Материнский инстинкт

      Накаджима, до сих пор смущаясь из-за вырвавшихся из самого сердечка слов, она молчала теперь, боясь даже посмотреть на Аллена. Девочка сидела в машине, отвернув голову к окошку, и рассматривала прохожих, вечно торопящихся куда-то. День был в разгаре, но поздние птички до сих пор оглушали пространство своими звонкими трелями, все ещё напевая свои песни солнцу, вдоль пешеходных дорожек раскинулись богатые яркие цветники. Все было так чудесно, что раньше Накаджима обязательно подумала бы, что не для нее это, что не заслужила она такого счастья, но жизнь в семье, пусть и состоящей из двух человек, изменила ее, заставила чувствовать себя более уверенно и свободно. Накаджима научилась любить не только весь мир, но и себя. Ведь как не любить тело, которое является пока что домом для малыша?       Англичанин тоже молчал, с волнением покусывая губы. Он долго ждал, когда сиротка назовет его отцом, но теперь, когда слово было произнесено, он не верил в это. Его душа ликовала, а сердце учащенно колотилось в груди.       Наконец, он завел машину, заставив Ацуши вздрогнуть и медленно поехал, притормаживая на кочках и стараясь огибать ямки. Нужно было заводить разговор, но мысли путались, сплетаясь в незатейливые, но крепкие узоры.       — Ацуши, спасибо… — Вдруг шепотом сказал он. — Я… Я не знаю, будто взрыв случился. Долго я ждал этого из твоих уст. — Улыбнулся он. — Но скажи, как мне называть тебя? Дочкой ли, а может обращаться по имени твоему прекрасному? — Грант аккуратно вел машину, словно стараясь не тревожить Накаджиму ещё больше.       — Спасибо… — Вздохнула Ацуши. — Мне тоже нравится мое имя, ведь его мне подарила мама. Это единственное, что я помню. — Пожала она плечиками. — Можешь хоть как, и по имени, и дочкой… — Размечталась она, представляя, как завтра Аллен назовет ее дочкой при настоятеле, вот радости то будет. — Только пожалуйста, при директоре детского дома обратись ко мне, как отец к дочери своей. Я хочу увидеть его лицо, чей рот постоянно произносил, что я недостойна счастья.       — Хорошо, моя маленькая… — Кивнул Грант, объезжая ещё одну кочку. — Ты достойна счастья как никто другой…       — Нет. — Прервала его Накаджима твердым уверенным тоном. — Все в одинаковой степени достойны счастья, а из-за таких суждений, как твои, процветает дискриминация отдельных лиц социальных слоев. Вот чем один лучше другого? — Как-то свысока посмотрела она на Аллена. — При рождении все имеют одинаковые права и мы не должны оценивать человека по критериям. Конечно, без этого не обойтись при, допустим, приеме на работу, выдаче кредита, оформлении документов на опекунство или усыновление, но в обычную речь лучше не включать это.       Англичанин не вникал в то, что говорила девочка. Он восхищался, восхищался ее изменениям. Та стала будто смелее и храбрее, увереннее в себе и из-за этого будто взрослее. Ему невольно казалось, что выросла уже его названная дочка, став прекрасным лебедем из детской сказки, хоть уродливым утёнком она и не была.       — Ацуши, ты говорила, что ты родишь тогда, когда тебе будет пятнадцать? — Перебил он ее, не слушая даже эту информацию, не казавшуюся ему столь важной в данный момент. — Когда твой день рождения?       — А… — Замолчала Накаджима, закусывая губу. — Пятого мая. — Каким-то робким дрожащим тоном произнесла она.       — Боже, сегодня! — Воскликнул Аллен, хватаясь за голову. — И как я раньше не сообразил спросить, ты прости меня, Ацуши, я исправлю…       — Нет. — Покачала головой та. — Мне даже легче, когда не праздновать, вернее, привычно. Это для меня всего лишь день. — Продолжила Накаджима, пожимая плечами. — Я ни разу не праздновала. До того, как я попала в детский дом, наша семья не могла позволить себе такого, для нас даже лишний грамм риса был непозволительной роскошью. — Она вздохнула. — Что уж тут говорить о дне рождения… А в приюте, там это обычный день, никто кроме настоятеля не знает, когда кто родился, а ему это для отслеживания… Ну ты понял, Аллен. Я не люблю этот праздник, хоть сегодняшний день и выдался удачным, но он не изменил моего отношения к празднику… Прости, и я даже рада, что не ты не спрашивал об этом ранее и не подготовил никаких развлечений у этому дню, это претит мне, правда. — Ее лицо чуть посмурнело.       — Понятно, хорошо, твоя воля. — Аллен чуть наклонил голову в ее сторону. — Но может быть хоть как-нибудь справим в нашем узком кругу?        — Нет. — Отрезала та. — Я буду отмечать день, когда родится мой сын…       — Радость снова мелькнула в глазах. — А пока — не хочу. Завтра у нас тяжёлый, вернее значимый день и я полагаю, нужно отдохнуть и собраться с мыслями.       — Но ведь только третий час дня… — Возразил было Грант, но после согласился. — Да, согласен, нужно подготовиться. — В машине воцарилась недолгая пауза. — Стой, Ацуши, у тебя будет сын?       — Да… — Прошептала та. — И позволь мне назвать его в твою честь…       — Хорошо. — Аллен сам смутился от такой просьбы, но глубоко в сердце понимал, что значит он стал для Ацуши на самом деле родным, а не просто человеком, что забрал ее из ада. — И кстати, Ацуши, у меня немного поменялись планы. — Он заглушил машину, когда они подъехали к дому. — Мне предстоит вернуться в Лондон на пару недель раньше, то есть почти сразу после того, как ты родишь. Ты со мной, или хочешь остаться? Я приму любое твое решение, только возможно, придется снять квартиру поменьше…        — Не помешаю ли я тебе на родине? — Грустно спросила она.        — Нет, что ты!        — Я бы с радостью, что меня тут держит? Да ничего. А повидать столицу Британии, о! — Воскликнула Накаджима. — Это такое счастье!        — Значит, едем!        — Да! — Звонко сказала она.        В квартире Аллен и Накаджима разошлись по своим комнатам, будто желая сохранить молчание до завтрашнего утра и в благоговении пережить ночь. Мужчина лишь принес ужин в комнату дочки и ушел, оставив ее ожидать.       Ацуши легла спать рано, но не могла уснуть очень долго, рисуя в голове картины того, как завтра настоятель примет их: негодуя? а может быть, с радостью, что избавился наконец от этой светлой девчонки? «Как бы то ни было, он просто обязан поставить свою подпись, даже разрешения его уже не надо…» — Мечтала Ацуши. Но тут мысли переключились совершенно на другое.       — Осталось каких-то сорок три дня и я стану матерью. — Вслух произнесла она. — Полтора месяца, дай же мне пережить их… — Она легла поудобнее, поглаживая живот. — Интересно, как же там моя тигрица? Она давно не навещала меня, быть может, зверь ушел, видя, что я справляюсь сама и все в моей жизни наладилось? — Она зевнула, наконец сон одолел ее, заставляя склеиться двухцветные глазки. На лице застыло умиротворённое выражение.        Но как говорят, тигрица была легка на помине.

       В белом свечении вырисовываются очертания людей, лежащих в весьма неестественных позах под ногами Накаджимы, словно умерщвлены они были жесточайшим образом. Девочка ощущает себя неловко, она оглядывается по сторонам, но свет слишком яркий, он слепит глаза, заставляет ее зажмуриться. Закрытыми глазами девочка видит алый насыщенный цвет, будто брызги крови попали ей на лицо. Она трет своими ручонками лицо, но лишь размазывает красные ручьи, текущие из ее глаз. Наконец, она бросает это дело и смотрит под ноги. Через кровавую пелену видится немного другая картина: будто на земле видны следы мощных когтей.        — Может быть нужно было с самого начала просто заплакать кровью? — Задаёт та себе вопрос, довольно-таки глупый. — Эй, тигрица, твой ли это мир?

       Но зверь не даёт ответа. Девочка снова трет глаза, только теперь ручьи не алого цвета, а насыщенного бордового. Через них видна та же самая картина.

      Где-то далеко слышится рычание. Девочка идёт туда и видит какую-то конструкцию, она бежит, будто к ней, но добежать не может. Она падает и ползет, словно скатываясь вниз по отвесной скале, но руки, измазанные кровью, умело цепляются и удерживают ее. Девочка поднимается вновь и видит перед собой тигрицу, мечущуюся в клетке. Ее тело напоминает собой одну большую кровоточащую язву, но та продолжает кидаться на стальные прутья клетки, только увы, безуспешно. Глаза зверя грустные, но обезумевшие, кажется, та не понимает, что происходит.

       Завидев Накаджиму, тигрица успокаивается и вжимается в угол, открывая ее глазам то, что скрывалось за мельтешащей массивной тушей. Там, весь в крови, лежит маленький тигренок и почти не дышит.

       Ацуши проснулась в холодном поту. Ее трясло после этого жуткого кошмара, будто предупреждавшего ее о чем-то грядущем. На часах было семь, а значит, через тридцать минут нужно было вставать, завтракать, собираться и ехать в детский дом. Она хотела встать сейчас, но ужас словно парализовал ее, не давая двинуть ни рукой, ни ногой, даже язык, казалось, онемел и не слушался. «Быть может это знак?..» — Пронеслось у нее в голове, но после такой мысли стало только хуже.        — Доченька моя, вставай! — Загремел за дверью в комнату англичанин. — Сегодня важный день, жду тебя на кухне!        Накаджима все же нашла в себе силы подняться и пойти сначала в ванную, чтобы умыться. В зеркале она долго-долго разглядывала свои глаза, словно пытаясь найти след от слез, но к счастью, ничего не было.       — Что-то ты вялая какая-то, Ацуши… — Обеспокоенно спросил Аллен. — Не волнуйся, сегодня все будет хорошо. — Попытался заверить он девочку.        — Ага… — Ответила она, ковыряясь в тарелке с овсяной кашей.        После завтрака англичанин вышел на балкон подышать, а Накаджима пошла в свою комнату одеваться, стараясь выбрать самое красивое, ведь хотелось произвести впечатление на ее мучителя, показать ему, что она теперь — любима. «Пусть, — подумала она. — Пусть он увидит, какой я стала! Наверняка он даже не узнает маленькую зашуганную девочку!» Постепенно страх после кошмара отпускал ее и на щечках вновь появился румянец.        — О, ожила! — Похвалил ее Грант. — Ну что же, в добрый путь!        Они ехали быстро, словно боясь не успеть. Девочка, ранее боявшаяся относительно высокой скорости, в мыслях умоляла приемного отца ехать скорее, но вслух высказать боялась, хоть и еле сидела на месте.       — Ну все, Ацуши, приехали! — Затормозил он. — Пойдем скорее, я вижу, как тебе не терпится!        Они вошли в ограду, но какая-то неприятная звенящая тишина была заключена за забором. Англичанин смотрел лишь вперед, держа похолодевшую ручонку дочки. Он постучал в дверь, но ему не открыли.        — Не удивительно, те три раза, что я был тут до этого тоже еле достучался. — Усмехнулся он, но с неким недовольством. — Что такое? — Постучал он ещё раз, оглядывая уже приютской сад и посевы, разграбленные и помятые, словно шайка мародеров недавно побывала там. — Нет, это просто неуважение! — Громко сказал он, распахивая старую скрипящую дверь. — Боже!.. — Воскликнул он, отступая назад и прижимая девочку к себе. — Не смотри туда…        Но Накаджима не послушалась, на носочках вытягиваясь и заглядывая внутрь. Первый этаж был разрушен: выломанные двери, разбитые люстры, отломанные куски штукатурки… Но это было не самое страшное — среди всех этих отходов лежали тела людей, изуродованные, переломанные, разодранные. Все было в крови, она, казалось, все ещё бежала по стенам. Ацуши, прикрыв рот ладошкой, прошла вперёд, рассматривая лица убитых. Почти у всех на горле были четыре параллельно идущие рваные раны.        — Все… — Одними обескровленными губами пролепетала девочка. — До единого мертвы… Кроме настоятеля.        Аллен молчал, с ужасом смотря на это.       Вдруг послышался вой сирены, разрушивший тишину и заставивший черных птиц взлететь с деревьев. К приюту подъехал фургон, из которого вышли двое людей в форме и трое штатских, причем одним из них был настоятель.        — Вы Накаджима Ацуши? — Группа вошла во двор и один полицейский обратился к девочке.        — Да…        — Вы арестованы по подозрению в убийстве шестисот восьмидесяти девяти человек в возрасте от года до шестнадцати лет и семнадцати в возрасте от тридцати до семидесяти лет. — Он ловко сцепил руки девочки наручниками.       Высокий человек с густыми каштановыми волосами подошёл сзади и взял ее за плечо.        — Так надёжнее. — Сказал он мягким голосом, который должен был вызвать доверие.       — Вы не можете! Ацуши, ты не виновата же ни в чем! — Тараторил Аллен, бегая вокруг. — Да боже мой, что за чертовщина! Это дочь моя, слышите, я не позволю, я как законный представитель буду отвечать…        — Вы ещё никто ей. — Усмехнулся настоятель, совсем не выглядящий расстроенным. — Вы просто сообщник. Документы все уничтожены.       — Ага! — Человек среднего роста с изумрудными глазами подмигнул шатену. — Все становится ясно.        — Дело все равно придется расследовать в суде, даже если вам и ясно, детективы… — Сказал один из полицейских, уводя девочку в фургон, но все равно дожидаясь шатена. — Мы вас известим, дайте номер.       Аллен на автомате написал номер стационарного телефона и подал мужчине, растерянно смотря вслед уезжающему фургону.       А в нем, ни жива ни мертва, сидела Накаджима, испытывающая сильные боли внизу живота и терпевшая их из последних сил.