Материнский инстинкт

      Ацуши не умела принимать важные решения, по крайней мере, ей так казалось. Все прошлые ее размышления в миг один разрушились, раскрошились на мелкие частицы, которые нужно долго-долго собирать, чтобы воссоздать идею.       Девочка вздрогнула: как долго она откладывала этот вопрос, лишь бы не решать его, и вот настал тот момент, когда откладывать дальше некуда. Ей стоило разобраться перво-наперво с собой, чтобы выяснить, не какой из сторон она обязана больше, а где будет лучше ей в первую очередь, а уж потом и ребенку, и всем остальным напоследок. Она не то чтобы боялась обидеть кого-то, хотя и эти мысли присутствовали в ее светлой головке, кружа ее. С одной стороны, перспектива уехать навсегда из этого ада очень радовала ее и вселяла надежду на беспечное существование под крылом приемного отца, но опасалась она, что присутствием своим, да ещё и имея на руках ребенка, она лишь место займет в доме англичанина; а что если не удастся ей свыкнуться с чужим местом и тоска по родине испепелит ее чувственную душу? Но с другой стороны бросать агентство в столь трудные для него времена, в котором всего лишь за несколько недель ее приняли как родную и помогли, было бы низко по крайней мере, только вот боялась обузой она стать в рядах сообразительных детективов, боялась навлечь ещё большие проблемы на этих великих людей. Ацуши слишком привязывается к людям, не имея ранее ни малейшей опоры, почувствовав сильных рядом с собой, она окрепла и сама рядом с ними, но больно прочной была связь, слишком сильным стало доверие, а потому оставить Аллена или детективов было тяжело. И почему все навалилось на ее хрупкие плечики невыносимым грузом?       «Тигрица, что мне делать» — Спросила она надеясь услышать хотя бы рычание хранительницы, с которой давно не общалась. «Я не могу, не в силах решить…»       Накаджима понимала, что просить помощи у зверя каждый раз глупо, ведь получается, что тигрица просто способность, и не должна она иметь ни разума, ни сознания. Но отчего ее выбор всегда был правильным ранее, быть может, ее способность обладает чем-то большим, чем человеческий ум?       «Ты не обязана им ничем. Это только твоя жизнь и решать тебе.» — Пришли в ответ мысли, но не ее. «Ты хозяйка своей судьбы, или же нашей, выбирай.»       Голос в голове замолчал, обрекая Накаджиму на ещё более тяжкие размышления. Что значило «хозяйка своей или нашей», Ацуши не понимала. Она знала, что не является единым целым с тигром, знала, что отождествлять себя и зверя нельзя, но возможность сейчас решить за двоих подцепила ее, заставляя невольно задуматься.       И тут в мозгу девочки словно искра сверкнула — приемный отец обещал ей безбедную жизнь: спокойную работу, полную обеспеченность, обилие денег и связей и никакого риска, разве же будет в таком мире существовать хищник, которому просто необходим выплеск адреналина как на охоте за добычей. Оставшись в Йокогаме, она была бы обязана работать в агентстве, служа справедливости и рискуя ежечасно, безусловно, служить правде можно и проживая спокойную жизнь, достаточно быть честным, но зверь есть зверь, ему необходимо бороться.       Ему необходимо выживать.       Ацуши вздохнула, собралась с силами, все решив для себя, и стало ей хорошо на душе и легко, будто давно она знала правильный ответ, но забыла его, а тут вдруг вспомнила. Окружающие по-прежнему ждали от нее ответа, но девочка не замечала никого, только радость ее окутала.       — Папа, прости. — Пожала она плечами, не ясно за что извиняясь.       Англичанин все понял ещё тогда, когда девочка затихла, не сразу ответила на его вопрос, но молчал, будто хотел услышать, во имя чего она остаётся. Мужчине были ясны ее намерения, но словно убедиться он желал, чтобы после гордиться ее выбором и вспоминать дочку всю дорогу до родного гнезна, чтобы оттуда слать ей посылки и письма, чтобы когда-нибудь приехать и навестить малышку.       — За что, дочка? — Лишь спросил он.       — Я остаюсь. Я должна… — Она замялась, прикусив язык. — Мы должны… — И вновь молчание, но уже от незнания: а что они должны?       — Хорошо. — Закивал англичанин. — Я уважаю твой выбор, дочка. И я, разумеется, горжусь им, ты смелая, сильная, бравая… Будь лишь осторожна.       — Он ненадолго замолчал, но после продолжил. — Если что, ты всегда можешь приехать ко мне, только позвони, у тебя же есть визиточка, и я оплачу дорогу, по возможности и сам прилечу за тобою… — Говорил Аллен, хотя и знал, что Ацуши никогда не сделает этого, даже если ей будет жутко тяжело в портовом городке.       — Спасибо за все, папа. — Улыбнулась она и расплакалась, кидаясь ему на грудь, чистыми, искренними девичьими слезами. — Я буду помнить тебя, ведь если бы не ты, я бы… — Она недоговорила, даже боясь представить, не то чтобы озвучивать.       — Полно, полно, девочка моя. — Ласково гладил ее Аллен по головке. — Я рад, что ты нашла свое призвание, красавица моя.       Когда Накаджима успокоилась, англичанин чуть отступил от нее, оглядывая девочку, словно хотел сфотографировать глазами и надолго в памяти своей сохранить. Даже заплаканную, что поделать! Он все равно видел ее в разных состояниях, и это было не худшее. Все же Ацуши сильно изменилась с момента их первой встречи: не было больше запуганных глазок, не знавших, куда им деться от света божьего, не было коротеньких неровных волосенок, нелепо торчавших во все стороны, теперь волосы длинными густыми прядями ниспадали до самого копчика, к слову, Ацуши никогда не была уродкой, какой считала себя, но такая кондиция все же больше подходила ей и соответствовала ее характеру.       — Прощай? — Робко спросила она, неуверенная в том, что стоит ей первой заговорить.       — Нет, Ацуши, до встречи. — Кивнул Грант. — Я не люблю прощаться навечно, так говорят лишь покойникам, провожая их в далёкий, в последний путь.       Накаджима вздрогнула, словно увидев крыло смерти, укрывшее Аллена. Она вдруг испугалась, что папу ее коснется то что предназначалось ей, что возмездие за несуществующие грехи дочки ляжет на приемного отца, минуя девочку. Или может это будет ее наказанием — лишиться всех близких. Но надеялась она, что все благополучно будет с англичанином, а потому постаралась выдавить из себя улыбку.       — Конечно, до встречи, папа. — Опустила глаза, глубоко вздохнула и выпалила. — А могу я прийти на вокзал, чтобы проводить тебя?       — Нет. — Отрезал вдруг Куникида. — Опасно. Ходить поодиночке детективам запрещено, а все мы пойти не можем, ибо времени у нас не много. Вы попрощаетесь здесь.       — Да, дочка, ваш сотрудник прав, это и впрямь опасно, мало ли что случится. — Покачал он головой.       Пауза была недолгой, какой-то оборванной и неприятной, словно склизкая и текучая жижа, от которой хотелось избавиться как можно скорее, но никто не знал как, или же просто брезговал прикасаться к ней, а может и боялся оказаться затянутым эту неизвестность.       Наконец Аллен опомнился, кивнул и улыбнулся напоследок. Мужчина понимал, что долгое прощание сделает лишь хуже им обоим, ведь он тоже привязался к своей маленькой девочке и внуку своему.       Постояв ещё пару минут в безмолвии, он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь более назад, дабы не смущать никого. Накаджима вздохнула и развернулась тоже, усаживаясь на офисное кресло и берясь за бумаги. Детективы молчали, каждый восхищался стойкостью пятнадцатилетнего подростка, но вряд-ли кто догадывался о том, чего ей стоила эта стальная выдержка. Лишь директор, чувствовавший колебания внутреннего мира своих подчинённых, да Дазай, уже почти сдавшийся пустоте своей, ощущали эту борьбу; Фукузаве она вселяла надежду на то, что их агентство и вправду оплот справедливости, а вот Осаму она придавала силы бороться самому со своей дырой в душе.       — И что же мы делать должны? — Спросила Накаджима, внимательно вчитывающаяся в бумаги.       — Ну с одним богатым дедушкой разобрались. — Попытался пошутить Рампо. — И так, мы имеем умершего человека, который что-то знал. Фармацевт ошибся, но если это и впрямь какая-то игра, значит, он всего лишь подчинялся ее правилам.       — Это очевидно. — Развел руками Куникида. — Нас больше волнует тот парень, о котором написал старичок. Возможно, он и ведёт игру.       — Поспешные выводы. — Пригрозил Эдогава. — Ты сам против них выступал.       — Нет, все логично. — Возразил Осаму. — У него есть ресурсы для поддержания игры, и в то же время проигравшие платят, тем самым, он получает прибыль, и расходы по сравнению с ней ничтожны.       — Э-эх! — Протянул зеленоглазый. — А я вот всегда поддерживал тебя в спорах, а ты! — С долей обиды пробурчал он, но быстро отошёл. — Допустим, но тогда для чего ему ребенок Накаджимы? Если подумать, связь с правительством можно найти, но вот…       — Контроль. — Пожал плечами одаренный. — Способность ребенка неизвестна, но факт, что сильна — это первое. Второе — это не первый случай, когда сильного эспера пытаются забрать, а значит, у того человека своя армия, маленькая, но достаточно сильная. Третье — устрашая всех величием своим, имея и огромные деньги, и сильнейших одаренных, тот человек способен подчинить себе все сферы жизнедеятельности, причем не только Йокогамы. Пока эта проблема лишь наша, но помедлим мы ещё немного, так она станет глобальной.       — Да, Дазай прав. — Поддержал коллегу Доппо. — Все можно решить деньгами, а у нас как вышло? Бюджет сократился, денег стало катастрофически не хватать, а куда все ушло? В чей-то карман. Наша администрация тоже живёт сейчас не так хорошо, как раньше. Посмотри реально, Рампо!       — Хорошо. Но почему тогда ты, Дазай и Джуничиро не у него в команде? Почему тогда эсперы из мафии, Чуя, например, или Рюноске, не у него в команде, а? — Тряхнул он головой.       — Можно предположить, что он завлекает себе лишь обездоленных, которым нечего терять, обещая им богатство, и маленьких, несмышленых ещё. Ему не хватает силы убедить остальных. Он ещё молод, так же вы сказали. — Пояснил шатен, со скукой разглядывая заваленный документами стол.       — А если бы ты был там, дела бы явно пошли в гору, да? — Поддел Эдогава. — Ты же великий…       — Нет. — Перебил Дазай. — Мы бы не сработались. Я бы мог привлечь ещё людей, но ему самому не нужно это. Богачи не любят делиться.       — Ладно, ладно, убедил. — Отмахнулся Эдогава. — Куникида, Катай может получить данные из банков о гражданах, хранящих на счету огромные суммы и о всех проделанных операциях?       — Это будет долго и сложно. — Вздохнул он. — Но думаю, у Дазая есть связи…       — Да, Анго правительственный работник и ему будет намного проще выцепить информацию. — Ответил шатен. — Только вот на удивление он не в курсе дела, его никаким образом не коснулись события. Странно?       — Не думаю. — Зеленоглазый отошёл быстро. — Все ведь в курсе, что он одаренный, а значит, навлекать на него эту смуту опасно. Он ведь влиятельный человек?       — Да. — Дазай кивнул. — Я и так хотел пойти в штаб мафии, чтобы встретиться там кое с кем. — Он посмотрел на коллег. — Ну я же предупреждаю, что вы смотрите, будто я бежать собрался?       — Нормально мы смотрим, иди уже. — Махнул Эдогава, посмотрев на Ацуши.       Девочка внимательно слушала разговор коллег, но и своей головой думала, словно мысль какая-то не давала ей покоя. Ей нужно было узнать не само преступление, а мотивы, с которыми оно было совершено, ибо считала она, что не просто так дела вершатся. Она верила, что детективы досконально изучат дело и не оклеветают человека просто так, но кто будет разбираться в намерениях, кто будет ворошить душу, пытаясь отыскать искру негашеную. Ведь не просто так она изучала это на социологии, хотя казалось, что не ум, сохранивший в себе научные точные конспекты помогает ей, а что-то более живое.       То, за счёт чего живёт тигрица.       Какие-то высшие чувства, не опороченные ещё человеческим языком.       — Ацуши, о чем ты думаешь? — Поинтересовался уже подошедший к двери Дазай, заметивший смятение в глазах девочки. — Хочешь пойти со мной, поговорим, обсудим все?       — Нет, пожалуй, я подумаю сама. — Она закусила губу, боясь высказать просьбу. — Я хотела лишь попросить вас… — Осмелилась она наконец.       — О чем? — Доппо был удивлен       — Я хочу вести допрос, когда раскроется преступление. — Она опустила глаза и вновь подняла их, хищно смотря на коллег, опешивших от такого заявления.       Накаджима знала: ей не могут отказать.