не покидавшая. Теперь же, услышав их, он убедился наконец в том, что они как никогда реальны.       — Доброе, — он старался делать голос как можно более спокойным. — Простите, что не звоню и не приезжаю, просто график бешеный в последнее время.       — И проблемы с маньяком, — строго продолжила мать.       — Со сталкером, — поправил отец, хотя слышно было, как он нервничает. — Мы видели новости, следили за всеми событиями. Сын, почему раньше молчал? Мы с матерью чуть с ума не сошли, когда смотрели эти репортажи.       — Даже если бы я рассказал, что бы это дало? — Азирафель подошёл к окну, оглядывая двор перед домом. Через несколько часов ехать на съёмки, а они с Кроули поднялись ни свет ни заря. Утро только начинало вступать в свои права — и мысль о том, что весь день придётся проторчать в павильоне, не слишком радовала.       — Мы же беспокоимся за тебя, глупый, — с укоризной сказала мать. — Хоть бы дал нам знать, что с тобой всё в порядке.       — Простите, не было времени. Столько всего сразу навалилось, — Азирафель помолчал. — Я поначалу думал, что с ума сошёл.       — Ещё бы. Такое не с каждым случается, — пауза. — Мы слышали, он повредил машину твоего… телохранителя.       Заминка перед последним словом не прошла мимо его уха. Азирафель не хотел касаться этой темы — боялся, нервничал, но понимал, что родители наверняка в курсе всего. Им, наверное, тоже не хотелось об этом говорить — а ему нечем оправдаться. Нужно ли — оправдываться? Он встречается с мужчиной, и в этом нет — и не должно быть — ничего постыдного. Ничего такого, за что пришлось бы извиняться.       — Да, повредил, — нарочито спокойно ответил он, не зная, что ещё добавить.       — Самое главное, что с вами всё в порядке, — проговорила мать бодро — чересчур, стараясь разбавить неловкость. — Машину можно и починить, но кто знает, что эта сволочь сделала бы с ним или с тобой.       — Мать права. Но всё равно будь осторожнее, сын. И будь на связи, прошу тебя. А насчёт твоего телохранителя, — Азирафель невольно замер, прислушиваясь. — Мы знаем, что вы… вместе. И мы не против, если тебя это беспокоит. Не нам указывать, кого тебе любить.       — Да, сынок, — добавила мама. — Так что даже не думай, что мы отвернёмся от тебя или что-то в таком духе.       Он…       Он готов был задохнуться. От радости, облегчения, неконтролируемой нежности или всего сразу. От смысла, таящихся в их словах: «Мы принимаем тебя любым». Столько всего хотелось сказать, столько всего крутилось в голове, столько мыслей хотелось облечь в слова, но, раскрыв рот, Азирафель смог выдавить лишь краткое, тихое: «Спасибо».       И больше ничего.       И даже неловкое молчание, возникшее после этого «спасибо», не в силах было разрушить чувство свободы. Осуждения и ненависти, которых Азирафель так боялся, не было. Может, родители не понимали его выбора, не понимали такой любви, но хотя бы приняли — и мысль об этом окрыляла, как могла бы окрылить влюблённость, или успех в любимом деле, или даже алкоголь. Азирафелю казалось теперь, что с родительской поддержкой он горы готов был свернуть.       Или найти ещё немного душевных сил, чтобы справиться с трудностями, свалившимися на его плечи.       — Ладно, не будем тебя отвлекать, — было слышно — мама улыбалась. — Будь осторожен.       — И звони хоть иногда.       — И, когда будет свободное время, приезжай. Можешь приехать не один. Если захочешь, конечно же.       Азирафель улыбнулся. В глазах почему-то защипало.       Он распрощался с родителями и отключился. Телефон в карман, руку тоже — другая рука потянулась к глазам, чтобы стереть непрошеную влагу, выступившую на ресницах. Такой взрослый, но готов расплакаться из-за пустяка… Впору было ощутить себя глупо, но Азирафель не ощущал — чувство «сверну горы» не хотело покидать грудной клетки. Поселилось, растекаясь вязко и тепло, как мёд или патока. Пусть останется. Хотя бы на какое-то время. Пусть вытеснит всё остальное, пусть даст сил слабо теплившейся надежде на светлое будущее. Пусть.       Азирафель обернулся. В дверях стоял Кроули, подпирая плечом косяк. Их взгляды встретились.       Слов не нужно — Кроули наверняка всё слышал и понял. Улыбка Фелла говорила громче него самого — и глаза на мокром месте от облегчения и, подумать только, счастья, тоже. Его невыносимый демон тоже улыбнулся — и лучики-морщинки в уголках жёлтых глаз навели мысли о солнце.       — Полагаю, всё в полном порядке, — спокойно протянул Кроули, не переставая улыбаться. Азирафель кивнул.       — В полном, — он позволил себе весело, почти игриво подмигнуть. — Возможно, вскоре тебе предстоит пережить знакомство с родителями. Готовься.       Судя по ещё более широкой улыбке, Кроули был готов ко всему.       — Взять что-нибудь выпить? — спросил Кроули, глядя прямо перед собой.       Азирафель посмотрел на часы — почти семь вечера. С улицы был слышен шорох дождя, касания прохладного ветра доносились даже в помещение. Мимо сновали люди, бегали туда-сюда, собирая оборудование и реквизит. Саму декорацию должны разобрать завтра — потом будут съёмки на улице. Суета не прекращалась — актёры уже собирались по домам, кто-то, может быть, по барам или клубам, но остальные могли проторчать в павильоне ещё как минимум час.       — Нет, поедем домой. Как раз скоро отправится автобус, — запоздало ответил Азирафель. Кроули кивнул, пропуская его вперёд, к выходу. Выходя на улицу, он заметил краем глаза выезжавшую с парковки машину Гавриила — такую же пафосно-элегантную, как он сам, — и усмехнулся.       Холодные капли падали на голову и плечи. Кроули, предусмотрительно взявший зонт, сию же секунду раскрыл его над головой Азирафеля — бежевый, старомодный, может, самую малость нелепый. Расстаться бы с ним уже, да только Азирафель с детства питал тягу к чудным, устаревшим, давно потерявшим способность влиться в современную моду вещам.       Кроули под этим зонтом смотрелся… довольно странно. Тоже чудно и непривычно, даже мило, в какой-то степени. Он не тот человек, которого можно назвать милым и не получить горсть ядовитых оскорблений в лицо, но в некоторых его образах и привычках выражалась эта черта. И она — как и все остальные черты Кроули, даже неприятные, — Азирафелю чертовски нравилась.       До остановки от студии рукой подать — автобус им пришлось прождать ещё минут двадцать, потому что он опоздал. За всё время ни Кроули, ни Азирафель не произнесли ни слова. Фелл прислушивался к окружающим его звукам — шелесту дождя вокруг, беспорядочным постукиваниям по зонту и козырьку остановки, к шороху листьев ближайшего дерева, покачивающегося от порывов ветра. Мрачная погода не убавляла хорошего настроения. Азирафель поймал себя на едва видной улыбке — но опускать уголки слегка приподнявшихся губ не хотел.       Кинул взгляд на Кроули — спокойный, резко очерченный профиль казался в наступающем мраке настоящим произведением искусства. Живая статуя — прекрасная в своей неидеальности. Странные глаза, нос с горбинкой, резкие скулы, острый подбородок. Мокрые рыжие пряди, прилипшие к загорелому виску и лбу. Тонкие губы, строго поджатые. Несколько раз Азирафель называл его демоном… На самом деле хотелось произнести восхищённо, на выдохе: «Божество».       Он бы, пожалуй, даже не ошибся, называя его так.       Ничем не скрытое наблюдение незамеченным не осталось — Кроули, скосив глаза пару раз, повернул-таки голову и хитро улыбнулся, напоминая о своей «демонической» сути.       — Ты уже минут пять на меня смотришь, Азирафель, — произнёс он ласково, тихо, медленно — подобным тоном можно плавить что угодно: железо, мозги, сердца.       Азирафель ощутил, как кровь прилила к щекам — не хотелось показывать очевидное смущение, но ничего не вышло. Его хватило только на глубокий вдох и пару секунд размышлений.       Он решил признаться.       — Хочу тебя поцеловать, поэтому и смотрю.       В самом деле он не просто хотел — он в этом нуждался. Казалось, воздух перестанет поступать в лёгкие, если он сию же секунду не получит этого поцелуя. Кроули целовал его с утра и в машине, однако это было утром, и весь день после этого Азирафель только и думал о его губах. Ненасытность влюблённости… Как давно она его не посещала? Уже и не вспомнить.       После долгого затишья ураган чувств ощущался как в первый раз — когда всё ново, необычно, эмоционально, наивно и самую малость страшно.       Кроули, не моргнув глазом, хрипло прошептал:       — Так целуй.       Азирафель не смог ему отказать и подался вперёд.       Всё… забылось. Тяжкое ярмо проблем заботливо сняли с плеч, пусть и временно. Мысли о сталкере, общественности, испорченной «Бентли», собственные нелепые опасения и тревоги — всё это казалось несущественным, далёким. Ненастоящим. Реален был лишь Кроули, отвечающий на непривычно властный и жаждущий поцелуй, и сам Азирафель, окунувшийся в тёплое море.       Впалые щёки под его пальцами горели. Цепкие руки держали его, не отпуская, не отдавая той, далёкой реальности, в которой они находились и которую временно решили послать к чёрту. Её пока не существовало — той, в которой их мог кто-то увидеть и что-то сказать, той, в которой кто-то мог осудить их за подобное. Она была важна пять минут назад, но теперь… Азирафелю было всё равно.       Он горел и таял где-то там, внутри.       Кроули нехотя отстранился, шальным взглядом всматриваясь ему в глаза. Азирафель смотрел на него в ответ, упиваясь своеобразным чувством… власти? Осознанием, что причиной, по которой Кроули напрочь теряет способность связно мыслить и контролировать себя, является именно он, и никто больше. Что только его касания и поцелуи доводят Кроули до возбуждённой дрожи в теле, до голодного желания прикоснуться самому, просто до желания. Он ничего не сказал, но взгляд его говорил куда громче и красноречивей всех слов.       Взгляд этот обещал. И от обещания этого, уверенности, жажды и намерения овладеть Азирафель напрочь терял над собой контроль.       Автобус подъехал. Зрительный контакт прервался, но чувство, что на него смотрят, никуда не пропало. Оно было похоже на ощущение чужого присутствия в голове — где-то на задворках сознания. Странное, тревожное чувство, сверлящее затылок. Заходя в автобус, Азирафель обернулся. Взгляд зацепил несколько автомобилей — два белых, три серых, три тёмно-синих, один чёрный, — и многочисленных прохожих, которым не было дела ни до чего в конце долгого рабочего дня.       Может, ощущение это было вызвано именно немым обещанием Кроули?       Но почему тогда ощущается оно так… тревожно?       Он зашёл в полупустой салон, сел рядом с Кроули у окна и взял его за руку. Его телохранитель, его возлюбленный, его невыносимый демон посмотрел малость удивлённо — «Что это с тобой?» — но ничего не сказал. Сжал пальцы крепко, не давая вырвать руку.       Азирафель и не пытался. Он смотрел в широкие окна автобуса поверх голов других пассажиров и мыслями был где-то далеко. Даже обещание Кроули как-то забылось, растворилось в неуловимом тумане мыслей.       Два белых, три серых, три тёмно-синих…       Один чёрный. Старенькая, видавшая виды «Тойота».       Азирафель мог поклясться всем, что у него было, что похожий он видел ещё утром, когда только приехал на съёмки.       Дурак. Параноик.       Азирафель закрыл штору, отрываясь от разглядывания пустынной улицы за окном. Ветер шевелил одинокие деревья, прогонял облака, нависшие над землёй и закрывающие холодные звёзды и луну. Фонари освещали пространство, в домах напротив горел свет — приветливый, яркий, спокойный. Ни следа постороннего, ни намёка на присутствие чужака.       Сгустилась темнота. На Суиндон постепенно опускалась ночь.       Ночь эту Азирафелю полагалось провести… интереснее, чем думалось раньше. Кроули спустился на первый этаж, чтобы проверить, закрыты ли окна и двери, целы ли камеры. Полтора часа назад заходила мадам Трейси, приносила пирог, щебеча увлечённо о новом рецепте и о том, что он вышел ещё вкуснее, ещё лучше, чем все предыдущие — и оказалась права. Яркий привкус выпечки ещё оставался на губах — Азирафель осторожно провёл по нижней языком, чувствуя приятную сладость. Где-то в груди приятно тянуло при мысли о том, что скоро его губ коснутся губы Кроули — такие же сладкие, желанные до дрожи в пальцах.       И всё же, несмотря на предвкушение, его терзала тревога.       Она-то и заставляла уже который раз отодвигать плотную штору и всматриваться в сгустившийся на улице сумрак. С замиранием сердца Азирафель рассматривал дорогу, дома, ворота, ближайшие кусты, в которых нормально спрятаться могла бы лишь дворовая кошка, и с малой долей облегчения отворачивался. Но взгляд всё равно обращался туда, во тьму.       С каждым разом он становился всё внимательнее, задерживался всё дольше.       Азирафель не знал, что хотел — вернее, чего не хотел, — увидеть. Наверняка, заметив силуэт, он бы закричал… или не закричал бы? Позвал бы Кроули или примёрз к месту в панике, наблюдая за тем, как из темноты выходит высокая фигура и идёт прямо к входной двери? Не нравилась ему эта мысль, но, вспомнив, что произошло в самый первый раз, когда Кроули учил его стрелять, тогда, на безмолвном одиноком пустыре, он склонялся именно к молчаливой, затравленной панике. К оцепенению, не дающему ни слова вымолвить, ни пошевелиться.       К беспомощности. Неспособности что-либо предпринять.       Азирафель снова взглянул в окно, отодвинув штору — безотчётно, не особо это сознавая. Прислушался к неспешным шагам Кроули где-то внизу — что-то долго он там копается… В тишине резко раздалась громкая вибрация — это телефон зазвонил внезапно, грозясь сползти к краю стола.       Железная рука страха обхватила горло — но на экране светилось имя мадам Трейси, и хватка руки ослабла. Азирафель немедля поднял трубку.       — Милый мой, как вам моё угощение? — без ненужных приветствий спросила женщина. Голос её, беззаботный и ласковый по-матерински чуть искажали помехи, но впечатления не портили — слушать его было приятно и легко. Азирафель улыбнулся невольно.       — Выше всяких похвал. Мы с Кроули едва не передрались, так хотели поскорее его попробовать — запах просто чудесный.       — Я знала, что этот рыжий чертёнок любит мои пироги, — с ехидцей произнесла мадам Трейси. Азирафель слышал шумы на заднем плане — она бродила по дому, шаркая по полу домашними тапочками. Розовыми. Мадам Трейси обожала яркие, бросающиеся в глаза вещи, и носила их и на улице, и дома. Азирафель представил лицо Кроули, стоило бы ему только услышать это «чертёнок» в свой адрес — зрелище, надо признать, было бы то ещё. — Знаете, Азирафель, мы ведь с вами не чужие люди. Я вижу, что с вами происходит, по телевизору только и новостей, что о вас. Мы так давно знакомы — я не могу стоять в стороне и просто наблюдать, мне хочется как-то поддержать вас. Пироги, конечно, не самый лучший способ поддержки…       — Да бросьте, — он радовался, что она не могла видеть его смущённого замешательства — иначе не упустила бы шанса прокомментировать его или даже, упаси боже, потрепать за горящую смущением щёку, как ребёнка. — Вы выражаете участие, как можете. И я благодарен вам за это.       Ему показалось, или внизу послышалась какая-то возня? Мадам Трейси не дала ему задержаться на этой мысли хоть на секунду.       — Необязательно меня благодарить — мне хватит знания, что мои угощения хотя бы немного приносят вам радость, — она едва слышно вздохнула. — Всё, что с вами происходит — ужасно, просто ужасно. Я буду молиться, чтобы этот человек был пойман и наказан.       «Если бы молитвы помогали хоть кому-нибудь», — с горечью подумал Азирафель, но промолчал, не зная, что сказать. Внизу всё затихло. Где же Кроули? Обещал вернуться через пять минут…       Мадам Трейси по ту сторону сделала ещё несколько шагов — шуршали смешные тапочки по полу, шарк-шарк-шарк, — и остановилась.       Азирафель двинулся к двери неспешно, находясь наконец с ответом.       — Спасибо вам. Я ценю вашу заботу.       — Азирафель, милый… — он замер — голос мадам Трейси переменился, и с привычных ласково-игривых ноток перешёл на другие.       Испуганные.       Сердце оглушительно забилось в груди, грозясь проломить клетку рёбер — ненадёжную под давящими сильными ударами глупой испуганной мышцы.       — Что такое? — выдавил он не своим голосом — в голове, мигом опустевшей, издевательским эхом повторялось лишь: «Что?.. Что?..»       — Я смотрю в ваши окна, — мадам Трейси замолкла на миг, задохнулась, и вдруг взвизгнула, как девчонка. — Господи! В вашем доме кто-то есть! Кто-то посторонний, слышите?!       Он уронил телефон на пол — стеклянный экран треснул и погас, и связь с мадам Трейси оборвалась.       Рука с металлическими, безжалостными, холодными пальцами снова сжала горло. Кровь застыла в жилах, тишина накрыла неминуемой волной — не спрятаться, не скрыться, не убежать. «Что?.. Что?..» — эхом отдавалось где-то в мыслях, и кроме этого глупого вопроса на ум ничего не шло.       Вообще. Ничего.       Азирафель заставил себя двинуться усилием воли. Удар телефона о деревянную поверхность пола от человека внизу не укрылся… Но если человек внизу был, то где же сейчас находился Кроули?       Кроули!       Возня, которую он слышал… означает ли она, что…       Азирафель опрометью кинулся в коридор — и вниз, вниз по лестнице. Ступеньки жалобно скрипели под ногами, пальцы скользили по лакированным перилам. В прихожей — пусто. На кухне — тоже.       Комната Кроули. Дверь была открыта, но и там никого не было.       Азирафель повернулся к ней спиной. «Думай, думай, думай».       Окна мадам Трейси смотрели в окна его гостиной. Там почему-то не горел свет, хотя никто его не гасил — да и соседка вряд ли увидела бы его, кем бы он ни был, если бы здесь было темно. Азирафель медленно, стараясь не шуметь — поздно, и так нашумел порядком, — пошёл к гостиной. Свет из прихожей освещал лишь едва видную отсюда спинку дивана, окно, закрытое неплотным полупрозрачным тюлем, ковёр. Он подошёл к арочному проходу, заглянул внутрь боязливо, боясь всем своим существом увидеть что-то страшное.       Увидел.       Рука Кроули виднелась из-за дивана — тонкие паучьи пальцы сжимали рукоять пистолета и утопали в маленькой луже крови. Крови. Чёрной, густой, как масляная краска. Тёмное пятно медленно растекалось по полу, дуло пистолета смотрело на батарею под окном.       Он хотел выстрелить, но не выстрелил.       Не успел? Не смог? Что случилось? Что?!       Азирафель краем глаза уловил движение, повернул голову — и увидел Его.       Холодные глаза смотрели на него внимательно, не моргая. Зачарованно почти — или так казалось в свете луны, с любопытством заглянувшей в окно? Трудно сказать. Он забыл, как дышать, как шевелиться, как говорить — грудь пронзила невидимая стрела боли. В висках пульсировало имя человека, бывшего ему дороже всего на этой земле — человека, лежащего за диваном, вне поля зрения, человека, которого он так долго искал и так отчаянно боялся потерять. И теперь… теперь…       Азирафель смотрел в глаза-льдины несколько секунд, превратившихся в вечность.       Человек напротив поднял руку — в ней, в сжатых пальцах, была деревянная дубинка в каких-то пятнах, — и кинулся прямо на него. Резко, неестественно быстро, как зверь. Азирафель, выдохнув коротко, развернулся — мир пошатнулся перед глазами, качнулся, как палуба корабля, — и затылок пронзила острая боль. Он врезался плечом в стену, но не упал — голова пульсировала, в глазах потемнело. Всё вокруг вертелось, кружилось, падало — или он сам падал?.. В спину что-то врезалось. Ладони с силой ударили о ровную деревянную поверхность — пол. Сзади, прямо на спину, навалилось чужое тело — тяжёлое, — и ухо опалило горячее, громкое дыхание. Воздух вышел из лёгких — Азирафель попытался извернуться и ударить напавшего локтем, рукой, чем угодно, но тот перехватил его запястье и заломил за спину.       Азирафель вскрикнул коротко — центр боли сместился от головы к руке. Сзади не доносилось ни слова, ни звука, кроме тяжкого дыхания, прерывистого, оглушающего. Он ёрзал изо всех сил, пытаясь вырваться, паника отпустила, и теперь инстинкт выживания давал единственную команду: вырваться, скрыться, сбежать как можно дальше. Руку заломили сильнее — Азирафель с силой ударился лбом о пол и застонал. Черепная коробка звенела, мир перед глазами расплывался, как марево, призрачное видение. Уходил в глубины сознания, оставляя лишь черноту.       Вторая рука тоже оказалась за спиной. Щёлкнуло что-то, в запястья врезался холодный металл… наручники? Пальцы вцепились в волосы, запрокинули голову. Удар, ещё один, ещё. В голове зазвенело ещё больше — кажется, кожа на лбу лопнула и пошла кровь. Азирафель мычал, всё ещё пытаясь вырваться, но теперь уже слабо. Мир ускользал. Тяжесть тела на нём немного ослабла, но после вернулась вновь. Широкая ладонь придавила голову к полу, заставляя не двигаться, кожу на шее ущипнула игла, вонзившаяся прямо в вену.       Он метался — пробовал метаться, — целую вечность. Сколько времени прошло? Час, сутки или всего несколько минут? Азирафель открыл глаза — навалившаяся слабость во всём теле притупляла движения, становящиеся всё менее резкими. Туман расползался по звенящей голове, пол и потолок менялись местами. Его висок был всё ещё прижат к деревянному полу, холодному, гладкому, словно отполированному.       Реальность уходила, утекала плавной, неспешной рекой. Он пытался хвататься за неё — не сдаваться, не закрывать глаза, оставаться в сознании, — но бороться с чудовищной слабостью, с наркотиком или чем-то ещё, находящимся теперь у него в крови, стало практически невозможно. Сделав последний отчаянный, но слабый рывок, Азирафель обмяк в бессилии, как тряпичная кукла. Успел лишь разомкнуть губы, чтобы что-то сказать, но не успел.       Мир перестал существовать. Всё вокруг погрузилось в долгую, страшную тьму.