Не отправленное в осень

— Ужас, убери от меня эту гадость, фу! Кенма недоумевающе моргает и опускает взгляд на своё чудо. Поймать лягушку в семь лет — это вообще-то достижение, и Кенма так-то ждёт восхищения и похвалы. Но Куроо пятится назад от протянутой ей лягушки, кривится и почти слёзно просит унести это скользкое чудовище прочь. Кенма шмыгает носом, обдумывая ситуацию, отбегает в сторонку и выпускает лягушку в траву. Затем возвращается к Куроо — проверить, не близка ли та к обмороку. — Прости, я не хотела тебя напугать, — искренне сожалеет она. Куроо понимающе кивает и дрожащей рукой вытирает глаза. Вот и открытие дня — Куроо Теруми панически боится лягушек. Это их первое лето вместе, и столько всего ещё нужно узнать друг о друге, столько найти и столько пережить — от разбитых в кровь коленок до ежа, снующего по двору Куроо в четыре утра, на которого они — обе тайно неспящие — непременно выбегут посмотреть. Кенма секрет Куроо никому не расскажет — дети злые и глупые, возьмут фобию Куроо на заметку и будут специально пугать её отловленными лягушками, подбрасывать их ей в карман или за шиворот. Кенма над Куроо не думает даже смеяться и остаётся наедине с её тайной — а через года будет держать в секрете и её саму. — Ужас, убери от меня эту гадость, фу. Кенма морщится от странного прострела дежавю, забирает пачку и отползает назад. — Нормальные чипсы, — бурчит она обиженно, хрустя в одиночестве. — Ну да, нормальные — для ребят с херовым вкусом, — Теруми фыркает и отряхивает покрывало. — И вообще не кроши тут на моей кровати. — Это моя кровать. — О, и как кстати, волнительно тебе, что такая шикарная женщина лежит в твоей постели? Кенма приподнимает бровь, осматривая устроившуюся на её кровати гостью. У Куроо с годами поменялось понятие ночёвки, и вместо привычной потешной пижамки эта раскрепощённая дама предстаёт перед ней в небрежно накинутом халате и в кружевном чёрном белье. Кенме вроде и есть куда смотреть — резко стал интересен орнамент на обоях, да и вдруг кто поменял порядок книг на полках. Но взгляд всё равно возвращается, всё равно цепляется — за отблеск лампы на ключицах, за манящее кружево, за татуировку на ребре, которую Теруми скрывала от матери почти месяц. — Что-о-о, — Куроо подпирает рукой голову, выгибается и приоткрывает халат. — Не шикарная я, по-твоему? — Шикарная, — соглашается Кенма набитым ртом. — Для ребят с херовым вкусом. Куроо хмурит брови, запахивает резко халат и отворачивается. Кенма в задумчивом молчании разглядывает выточенный чёрный силуэт и растёкшиеся по подушке чернила волос, дожёвывает горсть чипсин и отряхивает руки, убирает на пол шелестящую пачку и подлезает тискаться, обнимает со спины и трётся лбом о плечо. — Что тут за копошения начались, я не поняла, — интересуются у неё сердито. — Я котик. — Невоспитанных нахальных котиков сюда не звали. — На то мы и нахальные — лезем туда, куда нас не зовут. Куроо наигранно дуется, хотя сама наверняка уже вовсю ухмыляется в стену. Кенма упрямо шарит рукой, чтобы растормошить, касанием с шёлка халата на шёлк кожи, пальцами вскользь по вытатуированным кошачьим лапкам, жмётся вплотную к спине, утыкается носом между лопаток и легонько пересчитывает пальцами спускающиеся к пояснице позвонки. — Я рада, что ты ночуешь со мной. — М-м-м, — Куроо почти урчит и ведёт плечами. — И что ты планируешь со мной сегодня делать? — Впервые за неделю выспаться без кошмаров. Куроо резко прекращает хохмить, перекатывается и разворачивается к Кенме, смотрит на неё встревоженно, будто пытается разглядеть всё скрытое и бьющееся по ту сторону зрачков. — Из-за компуктера это всё твоего, из-за приставок вот этих. — Вот я поэтому с мамой ничем таким не делюсь, чтобы не слышать от неё подобный ответ. — Слушай, ну ты расскажи мне подробнее, вдруг на это можно как-то повлиять. — О, — Кенма откапывает из-под подушки гудящий телефон, смотрит в экран и садится. — Прям чувствует, что её вспоминают. Куроо приподнимается на локте, подползает ближе и кладёт голову Кенме на колени. — Да, мам, — Кенма машинально проводит рукой по мягкой копне. — Да, всё хорошо. Куроо не успокаивается, выскальзывает из-под руки, кладёт голову Кенме на плечо и тычется носом в шею. — Ага, поели, — Кенма отмахивается от щекотки и склоняет голову вбок. — Хорошо. Ого, ничего себе. Куроо хулиганит дальше и к выставленной оголённой шее прикасается теперь губами. — Да-а, — Кенма пытается отпихнуть от себя приставучую дурачину, но та не слушается и спускается ниже. — Хо-орошо, я поняла, сделаю. Да. Спасибо. Да всё нормально говорю же, — Кенма сдавленно шипит, когда Куроо прикусывает ей ключицу. — Всё, давай, пока. Телефон отлетает пулей на другой конец кровати. — Задолбала, блин, животное, — Кенма толкает Куроо на подушки, наваливается сверху и злобно кусает в шею, выдёргивая из неё вскрик. — Вот так тебе и надо. — Ох, обожаю эту твою сторону, — Куроо с восхищённым хохотком потирает укус. — Дикая, кусачая котя. Кенма раздражённо цыкает, ложится Куроо под бок и завешивается волосами, попутно вспоминая, что пора уже покрасить отросшие корни. — Я вздремну немного перед серией, — бубнит она в подушку. — Ночью сегодня не спала почти. — Если будет сниться что-то плохое, я тебя разбужу, — обещает Теруми, пальцами перебирая пшенично-чёрные пряди. — Или поглажу по голове, и всё пройдёт. Кенма закрывает глаза, потираясь о подушку щекой и мгновенно тяжелея головой, только сейчас осознаёт, как она вымоталась от недосыпов и как устала отгонять от себя весь день накатывающие сонливые волны. Она держит глаза закрытыми, притворяясь уснувшей, кладёт будто неосознанно руку на грудь Куроо и оценивает кружева на ощупь. — Кенма. Кенма с хыканьем убирает руку. До серии ещё минут сорок, и Куроо за всё это время не отдалится от Кенмы ни на сантиметр. И уже потом, когда до серии от силы минуты две, спохватится и с ругательствами помчится делать какао. Но сейчас Куроо не помнит ничего запланированного, никуда не спешит и охраняет доверенное ей затишье. Кенма наконец-то успокаивается — и в своём краткосрочном небытии не видит ни единого обрывка сна. Кенма плачет. Куроо пытается не заплакать тоже. У Кенмы — десятое лето, непослушание дурное и ноги исполосованы кровавыми царапинами. Они ходили за реку — на другой берег, который манил приключениями, там камыш выше головы, вывороченные пни будто живые и злобные и сожжённое молнией дерево. На обратном пути склон оказался слишком крутым, чтобы спускаться, и пришлось в обход с холма, где сухие острые ветви торчат из земли, впиваются и раздирают, царапины теперь жгутся и как будто шипят. — Не говори только маме, ладно? — сквозь всхлипы просит Кенма, утирая нос. Не говори, что мы заходили за реку, хотя нам строго настрого запрещали. Не говори, что однажды мы зайдём ещё дальше. — Я попрошу своего папу попросить твою маму сильно тебя не ругать, — обещает Куроо. У неё самой ноги тоже в порезах, и Кенма не знает, плачет больше с себя или с неё. — Нет, всё равно, не будем говорить про реку, давай скажем, что мы в парке гуляли. — Где бы мы в парке так исцарапались? — В кустах лазили, там тоже бывают ветки острые, — Кенма жмурится и трёт глаза — слёзы горячей резью по обветренным щекам. — Не говори только. Не говори. Куроо улыбается — глаза почти слезятся — и кивает. И прикладывает к царапинам Кенмы какие-то листья — сказала, что обеззараживает и снимает жгучую боль. Она как знахарка-травница из сказок, у неё желание сейчас одно — сделать Кенме лучше. И лучше становится — и в десятом лете, и во всех последующих. Отъезд родителей создаёт иллюзию самостоятельной жизни, а именно обеды не по расписанию, торжество бардака и безграничного геймерства. До прихода Куроо. — Кенма, ну оторвись ты от компа этого ссаного, ты себя видела вообще? — Куроо ахает от тёмных кругов под зыркнувшими на неё глазами, плюхается на кровать и включает телевизор. — Открой окно и подыши хоть. Кенма с недовольным рыком поднимается из-за стола, лезет в шкаф и шебуршит в заваленной одеждой сумке, находит нужное и незаметно прячет в карман, подходит откинуть штору и садится на подоконник. Куроо листает каналы, натыкается на какое-то комедийное шоу, тяжело вздыхает на прозвучавшую шутку и переключает дальше. Кенма достаёт из припрятанной в карман пачки сигарету, щёлкает зажигалкой и закуривает. — Кенма! — негодующе орёт ей с кровати Куроо. — Ты ж сама попросила меня сделать перерыв от компа. Кенма придерживается за раму и высовывается в окно — вдох ледяным стоком в горло, прошедший дождь тёмными разводами по асфальту, срывающиеся с козырька крыши редкие капли. — Я, как твой капитан, против того, что ты куришь. — Яку тоже курит, и ничего, — Кенма равнодушно выпускает дым в дождливое и промёрзшее. — Яку курит, потому что ей надо успокаиваться, иначе она нас всех перегрызёт, — Куроо пристраивается сбоку, ставит рядом сувенирную ракушку, которую Кенма тайно и бессовестно использует как пепельницу, и складывает на подоконнике руки. — Невыносимые вы все. Кенма стоит на подоконнике одним коленом, курит и морщится на машину, проехавшую мимо с громкой вибрирующей музыкой. Куроо пролезает под её рукой, выглядывает наружу и закуривает тоже. — Бесите меня, пиздец, — ворчит она. — Ну и что вот это такое. — Наш с тобой секретик, — Куроо выдыхает дым медленно, мазнув по нему языком, поворачивает голову и усмехается. — Многовато их у нас с тобой, да? Кенма смотрит на неё, стряхивая в ракушку пепел, и представляется вот такая жизнь вдвоём — совместные завтраки и одна постель, вечер сериалов под заказанную еду и сигаретный дым в отстрелявшее грозами небо, объятиями считывать усталость дня и ладонь на взмокший лоб после кошмаров, и Куроо, которая ближе всех и всего, Куроо, которая с изяществом и ловкостью иллюзиониста таскает из банки печенье и страшно собой гордится, которая матерится на поломанные жалюзи на кухне, которая запрыгивает на стол, эффектно закидывая ногу на ногу, и сама с себя хохочет, потому что стол под ней как-то опасно скрипнул. Лучшая жизнь, о которой однажды можно будет рассказать маме. — Меня всё устраивает, — Кенма пожимает плечом, на котором Куроо устраивает голову — укутанная в дым идиллия в пределах одного окна под размеренный стук срывающихся капель.