Лестница любви

Второй раз за всю историю существования магазина Азирафеля Кроули остался один на один с его книгами (вряд ли стоило засчитывать тот, когда они превращались в легкий слоистый пепел). Не задерживаясь, он прошел мимо романтиков и просветителей, окинул беглым взглядом полку с сентиментальными романами галантного века, долго блуждал среди гуманистов, пока не оказался окруженным трудами античных философов. — Ἀναγκαῖον τῷ γνησίῳ ἐραστῇ καὶ μὴ προσποιήτῳ φιλεῖσθαι ὑπὸ τῶν παιδικῶν*, — пробормотал Кроули, проводя пальцем по выцветшему корешку. Солнце стояло в зените, и гладкий мрамор возвращал тепло, так что Змей, вольготно растянувшийся на скамье, блаженствовал, запрокинув к небу сухое лицо. За смеженными веками он ощущал мелькание теней — белые цветки олеандра покачивались над его головой, источая тонкий и ядовитый аромат. Заслышав приближающиеся голоса, Змей приподнял голову, поскольку они показались ему знакомыми. — Он просто слишком хорошо воспитан, да, Гиппотал? Нам ты все уши уже прожужжал своим Лисидом. Мне теперь даже в пьяном бреду мерещится это имя. Но еще хуже, когда он бросает болтать и обрушивает на нас свои стихи и песни. Ну что за мерзкий голос! А, ты покраснел? Глядите-ка, теперь он краснеет. — Лисид… не припоминаю, — произнес лысоватый старик в потрепанном хитоне, который шел между двух молодых людей, опираясь на шишковатую палку. — Сын Демократа из Эксоны, — подсказал ему собеседник. — Не верь ни единому его слову, — взмолился кудрявый юноша, и правда, сильно покрасневший под темным загаром. — Выходит, ты его не любишь? — снисходительно улыбнулся старик. — Я этого не говорил. Здравствуй, Эрпеон*, — заметив Змея, Гиппотал сделал приветственный жест. — Здорово, — Змей сел. — Привет, Сократ. Старик кивнул, с явным облегчением опускаясь на скамью и пристраивая палку у натруженных ног. — Так что за песни? — поинтересовался он. — Что за песни, Ктесипп? — переадресовал вопрос Гиппотал, как будто искренне не понимал, о чем речь. — Сплошной плагиат, причем дурного тона, — поморщился его приятель, скрещивая на груди руки. — Не далее как вчера он нас порадовал виршами о родстве Лисида с самим Гераклом. Ты помнишь, Эрпеон? — Я напился до скифского состояния, — признался Змей, и олеандр качнулся от волны смеха. — Эдак ты все загубишь, — заметил, тем временем, Сократ, обращаясь к Гиппоталу. — Ну, так и быть — хочешь, я научу тебя, что стоит и не стоит говорить? Глаза юноши загорелись. — Конечно! Давайте мы, как будто продолжая беседу, войдем в гимнасий, — он махнул рукой на крытое строение неподалеку. — Если Лисид не подойдет сам, Ктесипп, конечно, сделает мне одолжение и позовет его, они немного знакомы. Правда, Ктесипп? Его приятель закатил глаза, но Сократ уже встал и взял его под руку. Заинтригованный, Змей последовал за троицей. Он сразу увидел Лисида, вернее, понял, о ком только что шла речь. Совсем еще мальчик, с округлым лицом, покрытым нежным пушком, напоминающим кожицу персика, Лисид стоял в кругу своих сверстников. Его голову венчала корона из белых и желтых цветов. Четверка расположилась в дальнем углу, где было потише: Гиппотал тут же спрятался за их спины, вызвав на губах Ктесиппа глумливую улыбку. Вот кто-то зашел с улицы, затем пара человек отделились от группы, чтобы послушать, о чем говорит Сократ, и один из них потянул Лисида за собой. Тот, кого здесь знали под именем Эрпеон, подпер подбородок рукой, приготовившись слушать. Сократ был интересен ему тем, что даже Змей никогда не мог предположить, к чему в итоге ведет старик. Его наводящие вопросы казались смешной нелепицей, но ровно до тех пор, пока он не огорошивал тебя выводом из твоих собственных умозаключений. А потом задавал другие вопросы и опровергал его, и снова твоими же словами. В общем, у него было чему поучиться, если бы мозг Змея не начинал тонуть в зыбучих песках софистики уже после нескольких фраз. Мысль Сократа как раз только что сделала кульбит и пустилась в обратную сторону. В гимнасии воцарилась тишина, когда Лисид, совершенно обескураженный, согласился с тем, что только что сам опровергал. Змей оглянулся на Гиппотала. Тот сжимал и разжимал руки и то краснел, то бледнел: несомненно, ему казалось, что Сократ вертит волей мальчишки, как хочет. Тут Лисид подался вперед и что-то прошептал Сократу, косясь на своего приятеля, сидящего рядом. Они о чем-то заспорили вполголоса, и Змей навострил уши. — …хочу, чтобы ты поговорил так с Менексеном. Я думаю, его стоит проучить за то, что заставил подойти к вам, - Лисид обезоруживающе улыбнулся. — Боюсь, это будет нелегко, ведь он ученик Ктесиппа, а вот же и сам Ктесипп стоит. — Стою, — отозвался приятель Гиппотала, — и жду, пока вы, наконец, позволите нам поучаствовать в беседе. — Ну, если вам нужно особое приглашение, милости прошу. — Да нет же, ты, кажется, собирался сказать что-то Менексену. — Разве что позавидовать, — ухмыльнулся Сократ. — Всех нас в этой жизни влечет к чему-то: одних к роскоши, других — к признанию, третьих — к почету. А я вот с детства был равнодушен что к могуществу, что к золоту, что к славе, и была у меня единственная мечта: иметь друга. Клянусь, на все сокровища Дария и самого Дария в придачу я обменял бы возможность иметь товарища. И вот смотрю на вас с Лисидом и удивляюсь: как быстро вы смогли приобрести то, что мне, старику, не удалось найти за долгие годы. Так скажи мне: когда один человек любит другого, кто из них кому становится другом: тот, кто любит, — любимому или любимый — тому, кто любит? Или же тут нет никакой разницы? Менексен, явно польщенный, пожал плечами. — Мне кажется, нет. — То есть, если один любит другого, они оба становятся друзьями друг другу? — Ага, — согласился Менексен, оглянувшись на Лисида. Сократ вскинул брови: — Но разве не бывает, что любящий не встречает ответной любви со стороны того, кого он любит? — Бывает, конечно, — согласился мальчик, все еще не понимая, к чему клонит Сократ. — Так значит, бывает и ненависть к любящему? К примеру, любя очень сильно, одни не встречают ответной любви, другим же и вовсе отвечают ненавистью. — Ну… да, — согласился Менескен. — Так кто же из них кому, по-твоему, друг? Любящий любимому, даже если он не пользуется взаимностью или ему платят ненавистью, или любимый — любящему? Или тогда ни один из них не будет другому другом — когда нет взаимной любви между обоими? Змей подался вперед, ловя каждое слово, а Сократ все больше запутывал мальчика, пока, наконец, не провозгласил торжествующе: — Из твоих слов следует, что многие бывают любимы своими врагами и ненавидимы друзьями и, таким образом, бывают друзьями своих врагов и врагами своих друзей, коль скоро друг — любимый, а не любящий. Но это нелепо! Я думаю, невозможно быть врагом своему другу и другом своему врагу. — Похоже на правду, — выдавил Менексен. В этом месте Сократ снова сделал разворот и его мысль поскакала по камушкам над бурным потоком сознания, пока Лисид, внимательно слушавший, не прервал его, заявив, что кажется, они совсем запутались. Легко согласившись, Сократ предположил: — А что, если, мой дорогой Лисид, само божество делает нас друзьями, сводя вместе? Кто-то из поэтов сказал: «Бог, как известно, подобного сводит с подобным». И если подобное дружественно подобному, хороший человек может быть другом лишь хорошему человеку, плохой же человек, который не в ладу даже с самим собой, никогда не достигнет истинной дружбы ни с хорошим человеком, ни с плохим. Ты с этим согласен? Лисид утвердительно кивнул. — Но не все так просто, — поднял руку Сократ. — Полезен ли такой человек другому, подобному ему человеку? Как могут такие люди тянуться один к другому, если они ни в чем друг друга не дополняют? Гесиод, кажется, заметил: величайшая дружба существует между крайними противоположностями. И каждый вожделеет именно свою крайнюю противоположность. Так холодное стремится к горячему, пустота — к наполненности, а наполненность — к пустоте. — Ух ты, — выдохнул Менексен, и Змей был с ним согласен. Ух ты. На какое-то время он отвлекся от разговора — слова Сократа пробудили собственные мысли, дремавшие под спудом веков и редких встреч… — Мне кажется, что существуют как бы неких три рода — хорошее, плохое и третье — ни хорошее, ни плохое, — рассуждал тем временем Сократ. — И раз уж мы выяснили, что ни хорошее, ни плохое не будет дружественным такому же, как оно само, не значит ли это, что только то, что и не хорошо, и не плохо, может оказаться дружественным хорошему? — Но если в этом ни хорошем ни плохом все же присутствует зло? — спросил Эрпеон, и Сократ мельком взглянул на него. — Мне кажется, оно станет дружественным раньше, чем окажется плохим из-за этого зла. Ведь оно стремится к хорошему и дружески тянется к нему до того, как само станет плохим. Змей нахмурился и опустил голову. — Будет ли выкрашенный предмет иметь такой же цвет, как положенная на него краска? — обратился к нему Сократ. — Э-э-э… что? — Змей, вырванный из собственных мыслей, недоуменно взглянул на него. — Если кто-нибудь твои рыжие волосы покрасит белилами, станут они от этого белыми или лишь будут казаться такими? — перефразировал Сократ. — Будут казаться, — отрезал Змей. — Но в них будет присутствовать белизна. — Ну… Да. — То есть они не станут белыми, несмотря на присутствие белизны. Но однажды ты постареешь, как я, мой друг, и старость выкрасит их в тот же цвет. Змей открыл рот и снова закрыл его. Он бы мог возразить, но с точки зрения человека цепочка рассуждений Сократа была безупречна. — И вот, к чему я веду: если что-то к чему-то добавить, оно уподобится добавленному, или это все-таки будет зависеть от способа, которым произошло это присоединение? — Допустим, будет зависеть, — осторожно согласился Змей. — Значит, и то, что ни плохо, ни хорошо, иногда от присоединения плохого не становится плохим до поры до времени, а бывает, что и становится, — спокойно заключил Сократ. Змей снова выпал из разговора, прислонившись к стене, а философ продолжил неспешно беседовать с мальчиками, рассевшимися у его ног, вернувшись, в итоге, в самое начало, и сделав вывод, что раз уж они друзья, то значит, и по своей природе близки друг другу. — И если кто-то из двоих вожделеет другого или любит его, следовательно, он не вожделел, не любил бы его и не испытывал бы к нему дружеского чувства***, если бы не был каким-то образом подобен любимому — привычкой или особенностью души. Следовательно, к тому, кто искренне и страстно вожделеет, его возлюбленный обязательно относится тепло, — подвел итог Сократ, украдкой бросая торжествующий взгляд на Гиппотала, который невольно выдвинулся вперед. Лисид, словно его что-то толкнуло, вскинул голову и встретился с ним взглядом. Гиппотал побледнел и его губы дрогнули в робкой улыбке, зеркально отразившейся на лице мальчика, щеки которого, напротив, жарко вспыхнули. Змей поднялся и вышел из гимнасия под палящее полуденное солнце.