Это легко

      — Ты уверен?       — В иных обстоятельствах я бы даже утверждал, что прав. Все-таки я не первый год на посту руководителя службы безопасности. Но этот хрен слишком скользок и изворотлив. Я думаю, ты прав, он может быть связан с оппозицией в других деревнях, — говорит Канкуро и настойчиво тычет в наспех начерченную схему с аляповатым изображением главных фигурантов.       Гаара проводит указательным и безымянным пальцами по лбу, соприкасаясь подушечками с большим пальцем у виска. Вздыхает. Время близится к девяти вечера, он с самого завтрака ничего не ел и уж точно никак не ожидал визита Канкуро со столь щепетильным вопросом именно сейчас, когда с кухни доносится сумасшедший запах запеченной рыбы.       — Останешься на ужин? – спрашивает Гаара, пока не забыл: он так и не научился элементарным проявлениям вежливости и гостеприимства.       Но не слишком давно что-то да начало в нем просыпаться. Слишком часто он бывал в Конохе и слишком часто получал приглашение на простой домашний ужин, ради которого вдруг расстаралась Хината, ради которого Наруто с энтузиазмом тащил его, Гаару, домой, шепотом радуясь, что может под благовидным предлогом свалить с любимой работы. И ведь нет, не ирония, работу Наруто действительно любит.       — Шутишь? – таращится на него Канкуро, но уж как-то слишком деланно. – Остаюсь конечно, на особых харчах в казарме не раздобреешь. А я тыщу лет не ел домашней еды. Подружки все как-то по закусочным таскают. Хоть бы одна к себе пригласила.       — А сам? – провокационно спрашивает Гаара и улыбается.       — Да ну. Не встретилась мне та, ради которой я бы еще и харчи варил в домашнем фартуке.       Канкуро небрежно присаживается на край его стола, случайно потревожив небольшой горшочек с кактусом и фотографии.       — Возможно, они считают так же.       Совместная фотография с Наруто шлепается на столешницу, и Гаара гонит прочь вдруг царапнувшее где-то под грудной клеткой чувство тревоги. Почему именно она из всех трех? Она центральная, это нелепо. Он вновь ставит ее, легонько касаясь лакированных краев рамки.       — Не желаю слушать нравоучения от того, кто так и остался несорванным цветочком, — хлестко подмечает Канкуро и радуется собственной победе.       В их возрасте это даже не смешно, а жалко. Но едва ли Канкуро понимает, каково прожить всю подростковую жизнь без любви отца и матери? Без какой-либо любви вообще. Прожить в ненависти и с убеждением, что ты настолько отвратителен, что ни отец, ни родная мать не могли смириться с твоим появлением на свет. Гаара себя не жалеет, просто… В тот самый момент, когда формируется сексуальность и сексуальная привлекательность, да, Гаара немало читал об этом. Он кое-что неплохо о себе понимает. Да, потом многое случилось и прояснилось, но момент уже не стереть из памяти… Быть согретым единожды и что-то похожее ощутить к собственному другу. О каких полноценных отношениях с женщиной можно говорить, когда он даже не умеет к ним элементарно подвести? За что его любить? За что хотеть с ним близости? Он не умеет открываться и так пресловуто, как написано в этих жалких книжках об отношениях, «быть собой». Кто пишет эти книги? Их авторы хоть раз имели дело с реальными женщинами?       Может, если бы она не была его поклонницей, но была бы вхожа в его дом и его семью… Эпоха, когда он просто испытывал слабое влечение и ничего больше, давно прошла, ему теперь хочется быть понятым и понять самому. Да кто же на такое решится, в самом деле?       Да уж, клумба Гаары оказалась девственно нетронутой. Но какое, право, это имеет отношение к тому, какой он брат, друг, отец и управленец?       — Думаешь, следует применить к нашему другу жесткие меры? – кивает на фотографию оппозиционера Гаара и обреченно вздыхает.       — Да обожди ты! – возмущается Канкуро, обернувшись. – Я не знаю, что ты с ними делаешь, но то, как они стремительно кончают с собой или присмиряют настолько, что не отсвечивают… Короче, дай мне проследить хотя бы эту цепочку, братишка. Клянусь, я что-нибудь да откопаю!       — Валяй, — небрежно отвечает Гаара.       — Ты серьезно же, да?       — Абсолютно. Я намерен подавить эту оппозицию на корню. Даже если и считаю их идеи возродить величие и престиж нашей профессии совершенно справедливыми и уместными…       Гаара не успевает закончить, его прерывает звонок, поступающий на персональную линию, судя по настойчиво мигающей зеленой лампочке.       Он берет трубку, нажимает кнопку, коротко вздохнув, и говорит устало:       — Казекаге.       Голос Сакуры до того ошеломительно сух и информативен, по-медицински выверен, что Гаара абсолютно готов услышать только: «Он в реанимации. Прогнозировать что-либо рано. Он может как выкарабкаться, так и…» Нужно ли Гааре это продолжение? Да ни хрена.       — Я буду, — коротко сообщает он.       Канкуро глядит на него обеспокоенно, а Гаара только переключает линию и набирает номер первого секретаря, просит подготовить железнодорожный состав на ближайшее время и доложить о его визите лично первому советнику хокаге и только ему.       — Выдели мне несколько надежных людей в сопровождение, — просит Гаара Канкуро и торопливо отвечает на его вопросительный взгляд: — Я в Коноху, но прежде мне надо отдать несколько распоряжений и делегировать часть полномочий.       Канкуро кивает.       Только вот, когда на выходе из личного кабинета в резиденции его встречают Шинки и двое проверенных людей из АНБУ, Гаара лишь скептически вздыхает и мысленно делает пометку: строго-настрого запретить Канкуро перепоручать свою безопасность своему же сыну. Они, безусловно, постоят за себя и друг друга, но Шинки… Его Гааре бы категорически не хотелось посвящать в свои не совсем формальные, совсем неформальные, и крепко-накрепко дружеские отношения с хокаге. Просто они были слишком дружескими и слишком неформальными. Как объяснить собственному сыну, что он иногда тоже не так благоразумен, как в идеале должен был бы быть?

* * *

      — Если припечет, и он не справится в этот раз, мне придется вступить в должность. И это та еще головная боль, — вяло жалуется Шикамару.       Как будто это единственное, что его беспокоит. Тоже не любитель демонстрировать истинные чувства.       Он распоряжается доставить небольшой багаж к порогу своего дома и оборачивается к Гааре. Как же мерзнут руки! Мог бы про перчатки вспомнить перед отъездом, но вот как-то совсем не до сборов было. Хорошо, что хотя бы про теплый плащ вспомнил. Гаара кутает заледеневшие ладони в складках плаща и выпускает воздух из легких. Пар срывается с приоткрытых губ, и Гаара подавляет желание мелко вздрогнуть. Даже ночью в пустыне далеко не так морозно, а тут весь перрон припорошен снегом, даже циферблат декоративных часов у края платформы живописно покрыт инеем.       — Ты, наверное, сразу в больницу? – спрашивает Шикамару и слегка скашивает взгляд на Шинки.       Гаара качает головой, и Шикамару его понимает без лишних жестов и уточнений.       — В таком случае, полагаю, я мог бы сопроводить Шинки домой?       — Я был бы признателен, — говорит Гаара.       — Но, отец… — произносит Шинки тем самым тоном, когда искренне не понимает, какого хрена Гаара вновь вынуждает его сидеть на месте и не высовываться.       Духи знают, что он там себе думает теперь, услышав про больницу.       — Это дело казекаге. И я считаю, что ты в том возрасте, когда вполне понимаешь, что это значит. И какова ответственность за разглашение сведений. Со временем, когда ты займешь мое место и официально вступишь в должность, мы обязательно вернемся к этому вопросу. Не сейчас.       Шинки сникает, он слишком серьезный и рассудительный молодой человек, чтобы не артачиться с азартом и считаться с положением Гаары и своими чувствами по отношению к нему. Даже если его несколько и уязвил излишне строгий и нравоучительный голос отца, он не подает вида. И Гаара уже жалеет, что был вынужден отвечать именно в таком ключе. Но это отеческое, это абсолютная и чистая эмоция, а он на посту, и сейчас не время поддаваться чувствам.       Рассвет уже окрашивает небосвод бледнеющей синевой, вычерчивая жирной полосой на востоке насыщенно оранжевый проблеск в розовеющей дымке, когда Гаара в сопровождении АНБУ пересекает широкий двор госпиталя.       Он оставляет агентов на постах у входа в закрытый сектор и там встречает Сакуру и Сая. Последний только коротко здоровается и отправляется решать вопросы сосуществования двух секретных служб на территории одного помещения и в рамках одного пропускного пункта.       Сакура сопровождает Гаару по ряду коридоров и до конца широкого приемного зала, где он замечает сидящих на стульях у стены Хинату и Ханаби. У противоположной стены стоит тесть Наруто, Хиаши Хьюга, и, несмотря на достаточно преклонный возраст, держится весьма достойно. Он уже заметил их и теперь неотрывно наблюдает, Гааре несколько неуютно под его цепким и внимательным взглядом. Наверное, он тоже считает присутствие казекаге здесь крайне неуместным.       А детей нет? Или все не настолько плохо?       — Где Саске? – спрашивает Гаара, хотя сам знает, что в этом вопросе больше надежды, чем действительно интереса.       Сакура, видимо, понимает это ничуть не хуже, а потому говорит:       — Он на днях вышел на след возможных причин болезни и, может быть, даже лекарства. Я надеюсь, он успеет хоть что-то разузнать. Мы отправили ему сообщение о состоянии Наруто. Кроме того, Какаши-сэнсэй еще вчера выдвинулся к нему на подмогу.       Какая чудовищная ирония! Наруто всю свою подростковую жизнь провел, расхаживая с гордо поднятой головой по лезвию бритвы. Вот и сейчас Саске вновь находит источник надежды, когда Наруто оказывается в шаге от смерти. Но Гаара чувствует только небывалый прилив сил и крохотную искру веры в упрямство и целеустремленность Саске. Даже Гаара зачастую оказывался не настолько до радикальности уперт в своих стремлениях, каким был Саске в момент одержимости своими демонами.       — А Наруто... – не трусь! – Он как?       Сакура слабо, но искренне улыбается.       — Он пришел в себя, и, похоже, знатно голоден.

* * *

      Гаара заканчивает с вежливыми приветствиями и нелепыми вопросами. Чуть дольше он задерживается только рядом с Хинатой, которая даже находит в себе силы улыбнуться и коснуться его предплечья в жесте понимания и поддержки. Никто его особенно не задерживает, а Хиаши и вовсе откровенно кивает на дверь в палату Наруто, лишь снисходительно улыбнувшись. Да, в его время, безусловно, каге не рвались друг к другу по сигналу тревоги. А этот казекаге, которого он знал еще мальчишкой, и сейчас сохраняет верность своим идеалам. Что-то такое читает Гаара в его взгляде, но быстро гонит подобные мысли. Нельзя же вечно сосредотачиваться на этой колоссальной разнице в восприятии мира между отцами и детьми.       В первую очередь он здесь все-таки как друг Наруто.       Рука ложится на прохладную металлическую ручку. Он всякое повидал: от кровоточащих ран до впечатляющих зрелищ, от которых желудок психически здорового человека выворачивает наизнанку. В сравнении с этим неотвратимая потеря чакры и, соответственно, жизненных сил выглядит не слишком пугающе. Проклятье, просто он меньше всего хотел бы видеть Наруто в таком состоянии. Каждый человек по-своему уязвим, и смотреть в лицо собственным слабостям неприятно никому, даже если приходится. Но он уже здесь, и, помнится, он даже не раздумывал, когда просил подготовить поезд к отправке в Коноху.       Гаара глубоко вздыхает и открывает дверь.       Наруто что-то уплетает и поглядывает на экран телевизора. Не похож он на умирающего, как ни крути. Но Сакура говорила, что с его парадоксальными способностями к регенерации и запасами чакры неизбежны эдакие качели, то и дело возникающие кризисы. Что ж, Гаара не медик, ему как пусть и не совсем обычному человеку и другу Наруто вполне достаточно видеть его просто в сознании и привычно неунывающим. Да, многого ему не требуется.       Дверь за спиной с характерным шорохом закрывается. Наруто, оглянувшись, пытается что-то вякнуть с набитым ртом. Потом судорожно отставляет наполовину опустошенный бэнто на тумбочку, наверняка Хината озаботилась, и приветливо поднимает руку. Гаара силится добродушно улыбнуться, но выходит это, видимо, весьма посредственно, потому что Наруто долго разглядывает его и тяжело сглатывает наконец прожеванную еду.       — Выглядишь неважно, — говорит он.       Гаара не задумывается, когда приближается к койке, одну руку кладет на плечо Наруто, а второй обхватывает его ладонь, покоящуюся на одеяле. Пожалуй, излишне интимно и неуместно, но Наруто смотрит ему в глаза и, вероятно, что-то такое читает во взгляде: его пальцы крепко стискивают ладонь Гаары, отвечая на рукопожатие.       — Зато ты очень даже ничего, — совсем по-идиотски шутит он, чтобы снять напряжение, невольно повисшее в воздухе.       И эту неизменно шкодливую улыбку Наруто он тоже узнает сразу. Именно с ней Наруто парирует все его попытки остроумно пошутить.       — Прекрати подкатывать ко мне в публичном месте.       Гаара кивает с улыбкой, признавая поражение, и отстраняется. Надо сказать, он сам это начал, и теперь подобные шутки превратились в нечто обыденное, даже перестали звучать неловко и оскорбительно.       — Тебе Сакура сообщила? – спрашивает Наруто осторожно и как будто даже виновато.       — Да, вечером, — Гаара видит, как Наруто, подняв глаза к потолку, уже просчитывает все, что нужно было провернуть, чтобы к утру оказаться в его палате. — Я остановился у Темари и Шикамару. Не переживай.       — Ты немного чокнутый, Гаара, — вздыхает Наруто.       — Меньше всего я хочу это слышать от тебя. У меня не так много друзей, ради которых я готов выбить для себя несколько дней отсутствия на рабочем месте. К тому же мне простительно. Ты соизволил посвятить меня в тайну своего здоровья лишь несколько месяцев назад.       И лучше бы Наруто сейчас не говорить вообще ничего. Гаара не уверен, что с его корявым умением формулировать подобные вещи вслух выдержит еще и что-то не менее трогательное из уст Наруто. Нет, он лучше заставит его доесть этот бэнто.       Гаара отходит к окну и, привычно сложив руки на груди, разглядывает заснеженный пейзаж за окном. На снег и все его возможные эстетические свойства ему глубоко плевать, он просто чувствует, как морозный воздух за стеклом неуловимо остужает его эмоциональную горячку. Просто даже созерцая это холодное безмолвие раннего утра, он ощущает себя куда увереннее. Похоже, слишком быстро он получил очередную смачную пощечину от судьбы, не успев отойти от предыдущей.       — Я все еще не уверен, что хотел бы, чтобы ты видел меня вот таким. Да и не только ты. Мне это кажется каким-то неправильным, — звучит подавленно голос Наруто, и Гааре откровенно хочется его встряхнуть. Нет, не голос. Наруто.       Что за уверенность в собственной исключительности и избранности? Наруто просто пытается снять с него необходимость самолично и в угрюмом одиночестве переживать это. А Гаара хотел бы от души врезать ему за все время молчания и пребывания в беззаботном неведении. Есть что-то неуловимо общее между ними, но Гаара по-прежнему не успевает понять, что это.       — Прекрати геройствовать. Это неуместно и старомодно. Тебе не шестнадцать, и ты не прешь с преувеличенным жизнелюбием и оптимизмом против Мадары Учиха или праматери всего этого несовершенного мира.       — Прекрати напоминать, что мне сорок. Тебе без пяти минут стукнет уже сорок один. Так что глубокий старик здесь ты, — ворчит Наруто.       — Через месяц, — поправляет его Гаара. – Через месяц я официально разменяю пятый десяток.       Он, даже не оглядываясь, знает, что вот сейчас Наруто возведет глаза к потолку и скорчит кислую мину.       — Ненавижу тебя, — сдается Наруто.       — И я тебя, — говорит Гаара.       И в общем-то им нечего больше сказать.

* * *

      Так выходит, что провидению обычно безразлично, как и чем ты живешь. Что ты там распланировал на годы вперед, особенно глумливо оно обходится с планами стратегического развития деревни, но это, так сказать, наболевшее. И еще, похоже, оно за что-то сильно невзлюбило лично Гаару. Честно. А как еще объяснить этот широкий жест судьбы, когда и без того изнуренный целым днем, проведенным на ногах, с адской головной болью он едва садится на татами и готовится отужинать, и тут вдруг появляется Шикамару с проклятой новостью? Наруто стало хуже. Он вновь теряет сознание и с трудом вспоминает, что было несколько часов назад.       И снова пропадает аппетит и всякое желание прилечь хоть ненадолго.       В госпитале, куда он отправляется сразу же вместе с Шикамару, Наруто осторожно и слабо касается пальцами его руки, сжимающей поручень койки. Гаара растягивает губы в улыбке, но радости не чувствует совершенно. Наверняка это отразилось в его глазах, потому что Наруто силится сжать его ладонь, но лишь беспомощно скользит шершавыми перебинтованными пальцами вдоль руки. Гаара вынужден ответить на этот жест. Поддержать, тактильно сообщить, что, да, все верно, он никогда не отвернется и не оставит его спину неприкрытой. И в этом есть что-то неправильное, наверное? Шикамару отводит взгляд и неловко чешет в затылке, будто он застал нечто непредназначенное для посторонних глаз. Проклятье, он же потом маленьких семейных пересудов не оберется!       Будь все иначе, будь Наруто здоров и полон сил, он бы демонстративно смутился и позеленел, а Гаара радостно и с энтузиазмом оседлал любимого конька со своим неизменным «безусловно, мы прекрасная пара». Когда вас столько лет связывают дружба и крепкое политическое партнерство, устаешь смущаться как девица и реагировать на шутки окружающих.       Он проводит в госпитале несколько часов, заполняя бумаги и просто проводя время с людьми, сплоченными одним ударом судьбы. Вместе это переносить всегда легче.       Сай вручает ему перечень лекарственных ингредиентов, которые можно найти лишь на территории страны Ветра. И когда Гаара спрашивает, кто составлял этот перечень, Сай серьезно говорит, что ему лучше не знать. Но Гаара уже догадывается. Он видел Ямато в одном из кабинетов, когда искал уборную.       То есть они не прочь прибегнуть даже к его помощи. Все крайне плохо.       Шикамару хватает его под локоть и быстро отводит в сторону. В закутке с телефонными аппаратами Гаара лишь выразительно косится на его руку, и Шикамару поспешно убирает ладонь, извиняясь.       — Дружеская просьба, Гаара. Ты вхож в семью Наруто, тебя знают и тебя слушают. Поговори с Хинатой. Ты сейчас единственный, кто наиболее близок Наруто, и кому Хината доверяет без опаски.       Звучит так, будто «от тебя она шарахаться не будет».       Это он и сам знает. Он даже чувствует себя в ответе за эту семью. Каким-то причудливым и безусловным образом работает давнишняя дружба. Он не может бросить на произвол судьбы то, что оставил после себя Наруто, и касается это очень многого: не только его частной жизни, но и политических решений, выстроенных взаимоотношений между странами и скрытыми деревнями.       Он не знает, что случится завтра, но он точно знает, что повлиять на будущее одной конкретной семьи он в состоянии.

* * *

      Гаара ставит картонный стаканчик с кофе на столешницу и чуть сдвигает его в сторону рассеянно глядящей в окно Хинаты. Та украдкой вытирает пальцами непрошеные слезы и, суетливо обернувшись, благодарно улыбается. Гаара отвечает вялой улыбкой, садясь на стул напротив. Ощущает он себя сейчас так же дерьмово, каков на вкус здешний кофе из автомата. И благоухает он, кофе, признаться, тоже далеко не кофейными зернами высшего сорта. Впрочем, не время привередничать. Гаара бросает короткий взгляд в сторону белесого рассвета за широкими окнами кафетерия. Он не спал уже сутки или больше. И что странно, так и не может сомкнуть глаз. Сонливость отходит на второй план, когда голова идет кругом от обилия мыслей, а сердце колотится о грудную клетку с пугающей частотой и силой.       Гаара старательно глотает разведенную порошковую дрянь под названием «Эспрессо» и, поморщившись, ставит свой стаканчик на столешницу. Они одни в кафетерии. Только равнодушные автоматы гудят и светятся в полумраке.       — Значит, — тихо начинает он, и собственный голос кажется неуместно требовательным, — Боруто и Химавари нет в деревне?       Профессиональная деформация. Он забывает вовремя отключить режим «казекаге» и перестроиться. Современный бич подавляющего большинства чиновников на руководящих должностях и политиков. Мягче, Гаара, мягче! Ты не говорливый и беззаботный молодняк гоняешь по кабинетам или устраиваешь разнос на очередной планерке. Спокойнее. Проклятье, как же он устал.       Хината не оборачивается. К кофе она так и не притронулась.       — Осуждаешь?       Едва ли. У него на это нет, во-первых, сил, во-вторых, морального права. Чужая семья – чужой монастырь. Он, скорее, как отец уже взрослого ребенка, просто не понимает, но, нет, не осуждает.       — Нет.       Хината оглядывается, и ее глаза выразительно блестят в полумраке.       — Ты всегда был понимающим. Ты им и остаешься.       Что-то неуловимо царапает в груди. Стремительно проносится, едва полоснув острыми коготками. Старая добрая неловкость в общении с красивыми женщинами. Когда ему вдруг делают комплимент, и, чувствуя себя польщенным, Гаара нахрен теряет всю свою мужественность и превосходную невозмутимость. Всего мгновение… Образ холодного, гордого и самодостаточного мужчины разваливается, как песчаная броня под натиском воды. Ладно, да, он всегда был до неловкого ужасен в общении с прекрасным полом. Но речь не об этом.       — Дело не в понимании. Ты же знаешь, кем я был. Не в моем положении кого-либо и за что-либо осуждать.       И опять что-то неправильное звучит в его словах. По-своему уродливое и боязливое. Нет, он никогда не освоит тактику обычного светского разговора, не говоря уже о флирте. Канкуро, когда у него вдруг случалось сволочное настроение, так и говорил: у созревающего нормального парня, в пятнадцать лет ставшего казекаге, все ниже пояса и выше колен напрочь атрофируется. «Нельзя подростков сажать на руководящие посты», — заявлял он и решал, что надо бы выпить. Мол, Гаара особенно невыносим. И ублажить его некому.       Проклятье! Он даже не рассматривает Хинату с этой точки зрения: мужская солидарность, проверенная временем дружба и прочая чехарда нюансов такого общения. Однако это удушающее чувство неотвратимости в момент беседы с женщиной, вне иерархии и формальностей, его настигает даже здесь и сейчас.       — Не важно, кем ты был. Важно, кто ты сейчас, — тихо говорит Хината, снова глядя в окно.       Самое время поговорить о нем. Конечно. Если это не закончится, он трусливо сбежит под каким-нибудь ублюдским предлогом и еще долго будет поносить себя за малодушие.       — О себе я знаю достаточно, — и вовсе он это не нарочно! – Прости, это, должно быть, грубо прозвучало. Я пытаюсь подобрать слова, но уже готов признать, что абсолютно бездарен в этом.       Хината улыбается. Гаара видит, как осторожно приподнимаются уголки ее губ, вычерчивая едва заметные ямочки на щеках.       — Ты устал, я понимаю. И ты тоже переживаешь.       В самом деле? Он пришел сюда поддержать ее в меру своих никчемных способностей. А выходит, сейчас она успокаивает и поддерживает его. Не женщина, а бездна терпения и всепрощения.       Гаара вздыхает и устало, накрыв ладонью, трет глаза. Не слезятся, конечно, но моргать он по собственным ощущениям стал куда медленнее. Только сердце как билось суматошно, так и бьется. А он еще и кофе хлещет. Ну и дерьмо же, о духи!       Скривившись от запаха и не сделав глоток, Гаара вновь опускает стаканчик на стол.       — Он ведь тогда еще дурацкую тренировку с Саем затеял. Ему же нельзя. А я не стала настаивать. Понадеялась, что у него ума хватит контролировать расход чакры. Дура.       Хината порывисто вздыхает и, уронив голову, накрывает ладонью рот. А вот это как ножом по сердцу. Нет, он давно уже не тот Гаара, которым был. Немыслимым грузом внезапно наваливаются на плечи воспоминания, страхи, ожидания и одно колоссальное осознание. Или нет, просто жуткая мысль: а что, если это конец? Он ведь думал об этом раньше, допускал вероятность. Украдкой молился, чтобы все было не так. Просил богов быть милостивыми. Наруто осветил ему путь, и, даже погрузись весь мир во тьму, Гаара уже не потеряет дороги. Но мир потеряет символ эпохи, героя войны, ярого адепта в культе развития и мирного существования. А просто Гаара потеряет просто лучшего друга. И, боги, он действительно не знает, что хуже.       Он делает глубокий вздох и судорожно отводит взгляд. Нужно проморгаться и держать себя в руках. Он сюда не слезы лить примчался. Стиснул зубы и повел себя как мужчина. Давай, вперед!       Он поднимается со стула и, обойдя стол, присаживается на корточки рядом с Хинатой. Полы камзола с глухим звуком опускаются на безупречно чистые кафельные плиты. Ее рука, лежащая на колене и сжатая в кулак, кажется ледяной, когда Гаара накрывает ее своей ладонью. Он все еще борется с неловкостью. Нечасто ему так отчаянно и смело приходится оказывать моральную поддержку. Возможно, впервые. Так, хорошо, с этим он справился. Теперь самое сложное: слова. Ему, проклятье, надо подобрать верные слова!       — Не надо, — он как будто и не просит – умоляет. В самом деле, он жалок, как и его голос. – Мы не должны его оплакивать раньше времени.       Болванище! «Раньше времени»? Гребаный ты, мать твою, «оптимист», Гаара! Можно уже скатиться к уровню совершенного дегенерата и трагично поведать, что жизнь на этом не заканчивается, им просто надо перетерпеть и ступить на новый путь, да, без Наруто, но с его наследием и по его заветам. Дерьмо! Как бы он хотел родиться и воспитаться другим человеком: не таким вечно неумелым и неуклюжим в общении. Он научился толкать вдохновляющие речи на массовых мероприятиях, вселять надежды в простых граждан и запугивать неугодных. Он мастерски освоил искусство манипуляции. Но, оставаясь один на один со своими проблемами, страхами и неизбежными неурядицами, он зачастую оказывался совершенно беспомощным. «Владеть собой» еще не значит «не чувствовать ничего». И он мог бы в сотый раз извиниться и сказать, что чудовищно неловок в обыкновенном общении. Но понять в сотый же раз это мог только Наруто.       — Я бы эгоистично хотел верить, что он продолжит жить… ради нас всех.       И, нет, ему совсем не стыдно в очередной раз взваливать на плечи Наруто столько ответственности.       Хината поднимает на него заплаканные глаза и смотрит долго, изучающе. А потом вдруг слабо улыбается и говорит:       — Да, ты прав, он должен жить ради нас всех.       И Гааре по-прежнему не стыдно.

* * *

      Он помогает Темари убрать со стола и охотно участвует в простых бытовых радостях, вроде мытья посуды. Он насухо вытирает тарелку полотенцем и опускает в подставку, берет стакан. Иногда это невероятно отвлекает и помогает сосредоточиться на важном, просчитать ходы и действия, понять мотивы. Это некий рутинный транс, и он по-своему эффективен. А бытовой работой по дому Гаара никогда не брезговал, ему это даже нравилось, особенно когда случалось не так часто. Желательно редко. И желательно, когда у Гаары бывало подходящее настроение. Обычно для всего этого он слишком занят на работе.       А сейчас ему просто нужна компания и повод занять свои руки и мысли чем-то, не связанным с Наруто от слова «совсем». Он сгорает от стыда, когда вспоминает, как пытался утешить Хинату и как потом объяснялся с Шикамару, уже даже не пробуя оправдаться: он просто ужасен, когда дело доходит до вот таких редких жизненных моментов. У него все одинаково плохо и со свадебными поздравлениями с их неуемной радостью, и со словами утешения с их смиренной минорностью, при этом он совершенно точно чувствует очень многое и очень разное, не всегда однозначное и понятное. Но как это верно выразить и преподнести? Ниндзя не учат демонстрации чувств, их учат эти чувства подавлять. Потому и выливаются эти его попытки выразить свою человечность в нечто несуразное и абстрактное, как детские рисунки под натиском сильных переживаний.       — Непривычно видеть тебя настолько домашним, — говорит Темари, передавая ему очередную тарелку. — Иногда я забываю, что ты тот самый жуткий маленький братик и уже столько лет достойный казекаге. Не понимаю, куда смотрят женщины.       — Очевидно, в сторону более простых и удобных вариантов. И не в чем их винить.       Темари никогда не настаивает и не пытается поговорить об этом откровенно, но…       Опять женщины! Всегда женщины! Подавляющее большинство возомнивших себя его близкими с завидной убежденностью считают, что имеют право интересоваться подробностями его личной жизни и искать подводные камни в неподдельном желании усыновить ребенка, нести ответственность за будущее деревни и своей семьи.       «Когда ты женишься, Гаара?»       «Мужчине нужна женщина. Это нормально!»       «Я просто беспокоюсь за тебя!»       Конечно, они все и всегда удобно защищаются от его усталого вздоха и раздраженного взгляда только этой универсальной фразой. Они все, безусловно, обеспокоены, как же он, бедняга, проживет без женщины в своей постели. Отлично до сих пор справлялся, справится и теперь.       — Я знаю этот взгляд, — вдруг строго говорит Темари и упирает руки в боки. Только капли воды стекают вдоль резиновой поверхности перчаток. – Ты опять недоволен, что я заговорила о женщине.       Давай, Темари, дожми меня этим «я просто беспокоюсь за тебя»!       — Не мне учить тебя жизни, — вдруг произносит она и смахивает прядь волос с лица. – Ты уже большой мальчик, дожил до четвертого десятка, пусть и не без моей помощи, конечно. И я люблю тебя таким, какой ты есть. Даже если завтра ты огорошишь меня желанием узаконить свои отношения с Наруто.       В смысле? Какого хрена тут вообще…       — Прости, — поспешно извиняется она, хотя мысль все еще полноценно не сформировалась в голове Гаары. – Не время сейчас говорить об этом. Просто я вижу, как ты переживаешь, и…       — Я не гей, — говорит Гаара, и вряд ли доверяет своему голосу. Да что за дичь, милостивые боги?       — Да. Да, конечно. Извини, — суетливо, даже неловко говорит Темари и быстро возвращается к недомытой посуде.       Теперь он чувствует себя совершенным посмешищем. И не потому, что вдруг усомнились в его ориентации. Ориентация – это просто ориентация, она не имеет никакого отношения к проявлению рядовых человеческих качеств. Плевать, будь он натуралом, бисексуалом или геем, это природа, а с природой Гаара спорить не привык. Но, скорее всего, по ряду жизненных причин та же самая природа исключила его из цепочки воспроизведения. Он не стремится, она не настаивает. Ну и ладно.       — Я чувствую себя глупо, — признается Гаара.       — Это я виновата. Прости, твоя старшая сестра бывает иногда совершенной дурой. Наверное, мне очень нужно было это услышать, чтобы просто понять тебя, — говорит Темари и раздраженно роняет губку в раковину с мыльной водой.       Гаара улыбается. Он опускает полотенце на столешницу, одну руку кладет на талию Темари, склоняется к ней и целует в щеку. Он видит, как Темари изумленно таращится в раковину, но на ее губах уже играет легкая улыбка, а в уголках глаз собираются задорные морщинки.       — Моя важная старшая сестра всегда будет беспокоиться обо мне, — с улыбкой говорит Гаара и отстраняется.       Темари небрежно отмахивается и гордо выпрямляется.       — Иди лучше и составь компанию Шикамару. Вам обоим это полезно. Сыграете в сёги, поплачетесь друг другу в жилетку о нелегкой доле дружбы с хокаге. И все такое прочее.       Смущена. Совершенно смущена.       — Я уже завтра уезжаю в Суну, Темари. Лучше подумай, когда мы снова увидимся.       — Тогда молча вытирай тарелки и не болтай под руку, трепач, — как всегда строго замечает она и вручает ему чистую чашку.       Этой ночью Гаара спит практически безмятежно, только под утро он просыпается, вздрагивая от собственного мычания. Шинки ворочается на футоне неподалеку и просто накрывается одеялом с головой.       Во сне они с Наруто оказались на хлипком дереве над обрывом в пропасть, рука Наруто выскользнула из его пальцев. И он просто не смог его удержать.

* * *

      После короткого разговора с Сакурой рука сама тянется к бутылке. Теплящийся на задворках сознания здравый смысл настойчиво, но слишком тихо подсказывает, что алкоголь – это не выход, это кривая и скользкая дорожка. Гаара привык о себе думать, что он выше и сильнее подобных соблазнов. Однако… вот оно как обернулось. Стресс, тревога и постоянное нервное напряжение загоняют в угол даже самого распоследнего пофигиста. А он не слишком часто сталкивался с тем, что одно жизненное обстоятельство способно медленно цедить из него все силы, нашептывать самые худшие варианты развития событий и давить глупым чувством вины, будто он в самом деле как-то тотально провинился, и судьба его жестоко наказывает.       Разве Наруто должен страдать, будучи прикованным к больничной койке?       Теперь уже не страдает. Искусственная кома – это даже гуманно, наверное. Однако, как ни назови, это все равно медленная смерть, если только не случится чудо, за которым так отчаянно гоняются Саске и Какаши. И неизвестно, успеют ли найти или хоть что-то разузнать.       Гаара смотрит на настенные часы. Наруто погрузили в кому в 19:15, почти три часа назад. Жест отчаяния, вынужденная крайняя мера, чтобы потянуть время, выиграть его для Саске. Сакура сказала, что делает все возможное, но надежды мало. Пятая хокаге тоже в госпитале, они пытаются что-то обмозговать и найти очередное решение, да только все теперь зависит от бывшего международного преступника и теперь их общего друга. Жизнь богата на странные сюрпризы.       Какого хрена он запретил вести расследование в деле о технике воскрешения, которой владела бабушка Чие? Просто раньше он искренне считал, что мертвое должно оставаться мертвым, даже когда смерть коснулась его самого. Он был, безусловно, благодарен, и жизнь ворчливой старухи, отданная за жизнь сопливого мальчишки-казекаге, наверное, ценна невероятно. Он бы сам, не раздумывая, отдал жизнь за своего ребенка, но это его ребенок. А кто такой был Гаара для той, что когда-то без колебаний обрекла его на дерьмовую жизнь джинчуурики? И вот тут он снова упирается в светлый лик своего лучшего друга. Наруто вытащил бы его с того света, даже если бы Гаара отчаянно сопротивлялся, пытался размозжить ему череп или искренне ненавидел. Наруто бы сделал все ради его спасения. А что сейчас делает Гаара? А Гаара уже не тот шестнадцатилетний пацан, что мог бы позволить себе некоторые рисковые шаги и авантюры, что потратил бы безумные ресурсы на поиски возможного лечения. Сейчас на нем ответственность за деревню, своих людей, мирное будущее и, что важнее, за будущее своего ребенка. И он даже хотел бы с тем же подростковым максимализмом назвать себя лицемером и трусом, но ему уже далеко не шестнадцать и даже не двадцать: он не может судить себя так предвзято. Да и Наруто не понял бы. Это у Гаары он выучился сохранять терпение и просчитывать ходы или, даже не сговариваясь, успешно отбиваться от устных нападок чиновников на очередном Собрании.       В общем, то, что сейчас Гаара всерьез раздумывает о технике воскрешения уже достаточно яркий признак кризиса. Не то убеждений, не то морального состояния. Он бы, правда, согласился пожертвовать чьей-либо жизнью в обмен на жизнь Наруто? И да, он бы даже не колебался. И не только потому, что Наруто ему дорог. От Наруто слишком многое зависит, он слишком мощная фигура, чтобы Гаара с легкостью от нее отказывался. В конце концов, Наруто всегда знал, что Гаара сторонник радикальных мер, когда договориться уже не получается. Он бы, пожалуй, осудил, но не удивился.       От запаха виски мутит, когда он подносит очередной полный на четверть бокал к губам. Резко опрокидывает в себя и коротко морщится. Да уж, пить он так и не научился. Но слабое опьянение уже согревает пустой желудок и дарит небывалую легкость мыслям. Все дерьмово, конечно, но жизнь на этом не заканчивается.       Взгляд невольно ложится на фотографию с инаугурации Наруто. Гаара тогда был в холодном бешенстве, искренне не понимая, почему Наруто где-то шляется, за него отдувается Конохамару, а Какаши и Шикамару спокойны и равнодушны к этой ситуации настолько, что в голове не укладывается. Фотографировались они уже на следующий день. Наруто дурашливо вертел на голове шляпу хокаге, надеясь вызвать хоть тень улыбки на непроницаемом лице раздраженного Гаары. Он тогда в самом деле мечтал отобрать у него шляпу и накидку и вернуть Какаши со словами: «Этого мальчишку к управлению деревней не допускать, пока я жив». Наруто всегда неплохо его читал, а потому снял шляпу и наконец рассказал, почему провалялся весь вчерашний день дома, оклемавшись только к вечеру. Гаара повеселел, и Наруто немного, скорее даже для вида, оскорбился. Потом рассмеялся сам и деловито притянул Гаару к себе, положив руку на плечо. Руку он убрал, но отстраняться, по всей видимости, и не думал. Так и запечатлел их фотограф.       Сердце вдруг болезненно сжимается, а в груди невообразимо колет. Гаара протягивает руку, касаясь пальцами гладкой деревянной рамки, тянет на себя и роняет фотографию на столешницу. Лучше тебе не знать, какой размазней я иногда бываю, Наруто.       В дверь кабинета уверенно стучат, когда Гаара допивает остатки виски в бокале и собирается налить еще. Так настойчиво и отрывисто стучит только один человек в его доме.       — Входи, Шинки.       Стоит ли убрать бутылку виски со стола? А какой смысл? Шинки не ребенок, и запах алкоголя узнает сразу же. Да и чего тут скрывать уже, право слово, его состояние говорит само за себя.       Дверь открывается.       — Отец, нужна твоя подпись на документах о допуске к совместным учениям. Уверен, это подождало бы до утра, но… — Шинки отрывает глаза от бумаг и натыкается взглядом на бутылку, пустой стакан и, наконец, Гаару, — я хотел бы закончить с этим сегодня.       Ах да, ежегодные учения с новичками из деревень Листа и Тумана. Он не прогадал, когда несколько лет назад доверил организацию и контроль подобных мероприятий Шинки. Тот, бывало, и перебарщивал в дисциплине и следовании инструкциям, но показывал себя исключительно хорошим организатором и ответственным лидером. О нем теперь более охотно болтают старейшины и отзываются довольно высоко на собраниях во время обсуждения организационных моментов.       — Конечно, подписи поставить я еще в состоянии, — вяло усмехается он, хотя нихрена смешного в этом не видит.       Шинки протягивает ему бумаги и выразительно косится в сторону бутылки.       — Есть повод?       — Нет, — просто отвечает Гаара и опускает листы допуска на столешницу.       — Это как-то связано с ним?       Гаара поднимает взгляд, и Шинки кивает в сторону опрокинутой совместной фотографии с Наруто. Удивительно проницательный юноша. Впрочем, Гаара не был бы его отцом, если бы не знал, на что действительно способен Шинки. Он криво улыбается и говорит:       — Это личное.       О боги, почему так двусмысленно звучат эти банальные слова? Впрочем, ему откровенно лень даже думать, как их перефразировать. Вполне сойдет. Шинки не маленький и, скорее всего, предпочтет избежать подобного разговора.       — Разумеется, личное. Ты рванул на ночном поезде в Коноху, несколько раз посетил там местный госпиталь, ты плохо спишь, плохо ешь и постоянно поглядываешь на телефон. Это что-то глубоко личное, отец. И ты, вероятно, не справляешься.       Слова Шинки едки и требовательны. Он как будто обижен, и Гаара не понимает почему. Обычная ревность? Едва ли, он не в том возрасте, чтобы, не отдавая отчета в своих действиях, эгоистично ревновать отца к его лучшему другу.       — Шинки… — устало вздыхает Гаара, пытаясь выиграть время, чтобы подобрать слова.       — Отец, — резче говорит Шинки, — я редко тебя прерываю, еще реже прекословлю. Но сейчас я прекрасно вижу, что ты справляешься из рук вон плохо. Может, пришло время просто поговорить?       Разговор? Ну разумеется, Шинки, твой отец просто эксперт в области разговоров по душам, он на них собачью упряжку съел, не иначе. Гаара устало накрывает ладонью лоб и запускает пальцы в безупречно уложенные волосы. Серьезно? Просто поговорить? Нихрена это не просто, Шинки. Если бы ты только знал, как иногда невыносимо сложно перестраиваться и пытаться говорить откровенно.       — Знаешь, что я думаю? – вдруг говорит Шинки и вновь кивает на лежащую фотографию. – У вас с ним один, но уж очень жирный недостаток. Вы оба абсолютно уверены, что если не вы, то уже никто. Никто не поймет, не справится, не проявит себя лучше и ответственнее. Для реформаторов это хорошо и даже, наверное, невероятно круто. Но время изменилось, отец. Не стоит полагаться только на себя, иначе проиграешь. В твоем случае, прости меня, уже – не вытянешь.       Гаара смотрит на бутылку, на пустой стакан, на дне которого переливается жидким янтарем тонкая пленочка виски. Да уж, едва ли это можно назвать безупречной выдержкой.       — Как казекаге я не имею права говорить об этом.       — Да перестань. Как казекаге ты уже все сказал более чем, когда отправился к Седьмому среди ночи в больницу. Не то чтобы я не догадывался, просто Боруто был более прямолинеен в выражении своих чувств. Ты же помнишь, что мы переписываемся?       Молодое поколение уже совсем забывает, что такое политическая тайна. Чем принято и чем не принято делиться на постах каге. Нынешнее подрастающее поколение этому не обучено совершенно, они все еще умилительно и слепо верят в абсолютную любовь и такую же дружбу.       — Боруто, конечно, тот еще придурок, но мы дружим, и я тебя, наверное, понимаю.       Гаара как ни пытается, не может сдержать смешка. Преемственность поколений – сильная и непреодолимая штука. Кое-что совершенно неосознанно Гаара передал Шинки, и тут поздно пенять на отражение, когда физиономией не вышел.       Гаара достает второй бокал из нижнего шкафчика и совсем немного льет в него виски.       — Ты слышал о джинчуурики?       Он подталкивает бокал в сторону Шинки.       — Мне еще девятнадцать, отец, — скорее из вежливости напоминает Шинки.       — Не лги мне, что даже не пробовал, — безапелляционно заявляет Гаара, но тоже скорее из вежливости, и кивает в сторону бокала.       Шинки уверенно поднимает бокал и шагает в сторону небольшого диванчика у двери. Деловито усаживается, умостив руку с зажатым в пальцах бокалом на кожаном подлокотнике.       — Джинчуурики, — говорит он, — это те, кем вы оба с Седьмым были когда-то?       — Верно, — кивает Гаара и подливает в собственный бокал. – Тогда все было несколько сложнее, чем сейчас.

* * *

      Один день сменяет другой, одна неделя сменяет другую. Ощущение такое, будто и не живешь вовсе, а отсчитываешь время до столкновения с чем-то неотвратимым и разрушительным исключительно в твоем маленьком уютном мирке. Но жизнь вообще плевать хотела на эту твою зону комфорта. Начинаешь мириться, жить в этих рамках, куда тебя загнали обстоятельства. В этом смысле здорово помогает рутина. Работа, уровень ответственности на которой не позволяет просто схватиться за голову и жалеть себя.       Преддверие Нового года превращается в калейдоскоп суматошливых встреч, мероприятий, ежегодной записи видеопоздравлений и дачи веселых интервью, формат и уровень организации которых Гаара искренне ненавидит. Но людям нравится, люди чувствуют себя раскованнее и счастливее, когда их лидер тоже иногда, очень редко, не прочь подурачиться и сам.       Гаара. Дурачиться. Не любит.       Есть… Или был? О боги, как же это все обрыдло, кто бы знал! Есть-был у него один замечательный солнечный друг, который завсегда рад прикинуться беззаботным придурком и втянуть самого Гаару, против его воли, прошу отметить, в это беззаботное дурачество. Так что больше праздничных интервью на местных каналах Гаара ненавидел только их совместные предновогодние интервью с Наруто, которые, как правило, превращались в жуткий фарс с элементами фансервиса. Из-за Наруто, будь он не ладен… Чтоб ты выкарабкался, идиот. Пожалуйста.       Обычный их диалог перед подобным интервью развивался всегда по одному сценарию:       — Не хмурься, Гаара. Всего раз в год просто расслабься и побудь…       — Я расслаблен.       Наруто с сомнением на него смотрит, а потом вздыхает.       — А ты ведь даже не шутишь. Да уж, знаешь, когда я говорил, что друзья делятся на две категории — те, с которыми можно славно оторваться, и те, которые всегда прикроют твою спину, — мне было семнадцать или восемнадцать. И я тогда еще не понимал, что через добрые лет пятнадцать мне придется тормошить тебя, чтобы раз за все двенадцать месяцев вытряхнуть из образа холодного, пощадите боги, Песчаного Принца в окружении толпы поклонниц.       И долго-долго ворчит: как же так случилось, что ему, Наруто Узумаки – самому главному балбесу на политической арене, приходится доносить необходимость подобных съемок до «главного позера с его пиар-бригадой». Ну что поделаешь? Дань времени, он вынужден подстраиваться под романтический образ юного и амбициозного главнокомандующего объединенной армией шиноби. Красивый образ их мирного настоящего.       В этом году интервью с хокаге не будет, по официальной версии, из-за большой загруженности лидеров двух деревень. Однако критическое состояние хокаге долго скрывать не выйдет. Слухи уже просачиваются за стены госпиталя, как говорит Шикамару.       Гаара звонит последний раз Хинате уже после Нового года, напарывается на сдержанные слезы и вежливое, но отстраненное общение. Он ее не винит. Он винит себя, что в который раз просто теряет почву под ногами, и язык отнимается. Наруто бы нашел, что и как сказать. Он вообще удивительным образом способен достучаться даже до самого гнилого по своей сути существа, что уж говорить о словах утешения и поддержки? Да, они по причине своей загруженности общались не так часто, как хотелось бы, виделись еще реже. Но сейчас… Наруто ему не хватает. И он, наверное, просто заставляет себя смириться с мыслью, что чудес в их жизни не бывает. Не сейчас. Время чудес закончилось, когда они искали пропавших и хоронили погибших после войны.       Гаара наливает соевое молоко в стакан, ставит упаковку обратно на полку и закрывает холодильник, приваливаясь к нему спиной. Он пьет молоко и отстраненно наблюдает, как ловко нарезает овощи Ёсимура-сан.       — Не налегайте на молоко. Ужин скоро будет готов, — говорит она в своей неизменно терпеливой и назидательной манере.       Гаара улыбается. А ведь когда он нанимал ее на работу, общение их было формальным настолько, насколько сам Гаара до мозга костей был формальным на посту. Он тогда представил ей Шинки, сопроводил в личный кабинет и дал обстоятельные инструкции, мол, никто не ждет от нее сюсюканий и неуместной ласки, ребенок должен быть сыт и опрятен. Его обучение и воспитание – работа Гаары и академии. Но годы шли, и его вынужденная домработница вдруг стала близким человеком для Шинки. Да и для него самого. В конце концов, подступиться к нему, никогда не знавшему материнской любви, оказалось до смешного просто. Немного тепла да заботы, и Гаара перестает скрываться за маской отстраненности и холодности.       — Благодарю, я не голоден, — говорит Гаара тоном, не терпящим возражений.       Он не настроен препираться.       — Вы не на работе, Гаара-сама. Я вам уже говорила: свой покровительственный тон вы должны оставлять там. Сейчас вы дома.       Серьезно? Теперь его еще и отчитывать будут? Что же, хорошо. Он приложит все усилия и будет послушным сорокалетним мальчиком.       — Прошу прощения, Ёсимура-сан. Я несколько устал.       — Тут вы правы. Выглядите вы не просто уставшим. Истощенным.       Она делает паузу, чтобы опустить овощи в кипящую воду, и с укором поглядывает на Гаару. А Гааре просто хочется закончить с этими проявлениями жалости и удалиться спать, хотя бы на пару часов. Потом ему надо будет просмотреть несколько нормативных актов… и открыть, пожалуй, новогодние подарки, в противном случае его просто не поймут. А Канкуро всю кровь свернет, высекая особенно резкие словечки, чтобы подчеркнуть, насколько бесчувственный младший братишка ему достался. Единственный подарок, который он открыл в новогоднюю ночь, был от Шинки. Проклятье, он в самом деле слишком зациклился на своей дружеской драме и невольно стал забывать о близких, которые вообще-то тоже беспокоятся за него.       — Как там ваш друг? Известий не было? – проницательно спрашивает Ёсимура-сан.       С ней удобно и легко. Она никогда не пытается копнуть глубже, чем Гаара может позволить себе поделиться. Просто у него есть некий безымянный друг, который сейчас находится на больничной койке в искусственной коме. И вот вывести этого друга из той самой комы без летального исхода уже не выйдет.       Гаара касается затылком холодной дверцы, прикрывает глаза и качает головой.       — Я теперь боюсь любого известия. И ненавижу собственный телефон.       И в этих словах слишком много несвойственной ему откровенности. Ему неловко. За прозвучавшие слова, за то, что он по сути не настолько хорош в самообладании, за то, что заставляет близких переживать из-за единственной проблемы, с которой должен справиться сам. Справиться с собой. А он не может.       — Вы тоже не всесильны, мой мальчик. Каждый из нас рано или поздно получает удар, от которого тяжело или невозможно оправиться. Но вы не одиноки, помните это.       Гаара прощает ей это снисходительное и фамильярное обращение. Только слабо улыбается и спрашивает:       — А что у нас на ужин?

* * *

      — Господин казекаге, звонок из Конохи. Просили перевести на вашу персональную линию, — суетливо докладывает младший помощник первого секретаря, когда Гаара передает пакет документов руководителю юридической службы.       Вот оно! Сейчас все решится. Гаара коротко прощается с Баки, вышедшим из зала заседаний в компании с другими старейшинами. Он спиной ощущает его обеспокоенный взгляд, когда, кивнув помощнику, торопливо направляется в сторону своего кабинета. Но эти расшаркивания подождут ровно до того момента, как Гаара услышит все и немного придет в себя в зависимости от известий, конечно. В любом случае какое-то время ему потребуется.       — Что-нибудь сообщили?       — Нет, — виновато говорит младший помощник. – Простите, я не спрашивал о причине срочного звонка.       Сердце начинает судорожно колотиться. Срочный звонок. Ничего хорошего от этих срочных звонков никогда ждать не приходится. Так сообщают о проваленной операции, о вопиющих нарушениях дисциплины и превышении должностных полномочий, так сообщают об экстренной ситуации, требующей вмешательства казекаге. И именно так в нынешнее время формально извещают о смерти родственников или близких людей, если некому эту информацию донести лично и по возможности утешить. Гаару утешать вовсе необязательно, он знает, насколько в действительности владеет собой и насколько достойно готов принять любой исход. Ему эгоистично нужно наконец поставить в этом деле точку и перестать мучиться. Только и всего.       — Не имеет значения, — успокаивает помощника Гаара.       В конце концов, парень явно старается в меру своих возможностей. Молодежь надо поддерживать: мало кто поддерживал Гаару, когда он в пятнадцать с расширенными от удивления глазами уселся за кипы накладных, рапортов, обращений, описей и прочих официальных документов. Но справляться с бумагами в том возрасте было куда проще, чем тягаться в словесных баталиях с членами Совета Старейшин. Жизненного опыта и политической самодостаточности тогда еще остро недоставало.       Помощник открывает перед ним дверь в кабинет и делает жест дежурным дальше по коридору вернуться на пост.       Дверь за ним тактично закрывается. Гаара осторожно подходит к рабочему столу, глядя на равнодушно горящую зеленую лампочку на панели телефона.       Ну и кто взял на себя труд сообщить печальное известие? Сакура? Пятая? Может, Шикамару? Почему он вообще рассуждает об этом так отстраненно? Просто он до смерти устал, ему нужно со всеми формальностями покончить и решить, что делать с этим разваливающимся миром без связующей мощи Седьмого хокаге. О том, как он сам будет обходиться без лучшего друга, он вспомнит потом, дома, желательно в одиночестве.       Гаара садится в кресло, порывисто вздыхает и тянет руку к телефонной трубке. Давай. Ты слишком долго пробыл в этом удушливом ожидании неизбежного. Просто сними трубку и прими то, что должен услышать. От тебя слишком многое зависит. Теперь еще в несколько раз больше, но тебе не привыкать. Вытянешь. У тебя есть, на кого положиться.       Он резко снимает трубку и нажимает кнопку принятия вызова.       — Пятый казекаге Гаара. Слушаю.       Раз, два, три, че…       — Привет, старик! И заканчивай с формальностями, это персональная линия.       Гаара роняет голову, сжимает пальцы свободной руки в кулак и силится глубоко вздохнуть через рот. Не этого он ожидал, не к этому готовился. В носу начинает совсем по-детски щипать, и Гаара порывисто вздыхает, поднимает голову, касаясь затылком спинки кресла. Не скатиться бы до уровня подростковой драмы, вам по сорок, и вы не двенадцатилетние сосунки с эгоцентричным взглядом на все происходящее вокруг.       — Эй, Гаара, не молчи.       Гаара не сдерживает нервного смешка, пожалуй, излишне откровенного.       — Проклятье, ты же там не плачешь, старик?       — Ерунды не говори, — резко отвечает он и накрывает пальцами переносицу. Нет, глаза он открывать не собирается. Ему вполне комфортно и так.       — Слава богам. Я уже думал, что-то случилось. В общем, как закончишь утирать слезы счастья и все такое прочее, я бы хотел тебя видеть, знаешь? Саске передает тебе привет и извиняется: это по его просьбе тебе не звонили, ждали, пока я приду в себя и смогу уверенно держать телефон.       В трубке раздается шипение, невнятный шорох и стук. И раздраженный голос Саске где-то на заднем плане строго вещает:       — Даже не вмешивай меня в это, придурок. Ты сам настоял.       А ведь им всем уже несколько за сорок. Они давно вышли из возраста мальчишек.       Гаара, наверное, весьма плохо сейчас оценивает ситуацию. Он не слишком трезв от нахлынувших эмоций и выброса гормонов в кровь. Но он точно несколько разъярен.       — Клянусь, я приеду и лично убью тебя, Наруто Узумаки.       — Будь со мной нежен, — в отвратительно флиртующей манере произносит Наруто.       — Да пошел ты, — он хотел бы бросить трубку и к демонам разорвать соединение, но он – Гаара с невероятным запасом терпения. – Я приеду.       Он кладет трубку и несколько минут сидит в абсолютной тишине, аж в ушах звенит, прежде чем снова снять трубку и начать совершать звонки подчиненным.