Материнский инстинкт

      Через два часа прозвенел режущий слух звонок будильника. Девочки, лениво потягиваясь, а после ежась от утренней прохлады и сквозняка, дующего по полу, торопливо прибрали свои лежанки.       — Эй, Ацуши, вставай! — Легонько дотронулась до ее плеча соседка. — Ты себя плохо чувствуешь?       — Аа? — Приоткрыла Накаджима глаза, и увидев, что все почти собрались, соскочила. — Спасибо, что разбудила, я правда, не знаю, как так вышло…       — Да ладно, давай.       Ацуши быстро закинула свое место. Обычно, она поднималась раньше всех и когда будили остальных, она уже была готова и собрана. А в этот раз что-то пошло не так. «Наверное, просто устала, ничего больше. Конечно, уснула в пять» — Подумала она.       — Ацуши, что случилось? — Подошла другая девочка. — Да на тебе же лица нет! Ну, что ты, у всех же бывает, не стоит переживать. Мы так на жизнь зарабатываем и к сожалению, мы обречены на это до самой смерти. — Тихим ласковым голосом говорила она, словно из последних сил. — У тебя под глазами черно, может быть, все же сходишь в лазарет? Сегодня там дежурит Минами, а значит, есть шанс того, что тебе помогут, а не напишут замечание в отчёт твой…       — Йори, а с тобой то что? Ты ведь сама уже неделю словно горишь… — Перевела тему Ацуши, обращаясь к подруге. — И, тебя вроде как, сняли с витрины, ты больше не продаешься? — Сморщила носик Накаджима, не любившая последнее слово, навязанное ей правилами детского дома.       — Ацуши, ты, думала, знаешь. Пойдем? — Предложила отойти Йори дальше от других девочек. — Две недели назад, я была в доме у одного господина, в прямом смысле слова. А по правилам, с нами могут применить различные практики, только чтобы следы проходили быстро. — Вздохнула та. — Ты знаешь, что такое БДСМ?       — Эм… Ну так, образно. — Закусила губу Накаджима, стыдящаяся говорить о таком.       — В общем, не суть, я и сама поверхностно знаю, и лишь то, что относилось ко мне. Есть верхний и нижний, верхний — господин, он причиняет боль или какие-то неудобства нижнему, а тот в свое время должен чувствовать от этого возбуждение и испытывать радость. Мой господин играл холодным оружием — в арсенале набор острейших ножей различных размеров и форм. И мы договорились, что он будет осторожно и тронет лишь закрытые участки тела, что я могу в любой момент прервать его.       — До-оговорились? — Ацуши раскрыла глаза слишком широко, пребывая в полнейшем недоумении. — Как такое возможно?       — БДСМ это прежде всего согласие обеих сторон и доверие друг другу. Все было хорошо, мы поиграли, на мне остались лишь несколько тончайших порезов. После был секс, осторожный, даже, скажу, приятный…       — Йори! Разве для того, чтобы описать это насилие, ты отозвала меня? — Вспыхнула Накаджима, готовая уже уйти от подруги. — Да как ты, ведь знаешь…       — Тише, успокойся. Ты не одна такая. — Та резким тоном заставила ее заткнуться. — Хорошо. Опущу подробности. Но в общем, через пару дней, у меня сильно опухла нога, именно то место, где был порез. Отек становился все больше и больше с каждым часом, а боль все сильнее и сильнее. На следующий день я не могла двигать ей, а одежда, касающаяся отека намокала. Потом кожа начала будто гнить и неприятно запахло, хотя вони никто не замечал, тут и так запахи отстойные. Я пошла в лазарет, но меня сначала прогнали, тогда решила обратиться к Минами и она отвела меня к настоятелю. Тот, видимо, испугался и отстранил меня. А теперь… Вот. — Девочка задрала подол юбки, оголяя ногу. Кожи не было, мышцы местами отсутствовали тоже и виднелась кость, желтоватая, словно и ее уже тронула гниль. — Никто даже не удосужился перевязать, сказали, что медикаментов нет. Но все же мне дают морфий, чтобы притупить боль.       — Как жутко все… — Ацуши почти плакала.       — Согласна. Мне сказали, что кровь уже полна токсинов и ядов, образованных из-за некроза тканей, а это значит, что меня не спасти. Я умру через несколько дней, в лучшем случае, иначе — буду мучиться в агонии. — Пожала та плечами. — Ты прости, что все рассказала тебе, но просто некому больше доверить. И ещё ты так жутко выглядишь, что я волнуюсь. Сходи к воспитательнице, если что, нас похоронят в одной могиле, уж обещаю, что дождусь тебя тогда! — Решила немного разрядить обстановку подруга Накаджимы, но с чувством юмора у нее явно было плохо.       — Девки, дармоедки вы этакие! Шагом на завтрак! — Распахнул дверцу воспитатель. — Кто через пару минут не будет в столовой, останется без завтрака, а тогда и сил не будет что-либо делать, а за это наказание, у-ух!       Все бросились к выходу, попутно получая оскорбления от мужчины, что надменно смотрел на детей и казалось, что ему доставляло удовольствие так унижать их.       — Опять эта жижа в тарелке… — Прошептала какая-то маленькая девочка, севшая близко к Ацуши и поводила ложкой в тарелке, вылавливая среди мутной жижи крупу и что-то наподобие опилок. — Сколько можно…       Реакция на ее высказывание была мгновенна. Дежурный, находящийся на другом конце столовой, словно услышал этому фразу и подскочил к ребенку.       — Значит кто-то у нас сегодня останется без кормлений. — Сказал он, стоя над девочкой. — Вернее, навсегда останется без кормления. Жрать будешь то, что останется после всех в мусорном котле.       Накаджима поежилась, ей хотелось обнять девочку и утешить ее, но за всеми зорко следили: одно непозволенное движение и ты наказан.       К слову, в мусорном котле оставалось такое, что и животному было бы стыдно дать, а тут ребенку. Но таковы правила, правила выживания.       После завтрака все дети растекались выполнять свои обязанности, Ацуши, как обычно, пошла к настоятелю убирать кабинет.       — Ну так что будем делать? — Встретил он ее вопросом, как только та приоткрыла дверь.       — А-а… — Протянула девочка, не ожидавшая такого. «Только бы не узнал.» — Пронеслось в ее голове.       — Ладно. Дадим тебе пару недель отойти. Но за это время ты должна ох как заняться собой. Для начала привести в порядок эти космы. — Настоятель оглядел неровные прядки, что сам остриг месяц назад в наказание за волосок на столе, якобы принадлежащий девочке. — А то эта мерзкая бомжатская прическа просто выводит из себя. Потом нужно следить за ногтями, чтобы не повторилось то, что ты сделала с тем человеком, что взял тебя, чтобы не царапалась. И ещё, нужно иметь хоть какой-то намек на грудь. Тебе четырнадцать, а доска доской. Уродливо жутко! Ты давай делай, зачем пришла и вали, подумай над тем, как преобразить свою уродскую внешность.       Ацуши закончила в тот раз неимоверно быстро, и, получив разрешение уйти, побежала на чердак, где пылилось огромное зеркало в полный рост.       — Вот что это?.. — Прошептала Накаджима, рассматривая себя. — Неужели я и впрямь такая уродливая? За что? — Глаза наполнились слезами. — Быть может это вина того зверя, что находится во мне?       Она повертелась, стараясь увидеть себя со всех ракурсов, и ещё больше убеждаясь в том, что верными были слова настоятеля, что на самом деле она уродлива, даже отвратительна.       Накаджима закатывала рукава, поднимала подол юбки и видела кривые шрамы на белоснежной коже. Странно, что раны на ее теле заживали уж слишком быстро, так же как и синяки, стоило им только проявиться, как спустя пару часов они исчезали, не оставляя ни малейшего намека на свое присутствие.       Но шрамы никогда не проходили, словно составляя свою историю жизни маленькой девочки и каждый был подобен символу неизвестного другим алфавита. Шрамы никогда не причиняли ей неудобств, лишь стеснение, что попадало ей больше других обычно. Но иногда они болели, словно заново вскрывались раны, и Накаджима будто чувствовала, как кровь вытекает из них.       Это случалось тогда, когда девочка проклинала в мыслях тигрицу, зная только о том, что есть зверь, но не ведая, для чего послан он ей.       Тигрица будто напоминала о себе, что из-за нее девочка ещё жива, принося эту боль, но та лишь сильнее ненавидела ее.       Ацуши вспомнила, когда все началось.       В семь лет был первый приступ: в полнолуние, когда она, наказанная, была заперта в чулане, куда скидывали весь хлам, в старом, треснутом посередине зеркале, загорелась пара желто-сиреневых глаз, будто заглядывая в самую душу девочки, пытаясь не то согреть, не то испепелить. Тогда малышка кричала, колотила в дверь, разбивая костяшки, просясь наружу и истошно крича. Эти глаза мерещились ей повсюду. Ее выпустили и избили, объясняя это тем, что та все выдумала, лишь бы избежать наказания, девочка долго-долго плакала, непонятая никем.       Второй приступ был в десять лет. Тогда Накаджиму жестоко избили, разодрали ее нежную кожу, вспарывая ее ударами прутьев. Девочка потеряла сознание, но в беспамятстве видела будто видение: большая белая тигрица склонилась над ней, зализывая раны, принося лишь приятные ощущения. Напоследок та мягко зарычала и словно испарилась. Очнулась девочка с затянувшимся и почти зажившими ранами, теперь о том случае напоминают лишь длинные полоски рубцов.       Третий приступ был два с половиной года назад. Настоятель прознал о ее быстром излечении, а потому решился на эксперимент, уже заподозрив что-то. Потому и пригласил такого же человека. Накаджиму заковали в кандалы, разрезая ей кожу, вкалывая в вены сильнейшие яды, пропуская через тело девочки мощные разряды тока, и все она терпела, плача, но через несколько часов вновь сидела перед человеком, одетым во всё белое чистая от ран, будто и не трогали ее. Но девочка уже не выдерживала, чувствуя, что ещё немного и сойдёт с ума, тогда во время очередного опыта, ее маленькие хрупкие ручки превратились в мощные звериные лапы и разорвали оковы, острые тигриные когти вспороли глотку палачу и Ацуши освободилась.       Тигрица и после появлялась, часто, но менее масштабно действуя, лишь исцеляя раны и изредка мерцая глазами. Ацуши хотела рассказать о них, но побоялась, что сочтут ее психом и отправят в больницу. Хотя вряд ли там были хуже условия, но лепить на себя ещё одно клеймо не хотелось, она и так была «нечистая».       Девочка задумалась, прогоняя в памяти те события. Она и сама не понимала, ценит ли внутреннего зверя, или нет?       — Получается лицемерие какое-то… Буквально недавно я улыбалась ей, когда та пообещала защиту, а теперь я проклинаю ее, на чем свет стоит. А вдруг ее нет и это просто картинки больного сознания? Но тогда почему все мои раны так быстро заживают? Ведь в таких условиях это невозможно. Получается, ты будешь со мной добра, если я приму тебя? — Она посмотрела в зеркало, надеясь сейчас увидеть эти глаза, но их не было. — Хорошо, я буду ждать тебя для разговора. И пусть мое решение будет неоспоримо и непоколебимо, я полностью беру ответственность. — Девочка ещё раз оглядела себя. — Возможно, после этого выбора, я и смогу принять себя такой и уже решить что-то изменить в себе. А пока, я буду только отращивать волосы, как были у меня до той оплошности, за которую настоятель состриг мне их. — Ацуши отошла дальше и все же сказала ещё. — Я буду ждать тебя, тигрица, буду ждать.       Накаджима вернулась в зал, но там было слишком много народу: дети, всех возрастов, от пяти и до восемнадцати лет, воспитатели и кухарки. Не было только настоятеля.       — Ацуши, Ацуши! — Позвала девочка, что разбудила ее утром. — Ацуши, беда… — Всхлипывала та.       — Что такое? — Та смотрела на заплаканные лица своих одногодок и на взволнованные детей. — Да объясните же! — Возмутилась та.       — Ацуши, Йори… — Подскочила Минами, беря сиротку за руку. — Йори умерла. Инфекция распространялась слишком быстро. Мне так жаль…       Для Накаджимы это прозвучало оглушительно. Она упала на руки воспитательницы.

      Вокруг все белым бело, пространство будто не имеет разграничения на верх-низ. Ацуши открывает глаза, видя перед собой лишь режущий свет, он вообще здесь повсюду. Она моргает и вдруг чувствует горячее прерывистое дыхание прямо перед лицом. Над ней нависла огромная кошка — белая тигрица с двухцветными глазами. Ее морда хищно-добрая, а взгляд нежно-злой. Кажется сейчас она раздерет девочку на части. Но последняя лишь улыбается, бесстрашно совсем и что-то говорит.       «Я принимаю тебя, прими же и ты меня, тигрица.»       Зверь рычит, разевая пасть у лица Накаджимы, что зажмурилась в ожидании. Но тигрица лишь лижет ее, а после ложится рядом.       Ацуши приобнимает ее. Теперь шрамы не будут болеть.