Не отправленное в осень

— Лиловый или бирюзовый? — Мне до сраки, только не отвлекай. Ойкава грозно дуется, сама выбирает лак, берёт руку Иваизуми в свою, пока та не противится, уткнувшаяся в компьютер и занятая просмотром прохождения игры, и красит её ногти в бирюзовый. Хаджиме оказалась у Ойкавы в этот вечер как-то спонтанно — Ойкаве просто захотелось. Просто отправленное беспричинное “приходи ко мне :с”, через пару минут присланное “да блин мне лень” и следом за ним “щас штаны только найду”. Теперь Тоору устраивает для своей гостьи салон красоты, выкрашивает ноготь за ногтем и поглядывает на её сосредоточенный профиль — нахмуренные брови, выбритый колючий висок, исколотое пирсингом ухо и нос с горбинкой, постоянно морщащийся от сложности случающихся в игре загадок. Ойкава влюблена, Ойкава так кошмарно влюблена. Она докрашивает правую руку, оглаживает осторожно костяшки и спускается до запястья. Хаджиме неделю назад неудачно приземлилась на руку во время тренировки, и вроде ничего серьёзного, но кистью всё равно было больно вертеть несколько дней. — Не болит? — Чё? — Хаджиме отрывается от экрана и недоумевающе кривится. — А, — вертит она запястьем, — да давно уже прошло. Тоору хмыкает и будто верит, разглядывает руку, на которую пришлось как-то много ранений. Тут и пара старых шрамов белёсой полосой — один остался от пореза стеклом, другой случился от торчащего из доски гвоздя, свежий синяк от удара об стол — Хаджиме шипела и едва сдержалась, чтобы не выматериться при младшей сестре, расчёсанный комариный укус и уже почти зажившая царапина от обломка линейки, которой она как на мечах дралась с Ханамаки. Ойкава хочет перецеловать всё болящее и уже зажившее, а после непричастно отвернуться и рассматривать ромбики на шторах. — Да бли-и-ин, на чердаке сундук же был с замком неоткрытым, к нему и ключ! — Хаджиме трясёт руками на экран и взбешённо шипит. — Да твою ж мать, как же он порой тормозит. — Играй сама, чтобы не смотреть, как тормозят другие, — спокойно предлагает Ойкава, почти докрашивая левую. — Не хочу играть, мне больше нравится смотреть. — Ива-чан у нас немножко тупенькая, поэтому смотрит прохождение, а не проходит сама. Иваизуми перехватывает руку Ойкавы и злобно сжимает, не отрывая от экрана взгляд, как крапивой жалит, а Тоору даже не ойкает и только дует на лак. Видит, что хватка всё не слабеет, фыркает и бодает застывшую Иваизуми лбом. — Да уйди-и-и ж ты, — отстраняется та от неё раздражённо, успев словить лёгкий румянец, и скептично поглядывает на свою руку. — Быстро сохнет лак? — Минут пять ручку навесу подержи и всё. — Ок. Хаджиме послушно держит руку приподнятой, слегка помахивая и хрипло смеясь с шутки ютубера. Ойкава решает больше не отвлекать, отходит к окну и приподнимает планку жалюзи — погасшее снаружи вползает в узкую щель и проезжает по глазам отсветом фар. — Гулять хочется. — Не сейчас только, когда досмотрю. — Или не хочется, — Ойкава капризно дует губы, злясь на собственную неопределённость, и задумчиво вглядывается в перемигивающиеся окнами чужие дома. — Вроде уютно так сидим, но и на улицу вроде тянет. До магазина просто дойти и обратно. В тапочках одних. — Если надумаешь, скажешь. Ойкава сомневается, что что-то надумает. Настроение сменится уже через минуту, соскочит с мимолётного желания и переключится уже на другую ковыряющую подкорку мысль. Из-под подушки звонит поставленный на вибрацию телефон. Ойкава напряжённо кусает губы и старается не вслушиваться. — Да кто там названивает тебе весь вечер? — бесится с непрекращающегося гудежа Иваизуми. — Да чел один. — Что за чел. — Просто какой-то чел, без понятия. — Откуда у просто какого-то чела без понятия твой номер? — Э-э я не знаю? — Ойкава растерянно пожимает плечами. — Как-то нашёл или попросил у кого-то. Я первый раз ответила, он начал расспрашивать, типа как у меня дела и чем я занимаюсь, не хочу ли погулять, всякую хрень короче. — Ты послала? — Послала, причём ну не агрессивно так, а то мало ли. Но он всё равно продолжает звонить. — Давай я отвечу. Ойкава кривится и машет рукой, прося не обращать внимание. Спустя пару минут опять звонят — Иваизуми ставит прохождение на паузу и подходит к кровати. — Отвечаю, — она отшвыривает подушку, подбирает настырно гудящий телефон и садится на кровать. — Алло, это кто? В смысле, это ты первый отвечай, раз звонишь мне. Представься, а то где твои манеры. А? — Иваизуми бросает взгляд на подсевшую сбоку Ойкаву. — Нету тут Ойкавы, ты мне представься давай, а то ведёшь себя некрасиво совсем. Чего-чего? У тебя проблемы какие-то? А хочешь? Ойкава зажимает рукой рот, чтобы не засмеяться, и щипает Хаджиме у локтя. — Ты мне не нравишься, тяжело мне с тобой, не звони сюда больше, — неодобрительно ворчит Иваизуми, теребя пальцами кайму подушки. — А то будем уже при других обстоятельствах разговаривать, и я буду ещё злее. Всё, давай, удачки. Она прерывает вызов и хмуро смотрит на Ойкаву — Тоору своему восхищённому выражению пытается добавить хоть каплю упрёка. — Ты начала угрожать. — О да, и жалко, что не закончила, — Иваизуми убирает телефон обратно под подушку, надеясь больше не слышать повторных звонков. — Чё в тебя постоянно какие-то лошки влюбляются? Когда в тебя влюбится чел, у которого есть дом на колёсах, чтобы мы у него его угнали? — Мне иногда так хочется, чтобы ты меня куда-нибудь увезла, — Ойкава устало заваливается на колени Хаджиме. — Как можно дальше и спрятала бы меня от всех. — Тебя спрячешь, конечно, — Хаджиме фыркает и машинально начинает сплетать в косичку попавшиеся в руки каштановые пряди. — Ты за хлебом в магазин пошла, и в тебя там уже кто-то втюрился. — Ох, тебе ли не понимать их, Ива-чан. — Они тебя, мать их, не знают совершенно и влюбляются, лохи. — А ты меня знаешь лучше всех и всё равно любишь. — Да, потому что я крутая, — Иваизуми хлопает в ладоши и показывает какие-то рэперские жесты. Тоору улыбается с неё и жмурится почти до визгов, поднимается и забирается ей на колени, опутывает руками и прирастает горячим чмоком в щёку. — Да куда-а-а, — возмущается Хаджиме и вовремя отставляет назад руку, чтобы не упасть. — К тебе-к тебе, — Тоору отлипает от щеки, чтобы исчмокать ей всё лицо. Хаджиме с каким-то медвежьим кряхтением заваливается на кровать с Ойкавой на руках, перекатывает её на спину и нависает сверху, угрюмо вытирая зацелованные места. Ойкава с нескрываемым любопытством ждёт, что ей сейчас выскажут, но вместо слов оглаживают скулу и наклоняются к лицу. Ойкава закрывает глаза, довольно хихикает Иваизуми в губы и на всякий случай напоминает: — У тебя щас лак весь сотрётся. — Я буду осторожно. — У тебя там прохождение недосмотренное. — У меня сейчас есть дела поважнее. Тоору открывает глаза, ловит уголком скользнувшие по потолку отблески улицы и притягивает Хаджиме к себе. Желание выскочить из стен на ночной воздух сменяется желанием с этими стенами слиться. Ойкава просыпается примерно в девять — Иваизуми ещё спит, потому что она не дура просыпаться раньше одиннадцати, как они договаривались. Утро — бледное, выцветшее, лучи из себя выжимает совсем неохотно. Август вообще какой-то сложный, через силу, будто вынуждают быть летом, а его в осень тянет ночными дождями и утренней сыростью. Спящую Хаджиме интересно разглядывать — сейчас она не буркнет ворчливо и не отвернётся, невольно смутившись. Хаджиме хмурится даже во сне, но всё равно какая-то умиротворённая — строгое затишье, настороженная безмятежность, что-то вроде этого. Заспанная взъерошенность, спущенная с плеча лямка майки, бледные царапины от ногтей на лопатке, потому что Тоору немного не рассчитала силу цепляния, трещинка в уголке губ, которая всё никак не заживает, потому что Хаджиме всё время кричит и хохочет. Тоору берёт её руку, тянет осторожно и подставляет свою, заворожённо сравнивает в проползшем в комнату утреннем свете. Рука Ойкавы — бледная и не тронутая солнцем, почти фарфоровая, на недавнем медосмотре посоветовали провериться на гемоглобин. Рука Хаджиме — смуглая от природы, привыкшая к ударам и хваткам, но иногда — осторожно и почти порхая, со скрытой боязнью осквернить нежное и повредить хрупкое. Ойкава переплетает с Хаджиме пальцы и поглядывает на её спящее лицо — на нём ни намёка на пробуждение, лишь едва заметное вздрагивание ресниц. Вставать пока нет необходимости и желания, утренняя тишина никуда не торопит и будто ладонью прикрывает глаза, чему Ойкава не противится. Она так и засыпает — не расцепляя рук. Ойкава знает, что эти проблемы всегда будут — взгляд, который не так поняли, слова, в которых услышали обещание, вся её внешность, которая больше будет играть против неё. Девочки распускают о ней сплетни из зависти, мальчики — из-за возмущения и задетой гордости, ведь как так она посмела отказать. Ойкава невольно живёт порождённую слухами жизнь, обрывки которой узнаёт от вездесущих Ханамаки с Матсукавой, и они каждый раз призывают воевать, а Ойкава только отмахивается устало — ничего нового, девочки, вы только не говорите Хаджиме. Ойкаве раздумий и так хватает — кто первый заговорит про выпуск, каков будет дальнейший план действий, прижилась ли Кагеяма в Карасуно, подойдёт ли тёте новый курс лечения, вылетят ли они с национальных и будут ли последствия у надлома, если они всё-таки да, найдёт ли Ойкава в себе силы улыбнуться, даже если вся выстроившаяся перед ней команда будет в слезах. Иваизуми закидывает ногу на забор. Ойкава останавливается неподалёку, отрешённо наблюдает, как Иваизуми достаёт из сумки салфетку и вытирает запачкавшийся белый носок кроссовка. Небо над ними раскрошенное — лазурь и крем облаков, в такое хочется влетать самолётом, прижиматься виском к иллюминатору и жмуриться солнцу, которое обманчиво близко и поймается в руку. На Ойкаву вдруг накатывает: — Если когда-нибудь меня отравят или прирежут за то, что я с кем-то отказалась идти на свидание, или изобьют до смерти за то, что я якобы увела чужого пацана, то скажи им всем, что все они обосрались, потому что любила я всегда только тебя. Иваизуми после такого заявления застывает слегка ошарашенно и молчит, приоткрыв рот. Выплывает из пятисекундного ступора, достаёт из кармана конфету, разворачивает всё так же молчаливо шелестящий фантик и закидывает полосатую карамельку в рот. — Кто тебя обидит, скажи, я побью его. — Нельзя бить людей заранее, Ива-чан. — Я готова драться просто из-за косых взглядов в твою сторону. Ойкава знает. И помнит разбитый нос, окровавленный платок и в руках дрожь, а Иваизуми усмехалась и задирала голову, пока Ойкава кричала и силой наклоняла её вперёд, стойко сдерживая подступающие слёзы. Иваизуми просто ещё в детстве сказала — я тебя защищаю. И Ойкаве вроде не нужно, но Иваизуми её всё равно не спрашивает. Кроссовки Иваизуми спасены, и они идут дальше, невольно петляя по контуру выложенного красного узора на брусчатке. Ойкава по пути достаёт телефон проверить ленту, где уже вовсю поднимается шум — сыплются первые реакции уже посмотревших новую полнометражку, только сегодня вышедшую в кинотеатрах. — Опа, первые спойлеры пошли, ну-ка щас умрём заранее, — загорается она любопытством сама и заодно дразнит Хаджиме. — Да ну какого ж хрена ты, ну у нас на вечер билеты, не лезь. — Но я не выдерживаю. — Три часа потерпи и увидишь всё своими глазами. — О боже мой!! — Что там?! — Угадай, кто поцеловался! — Кто?! — Иваизуми подлетает к Ойкаве. Ойкава пользуется её шоком, притягивает к себе за затылок и целует. — Мы, — лыбится она, довольная собой до горящих щёк. Иваизуми отлипает от неё со смешными матными словосочетаниями и шагает вперёд, потому что нервы у неё и так ни к чёрту, и вообще один раз из-за спойлеров у неё поднялось давление, и в принципе слала она куда подальше весь этот отаку мир, за жизнь в котором расплачиваешься сединой. Ойкава с неё хихикает себе под нос и листает дальше твиты — там никакой внятной информации всё равно пока нет, всего лишь крики и истерика из эмоджи, и это пугает даже больше. — Ты задрала идти с телефоном, смотри под ноги! — Да что со мной может случиться. — Вот это. Иваизуми вдруг хватает Ойкаву на руки, вертит и кружит, пока та визжит и вцепляется в телефон. Хаджиме позволяет забраться ей на спину — Ойкава против катаний никогда не возражает, устраивается на спине поудобнее и продолжает копаться в виртуальных воплях. Иваизуми такая сильная, и у всей команды в неё неизбежная и солидарная влюблённость, и это как отдельный пункт в список вещей, которые всех их сплачивают. — Слушай, не вбивай всякую херь себе в голову, — говорит вдруг Иваизуми, пока они спускаются по ступенькам, и Ойкава перестаёт даже болтать ногами от её серьёзного тона. — Я знаю, что ты все переживания мира тащишь себе в башку, но я всё равно буду стараться выбивать всё плохое из твоей жизни. Ну в смысле не тебя бить, а всё то, что тебе мешает, вредит и… выматывает душу? Как-то так. — Боже мой, Ива-чан, ты вообще соображаешь, что бросаешься фразами, которые переворачивают, блин, жизнь? — Я не бросаюсь, я тебе серьёзно говорю — хочу делать тебя счастливой. — Просто скинь меня с этой лестницы, потому что я не выношу такое слушать. — Я могу быть романтичной, и ты это знаешь. Кошмар, но Ойкава правда знает. Что Иваизуми не гладит щенков, а ловит и просто накрывает широкой ладонью. Что она никогда не дожидается заживления ранки и сдирает корку сама, каждый раз сама с себя негодует, на кой чёрт она так сделала. И что она умеет, правда умеет — касанием на грани и губами невесомо в висок, в охапку и кружить, за руку и на себя рывком, вжимая и удерживая крепко, будто кто-то посмеет выкрасть, будто вообще есть риск упустить и потерять. — Ещё как знаю, — Ойкава поднимает голову и целует Иваизуми в щёку. Иваизуми ведёт плечом и получше перехватывает свою ношу — хотя куда ещё надёжнее. — Скажи, если закружится голова, — просит она. — Уже кружится. — Твои проблемы. Ойкава щипает Иваизуми в бок и дёргает ногой. Иваизуми ухмыляется и даже не сбавляет шаг. Солнце к вечеру расцветает до пекла — лето примеряет на себя редкое в этом месяце тепло и почти не жалеет.