О семи ключах...

      Ил хороший. Он каждое утро покупает кофе — латте с малиновым топпингом и двумя ложками сахара, — таскает сумку с тетрадями, охотно подсказывает на литературе и по средам и пятницам провожает до зала, где выжидает два часа тренировки и идет рядышком до самого дома, потому что темно и страшно. Ил хороший. Наверное, даже слишком.       Эрика, конечно, тоже не Дьявол во плоти. Она часто покупает обед на двоих, с радостью дает списать домашнюю работу и несколько раз звала к себе переночевать, когда у Ила дома становилось невыносимо. Но все это — крохи по сравнению с тем, что дает он ей: настоящую дружбу и поддержку.       Они познакомились в старшей школе. Лилька познакомила — как оказалось, они с Илом учились вместе в началке, но затем как-то разбежались: он уехал куда-то на восток, вместе с матерью скрываясь от отца, а Ли пошла в ту же школу, куда поступила тогда Эрика. И вот их дорожки сошлись в одну.       А еще к ним приплелась четвертая.       Оливер абсолютно не хороший. Он нарушает школьные правила, курит во дворе за углом, разъезжает на мотоцикле и один раз подарил сотрясение мозга члену чужой команды по футболу. Но, как известно, именно на таких девчонки и западают.       Эри же девчонка. Она и запала.       Как в самых глупых фильмах, они вдруг стали звездной парочкой: футболист и черлидерша, плохиш и красотка, король и королева бала. Эрика каждый божий день ловит на себе тысячи завистливых и восхищенных взглядов, держит спинку прямо, прижимается к боку Оливера и на прощанье обязательно оставляет ему долгий и в теории искренний поцелуй.       А после занятий ревет в подушку, а Ил рядом протягивает ей платки, гладит по спине и предлагает посмотреть какое-нибудь кино. Эрика долго выговаривается, как тяжело ей думать о себе, о своем имидже, об их с Оливером отношениях, обо всем! — а потом соглашается, и они сидят с двумя плошками попкорна у телевизора и смотрят комедии из девяностых. Эрика почти не ест, потому что ей надо беречь фигуру, а на булимию подписываться не хочется, а Ил съедает все до последнего, потому что знает, что дома нет ничего, кроме дрыхнущего на диване бухого отца.       Эрика разрывается между тусовками и учебой. Первые нужны были, чтобы не прослыть лузером в глазах девчонок-черлидерш и команды Оливера, а вторая — чтобы поступить в престижный вуз. Желательно, в тот же, куда наметился и Оли. Его-то возьмут без проблем: грамотами и спортивными достижениями можно уже пол выстилать. И Эри хочет ему соответствовать. Оливер, вроде как, даже ей помогает. Но у него и своих дел хватает.       А Ил никогда не ходил на тусовки. Эрика не замечает, как он начинает пропускать занятия. Скорее всего, он нашел подработку, у его семьи никогда не хватало денег. Мать умерла несколько лет назад, дядя инвалид, а отец пьяница. Сколько бы ни был Ил умным, он никуда не поступит. Эрика однажды сказала ему это, а он улыбнулся, так странно, печально, и ответил, что знает. И что Эри-то точно поступит, поэтому ей нужно перестать изводить себя и развеяться.       Она тогда согласилась, и они сели смотреть давно уже наизусть выученную киноленту и есть попкорн. Эрика съела пару горстей, потому что в последнее время она тратила намного больше калорий и даже начала терять вес. Ил съел половину чашки.       Оливер начал заглядываться на других девчонок. Эрика видела это, прекрасно видела, но не могла ничего сказать, потому что они же звездная парочка, они же должны быть вместе, даже если не хотят. Оли хотя бы признался ей сам, честно, и Эри была ему несметно благодарна. Они остались друзьями, но продолжали ходить под ручку по коридорам, целоваться у всех на виду и делать вид, что все хорошо. Им даже пришлось пустить слух, что они переспали в кабинете директора прямо на его столе. К Эрике тогда целую неделю липли девчонки, выпытывали, что да как.       Эри не знает, что да как. Эри не знает, что ей делать дальше.       Приближается пора выпускных экзаменов, а Эрика все яснее понимает, что все ее планы, что она кропотливо выстраивала последние несколько лет, рушатся, как карточные домики. Она не знает, хочет ли поступать в тот же университет, что и Оливер, она не знает, хочет ли вообще поступать. Она не знает, зачем ей тренировки и идеальная фигура, она не знает, зачем ей красоваться перед людьми, с которыми она все равно больше не встретится. Она ничего не понимает, она нервничает, она срывается на всех подряд.       Она срывается на всех подряд, а Ил приносит ей латте с малиновым топпингом и тремя ложками сахара, потому что сладкое отлично успокаивает.       Ее мотает из меланхолии в истерику, она в одно мгновение лежит бревном на кровати, а в другое уже швыряет чашки и тарелки в стену. Ил помогает ей с докладами, которые делать совсем не хочется, собирает осколки разбитой посуды и говорит, что он знает, что Эрике сейчас нужно.       Они садятся рядышком, под один плед, и смотрят до утра фильмы с глупыми шутками и женщинами со странными прическами. Эри готовит попкорн с карамелью и съедает всю порцию, потому что она не хочет следить за фигурой. Она хочет есть, что угодно, и выглядеть так, как ей удобно, а не мучить себя ради красиво сидящей формы! Так они засыпают вместе на рассвете, а у подлокотников стоят две тарелки: одна пустая, а вторая доверху полная.       Ила вызывают к директору, и кажется, что он уже не такой хороший. Но по итогу он не получает даже выговора — только тяжелый учительский взгляд на выходе из кабинета. Эрика на обеде спрашивает, что произошло, слышит ответ, но тут же его забывает, потому что в столовой появился Оливер, и надо было играть на публику. Она вешалась на него, смеялась над шутками, целовала и выдавала напыщенно миленькие комплименты. Оли отвечал ей тем же. А когда он ушел, Эрика обернулась — и Ила за столиком уже не было.       Она не видела его больше до самых экзаменов. Да и после они не успевали ничего, кроме перебрасывания парой фраз и банального «привет-привет». Теперь Эри каждое утро пила простой черный кофе, потому что нигде в округе не продавали латте с малиновым топпингом, учила литературу перед вступительным тестом, носила тяжелую сумку, а по средам и пятницам шла домой одна после ненавистных тренировок.       После получения довольно высоких результатов Эрике оставалось лишь ждать письмо с ответом из колледжей. Она мчалась к почтовому ящику каждый раз, когда мимо, звонко сигналя, проезжал почтальон. А когда не находила ничего, шла дальше вдоль улицы, дальше и дальше, дальше и дальше, следом по пути почтальона, пока не добредала до унылого обшарпанного дома с покосившимся забором и желтой мертвой лужайкой. Стоило только Эрике подойти, как из-за двери неизменно выскальзывал Ил. Он приветливо махал рукой, кутался в мешковатую куртку, даже если на улице пекло солнце, и подбегал к ржавому почтовому ящику. Он ждал письмо. Эри не знала, какое. Она спрашивала — он не говорил.       Может, он тоже хотел поступить в университет?       Может, они оба ждут одного и того же?       Теперь они не сидели вместе у Эрики и не смотрели кино. Эри могла встретить Ила только у его дома. И если его отец в этот момент был достаточно пьян, чтобы не реагировать на внешний раздражитель в виде собственного сына, друг мог выбежать за ограду.       Теперь они сидели на бордюре у самой автомобильной дороги и болтали.       — …И если из столицы ответят согласием, я все-таки подамся туда. Хотя, наш местный, кажется, тоже не плох. А ты чем планируешь в будущем заняться?       — В будущем я планирую жить.       — Ну, это слишком просто!       — Может быть…, — и молчание.       Болтали о том, о другом, но никуда не уходили, как бы Эрика ни просила, ни обижалась, ни желала.       Ей казалось, что это она чем-то виновата.       Ей казалось, что Ил больше не любит ее.       Ей казалось, что он никогда ее больше не полюбит.       И от этой мысли сильно болело под ребрами и уже не модной одеждой.       Но под ребрами болит по многим причинам. Эри знает, потому что ее бабушка врач. И у ее бабушки много знакомых врачей едва ли не по всей стране. Они часто переписываются, созваниваются, обмениваются новостями, бытовыми и рабочими. А бабушка, соответственно, порой рассказывает их внучке, все еще лелея надежду подтолкнуть ее к медицинскому факультету, даже после сдачи всех экзаменов.       — Сейчас рака просто какой-то всплеск, — качая головой, говорила бабушка. — Это ведь зараза опасная. Пропустишь момент — и все! Неоперабельная опухоль! Считай, приговор. Легче сразу вены вскрыть…       — Да, ужасно, — соглашалась Эрика, а сама неотрывно смотрела в окно на почтовый ящик.       — А то! Совсем же молодые иногда… Ужасно, ужасно.       — Ужасно, ужасно, — вторила Эри.       Вдалеке зазвонил колокольчик почтальона, и девушка выскочила из комнаты, из дома, со двора. А после поглазела пару секунд на глупую газету и ничего больше — и зашагала по улице, следом за велосипедом, чтобы сесть на бордюр и болтать, и болтать. И вспоминать малиновый латте, шпаргалки на литературе и прогулки под фонарями.       И думать о том, как много в жизни значат мелочи. Как много исчезает из души с этими мелочами. Как много хорошего уходит с хорошими людьми.       Ведь Ил хороший. А все хорошее имеет свойство исчезать.       На следующее утро почтальон вместе с газетой положил в почтовый ящик конверт с эмблемой престижного вуза. Эрика тут же, прямо на улице, вскрыла его, пробежалась по мелким строчкам глазами, и вне себя от радости припустила по знакомому маршруту.       Она прибежала намного раньше, чем обычно, поэтому Ил ее не встретил. Машины у ограды не стояло — его отец в кои-то веки пил в баре. У крыльца не было костылей, а значит, дяди тоже дома нет. Ил один.       Ил один, они смогут поговорить. Эри забежала прямо через незапертую дверь и громко окликнула друга.       Но он не ответил.       Она крикнула снова и пошла вглубь дома, мимо пустых бутылок и коробок от лекарств. Она кричала и кричала, в надежде услышать в ответ хоть что-то, но голос пропал сам собой, лишь только взгляд упал на вскрытый конверт возле наглухо закрытой двери в ванную. За которой не слышалось шума воды.       Ил тоже получил свое письмо.