Материнский инстинкт

      Дни проносились слишком стремительно за выполнением однотипных обязанностей, которые были распределены между воспитанниками приюта, и Ацуши старалась вернуться к нормальному ритму жизни, постепенно забывая о том богатеньком мужчине, что опорочил ее.       Она уже даже не помнила о том, что господин пообещал вернуться через некоторое время и снова воспользоваться Накаджимой, только если к тому моменту из нее вылепят девушку хоть с какими-то формами.       А сделать из нее конфетку пытались: по вечерам ее отводили на кухню, где почти силой заставляли кушать то, что осталось. И нет, не помои это были, а нормальная еда. После этого Накаджима чувствовала себя не очень хорошо: ее тошнило, но все воспитатели твердили, что переедает девочка на ночь, оттого и ощущения такие, а как привыкнет организм, так перестанет ее тошнить и дело с концом. Ацуши верила в это, искренне радуясь, что хоть чуть-чуть у нее стала выделяться грудь, но только болела она от прикосновений и девочка не понимала, отчего такое происходит.       Ей было жутко одиноко в этом мире, хоть они с тигрицей признали друг друга, но девочка все же иногда сомневалась в том, что зверь — не плод ее воображения. Она и впрямь держала слово, не говоря о звере ничего плохого, не проклиная его, а тот в свою очередь держал свое — шрамы больше не беспокоили.       Девочке было радостно, что теперь у неё вроде как появилась поддержка, пусть и незримая, пусть даже от самой себя, но хоть какая-то помощь в преодолении одиночества, что теперь окутало ее. После смерти Йори, Ацуши стало тяжело: больше не было того человека, с кем можно потрещать в свободное время, которого было катастрофически мало, с кем можно обсудить какие-то проблемы после отбоя, кому можно пожаловаться и услышать в ответ о ее проблемах. Как Накаджиме не хватало общения! Конечно, детей было полно и девочка была со всеми в хороших отношениях, но не настолько, чтобы назвать кого-то своим другом и доверить все, что терзало ее душу.       Прошла ещё пара недель. Ацуши, выполнив всю свою работу, стояла у зеркала, впервые она осмелилась добраться до чердака за этот месяц.       В отражении она едва узнавала себя: короткие ранее волосы слишком быстро отрастали и теперь девочка могла даже собирать их в пучок, что очень обрадовало ее.       — Ого… Раньше они росли очень медленно. — Она провела рукой по прядкам средней длины. — Удивительно прямо. Можно только подравнять, чтобы дальше росли ровно. — Накаджима улыбнулась. — Твой ли это дар, тигрица? — Она пригляделась, горя желанием увидеть эти хищные глаза, но зверь не показался ей. — Ладно, я все равно благодарна тебе, ах! — Прошептала девочка, обтянув широкой рубашкой туловище. — Не прошло даром. — Вздохнула она, улыбнувшись.       На нее смотрела высокая, чуть нескладная девушка. На ещё по-ребячески хрупком тельце выделялась набухшая грудь и слегка выступавший снизу живот. Накаджима повертелась, теперь не испытывая к своему телу такого отвращения, какое было ранее, до принятия тигрицы. Внешние изменения не волновали ее, даже, можно сказать, радовали, но внутреннее состояние тревожило ее. Она чувствовала что-то необычное, но описать это не могла, даже мыслей ей не приходило в голову на этот счёт.       И все же ей казалось, что сил и энергии должно было стать больше, чуть она прибавит в весе, но выходило совсем наоборот, последнюю неделю она ощущала неимоверный упадок сил и слабость. Ей постоянно хотелось вздремнуть, хотя раньше она словно пчелка, за четверых работу выполняла.       Обратиться к кому-то было страшно, был лишь один вариант, более менее приемлемый для Накаджимы — поговорить с Минами.       — Может быть воспитательница мне поможет и волосы подравнять? — Представила себя девочка с новой прической, ближе подходя к зеркалу, рассматривая свое лицо, словно думая, подойдёт ли ей короткая стрижка. — Ох! — В страхе отскочила она.       Ацуши увидела глаза тигрицы, только уже не хищные, а испуганные. Они теперь смотрели не откуда-то сбоку или сзади, а прямо в ее глаза, закрывая их глубокий серый цвет лилово-желтым.       Накаджима передвинулась в сторону, ей было неловко ощущать этот взор, направленный, будто, прямо в ее душу, но двухцветные радужки не исчезли, по-прежнему направленные на нее. Девочка прикрыла рукой одну сторону лица, в зеркале отразилось ее действие и один глаз скрылся.       — Не может быть… — С неким восхищением прошептала она, поражаясь ранее необыкновенному взору хищницы и в тайне мечтая о таком же. — Глаза, говорят, зеркало души. Так получается, моя душа больше не печальная серая жижа, а вот такая вот…чудесная? Может быть меня ждут перемены? — Девочка улыбнулась напоследок и пошла прочь, надеясь найти Минами и узнать у нее ответы на волнующие вопросы.       Проходя мимо кабинета настоятеля, Накаджима невольно подслушала телефонный разговор. Настоятель кого-то расхваливал, повторял несколько раз, что у него самые лучшие работницы и что он готов сдать в аренду одну из них, за плату, разумеется. Девочка напряглась, вспоминая того богача, но то ли от волнения, то ли по какой-то иной причине, голова пошла кругом и та свалилась у двери.       Очнулась она в лазарете, чувствуя тянущую боль внизу живота. Девочка повернула голову, услышав шуршание целлофана и видя знакомую фигуру.       — Минами? — Позвала она       — Наконец-то, Ацу! — Воспитательница бросила пакеты и подошла к койке, смотря как-то сквозь подростка. — Настоятель принес тебя ко мне, сказал, ты лежала у его кабинета. Что случилось?       — Настоятель принес… — Эхом повторила Ацуши. — Я знала, что в любом человеке можно отыскать хоть каплю сострадания. — Приподнялась она.       — Так ты устроила это ради того, чтобы проверить, есть в нем сострадание или нет? — Вспылила Минами, скрещивая руки на груди. — Вот и как мне теперь думать, есть у тебя хоть капля ума или нет?       — Нет, нет! — Замотала головой Накаджима, отчего ей снова немного поплохело. — Я спускалась с чердака и у меня закружилась голова, я даже не думала проверять что-то, честное слово!       — Да верю, верю. — Кивнула старшая, она знала, что Накаджима просто не умеет врать, что девочка ещё слишком наивна для такого. — Как ты сейчас?       — Нормально, спасибо. Я вообще шла к вам спросить совета.       — Скажи, откуда у тебя деньги на линзы? — Строгим голосом спросила нахмурившаяся воспитательница, наконец посмотрев в глаза ребенка. — Тем более на такие, они стоят очень дорого. У тебя же больше не было секса, или ты уходила самостоятельно и где-то заработала?       — Минами, в том то и дело, это не линзы. Я сама сегодня удивилась, когда заметила. — Чуть виноватым голосом пролепетала девочка. Ей стало обидно от того, что человек, которому она чуть-чуть больше других доверяла, так подумал о ней и на глазах выступили слезинки.       — Ладно, прости. Вижу, тебя так нехило подготовили к приезду твоего богача. — Осмотрела она Ацуши, переводя тему. — Только вид у тебя болезненный немного, как и всегда. И ещё, настоятель просил узнать о твоём цикле, ну, чтобы не в это время приехали к тебе. Неприятно же…       Накаджима закусила губу, не зная, что сказать воспитательнице, которая пристально на нее смотрела.       — Ну, Ацуши, не стыдись. Это обычное дело для девушки. Я понимаю, что ты не хочешь ещё раз испытать это, но доля наша такая. — Женщина присела рядом с ней на койку, приобнимая горячей рукой. — Если ты снова скроешь, будет ещё хуже.       — Минами, просто дело в том, что… У меня были месячные в последний раз больше месяца назад.       — Странно. — Старшая подскочила, отходя от девочки так, чтобы та не видела ее лица. — С чего бы это? — Женщина вспомнила себя в подростковом возрасте, задержка месячных у кого бы то ни было была своеобразным триггером для нее. — Ацуши, ты говоришь, секс был незащищённым?       — Да…       — У тебя закружилась голова сегодня?       — Да…       — Разденься.       Ацуши насторожилась, дрожащими пальчиками расстегивая рубашку и после, аккуратно сложив ее, начала стаскивать юбку. Она испугалась реакции воспитательницы, такой сдержанной и тактичной всегда, ведь сейчас ее поведение было очень непохоже на обычное. Женщина наконец развернулась, смотря на чуть выступающий живот.       — Знаешь, у меня был чуть больше на четвертой неделе. — Прошептала она. — Решайся, пока не поздно.       — Что? — Глаза девочки наполнились слезами.       — На аборт. Срок небольшой и я смогу вытащить плод как и себе когда-то. Последствия не должны тебя пугать, все равно ты никогда не вылезешь из этой дыры, даже когда вырастешь. А зачем плодить себе подобных, чтобы дети загнивают так же, как и матери? Нереально вырастить самой в бедности, в полнейшей антисанитарии. Нам никто не поможет, ни один реабилитационный центр, а все потому, что и мы родились. Зря родились, у таких же матерей, которые не смогли воспитать свое чадо. Разве ты хочешь такую судьбу ребенку?       — Нет… — Девочка торопливо одевалась, словно боясь, что ее ребенка убьют против ее воли.       — Все равно ты не родишь здорового. Сама — худая, ты просто не сможешь выносить ребенка и рано или поздно случится выкидыш. Да и в таком возрасте, когда ещё сама ребенок… Я хочу помочь, Ацу, настоятель, если узнает, выгонит тебя вон. Подумай, я могу прямо сейчас сделать все, пока не поздно.       — Нет. — Глаза Накаджимы загорелись, словно у разъяренного зверя. — Пускай выгоняет. Я хочу стать матерью.       — Одумайся! Ты умрёшь в подворотне, либо от голода, либо от простуды, либо от разбойника какого! Ты не сможешь выжить. — Надрывным голосом причитала воспитательница. — Я же боюсь за тебя, среди всех этих сирот, ты единственная, кто не утратила надежду на светлое будущее, и мне искренне жаль, что все дети так рано выросли, кроме тебя. Ты же как дочь мне, Ацуши, как дочь моя нерожденная…       — Хватит! — Вдруг вскрикнула Накаджима, отталкивая от себя Минами и бросаясь вон из лазарета, пылая от невиданной и неприемлемой для нее грубости по отношению к старшим.       Животный страх окутал ее: что если воспитательница расскажет настоятелю о ее беременности, оскорбившись от ее наглости? А вдруг тот уже все знает, ведь неспроста он принес ее в лазарет, причем именно к Минами, которая может сделать ей аборт? Или все же тот поступил так по велению сердца?       — А все же, ведь нельзя делать поспешные выводы, может быть это меня так откормили, вот и появилась грудь да живот, и задержка из-за резкой прибавки в весе. А тошнит от переутомления… — Убеждала себя Накаджима, стараясь отогнать плохие мысли. «Но получается сейчас, я почти соглашаюсь с Минами, что ребенок мне не нужен?» — Подумала она.       Теперь девочка не знала, куда ей деться, мысленно моля тигрицу помочь. Она ходила по длинным коридорам уже несколько часов после неприятного инцидента в лазарете, стараясь избегать встречных людей.       — Накаджима Ацуши, пройдем за мной в кабинет. — За спиной раздался такой знакомый властный мужской голос, заставивший ее резко остановиться и отшатнуться к стене.       «Неужели она все рассказала?» — Стучало в ее голове. — «Нет, она не способна на такое, ведь верно?»       — Ацуши, сколько можно ждать? Тебе опять плохо? — Настоятель взял ее за плечо, помогая дойти до кабинета. — Посиди пока, подожди. — Приказал он, усаживая девочку на скамейку, совсем недавно поставленную у стены его кабинета. — Я приду сейчас.       Накаджима кивнула, думая о том, что уж слишком добр был настоятель, что раньше не замечали за ним такого снисходительного отношения к сиротам, а уж к Ацуши и подавно.       Девочка запрокинула голову, размышляя. В головке роились мысли по поводу того, что сказала Минами. От этого клонило в сон, и она задремала буквально на пару минут.

      Тигрица, обхваченная тоненькой девчачьей ручонкой, рычит, показывая свое недовольство ситуацией. Последняя чувствует это и убирает руку, но одна ее ладонь в крови, причем, не в ее, она чувствует это, а вторая — чиста. Она протягивает руки зверю, словно вопрошая, что же делать? Хищница рычит, но немного подумав, замолкает и утыкается мордой в чистую, после обвивая девочку хвостом. Только сейчас та замечает, что подол юбки у нее пропитан кровью.

      — Ацуши, пошли! — За руку дернул настоятель, разрушая сон.       «Это был знак? Но я не умею их читать…»