Это легко

      Телефонный звонок врезается в безмятежный сон. И трезвонит, трезвонит, трезвонит. Отвратительно. Мерзко. До зубного скрежета. Да сколько же можно, о боги?       Гаара вяло тянет руку из-под подушки и нащупывает выключатель настольной лампы. Яркий оранжевый свет ослепляет даже сквозь опущенные веки. Гаара лениво приоткрывает глаза, щурится, утыкается лицом в мягкую подушку и мысленно, в довольно откровенной форме посылает технологический прогресс к истокам его зарождения. Вот там, пожалуй, ему самое место. Неужели эта трель всегда была настолько отвратной?       Он поднимает голову и старательно трет ладонью глаза.       На панели горит зеленая лампочка. Значит, звонок поступает на его персональную линию. Не рабочий. Следовательно, никаких экстренных ситуаций. В деревне все спокойно, на постах, должно быть, тоже. Его беспокоит кто-то из своих.       Шинки должен был вернуться с миссии еще вчера. Конечно, возможны задержки, перестановки. Чрезвычайные ситуации… Не может же быть, что…       Гаара стремительно хватает трубку и подносит к уху.       — Казекаге. Слушаю.       На том конце провода некоторое время стоит настолько жуткая тишина, что Гаара стискивает зубы и силится заставить собственное сердце не колотиться так отчаянно.       — Гаара? – раздается недоуменно-ироничный голос Наруто.       Твою ж мать! Чокнутый отец. Гаара роняет руку с зажатой до побелевших костяшек в пальцах трубкой на матрас и опускает голову. Длинная, прямая челка спадает на глаза. Он, вообще, в себе? Что за приступ внезапной паники? Это первый признак кризиса среднего возраста? Воистину старый дурак.       — Гаара? – все еще тихо вопрошает трубка голосом Наруто.       Он вновь подносит ее к уху и суетливо отвечает:       — Да. Я. Привет.       — Доброй ночи. Прости, что разбудил.       «Доброй ночи»? Боги. Который час-то вообще? Он кидает взгляд на циферблат настенных часов. Серьезно?       — Что случилось, Наруто?       Он откидывает одеяло и садится, опустив ступни на ковер.       — Ты, главное, — деловито говорит Наруто, – расслабься. У тебя голос, будто я оторвал тебя от тесного общения с привлекательной и явно одинокой женщиной.       Значит, иронизирует? Все в порядке. Просто ему все обрыдло, он решил позвонить ему во втором часу ночи и поиронизировать. Замечательно!       — А давно ты фантазируешь обо мне в объятиях привлекательных женщин?       — Придурок.       Гаара мстительно улыбается.       — Просто следи за тем, что говоришь, мой горячо любимый друг.       — Да заткнись уже, — в голосе Наруто сквозит веселье. Похоже, его это тоже забавляет.       Гаара расслабленно тянет свободную руку и подавляет желание широко зевнуть. Кто бы мог подумать, что только после девятнадцати лет, наконец, придет в его жизнь благословенное время долгого и крепкого сна. И кто бы мог подумать, что Гааре это настолько понравится.       — Так чем обязан столь приятной неожиданности слышать твой голос?       — Представляешь, иногда я дико тоскую по твоим пресным шуткам и унылой манере делать мне замечания?       Остряк.       — Никогда бы не подумал, — равнодушно произносит Гаара. – Ты выбрал подходящее время.       Наруто молчит, и у Гаары как-то резко пропадает всякое желание язвить. Такие звонки для них редкость. И обычно действительно являются симптомом долгой и неуемной тоски по вон тому скверному типу, которого я знаю так же хорошо как себя, но вижу не так часто, как хотелось бы. И разговоры наши слишком часто сводятся к обсуждению политики, экономики и технологических новинок. В общем, иногда мне до смерти нужно услышать его голос, понять, что все отлично, и жить дальше.       — Ты как? – мягко спрашивает Гаара.       — Да так, — вздыхает Наруто. – Могло быть и лучше, откровенно говоря. Хочешь, я тебе вкратце расскажу, как я ненавижу чиновников, феодалов и весь этот их раздутый аппарат с их же криворукими и безграмотными запросами?       — Ну попробуй, удиви меня, — улыбается Гаара.       И Наруто действительно рассказывает. Хлестко, находчиво, саркастично. Так, что Гаара несколько раз не сдерживает довольный смешок. Возраст пошел Наруто на пользу. Находчивостью он всегда отличался, а вот пресловутые годы жизни добавили в его речь особый благоразумный и взвешенный цинизм. Им вдруг стало особенно легко говорить, больше не опасаясь задеть нравственные ориентиры друг друга.       — В общем, я просто переписал их запрос, внеся несколько принципиальных исправлений, и докопался до каждого предложения с просьбой пояснить, что конкретно мне требуется отразить в ответе.       — Да, а утром тебе просто прислали таблицу для заполнения, — заканчивает за него Гаара.       — Немыслимо! Как же все и везде одинаково однообразно, — фальшиво удивляется Наруто и вздыхает. – Ненавижу бюрократию.       — Зато ты стал хокаге.       Гаара ощущает вяло назревающую головную боль и массирует свободной рукой левый висок. Организм с особым изяществом мстит за прерванный сон.       — Я слышу в твоем голосе сарказм, казекаге.       — Я двадцать пять лет казекаге, Наруто, меня трудно уже чем-то удивить.       Наруто некоторое время молчит, а потом говорит:       — Ты знаешь, раньше я тебе завидовал. Теперь пытаюсь найти, чему конкретно я так завидовал и к чему рвался, кроме статуса и значимости?       — А раньше ты думал о чем-то, кроме признания?       Гаара отчасти осознает, что, наверное, все-таки перегнул палку с этим вопросом. Наруто может и обидеться.       — Раньше, Гаара, для меня Хаширама Сенджу был веселым дедом из лохматых времен, а потом в моей жизни появились учебники истории.       — Я как-то не хочу даже шутить на этот счет.       — Точно, — говорит Наруто и вздыхает особенно тяжко.       Они никогда друг другу не жаловались на трудности работы. Бывало, возмущались, жестко шутили и критиковали, но не жаловались. Это негласное табу. Есть люди, которые на них надеются, которые им доверяют и ждут от них вполне конкретных действий. И тут никакие мальчишеские фантазии о статусе и величии неуместны. Да, взрослая жизнь разительно отличается от детских ожиданий. Но и они уже давно перестали смотреть на мир широко раскрытыми восторженными глазами. Просто иногда даже недостижимые и непостижимые хокаге и казекаге зверски устают.       — Отдал бы целое состояние, чтобы хоть недельку меня банально никто не трогал, — осторожно жалуется Наруто. – Только… не вздумай сказать об этом Шикамару. Опять ворчать будет.       — Не скажу.       — Я устал.       Гаара вздыхает. Уж ему ли не знать. Но Наруто в последнее время и правда скверно выглядит. Того и гляди отключится посреди бела дня или за обедом – не растолкаешь потом.       — Ты много трудишься. Тебе стоит отдыхать подольше. И навести уже врачей, ради всего святого, так быстро утомляться – это ненормально.       Наруто молчит. В трубке слышится какое-то шуршание, короткий стук, шелест. Наверняка он рассеянно переставляет предметы на рабочем столе.       — Просто надо высыпаться, а не трепаться с одним старым занудой по ночам.       Небрежные слова слишком пропитаны теплом, и губы трогает легкая улыбка.       Наступает неловкое молчание. Оно не давит и не раздражает. Молчание в их случае бывает уютным и привычным – когда говорить не стоит и вовсе. Но молчать в телефонную трубку как-то слишком комично. Им стоит попрощаться. Но Гаара медлит. Было в этом простом и заурядном разговоре что-то неуловимо терпкое и острое, что-то оседало на языке вязкой горечью, сковывало движения, тяжело ворочало вялые мысли. Тревога несмелым, еще ненавязчивым комариным писком царапает разбуженное сознание.       Он ведь точно это чувствует. Это странное, давящее и раздражающее до кровавого зуда ощущение. Будто основы, подтачиваемые водами, грунтом и временем, с тихим, едва уловимым для слуха треском рушатся. Так было перед нападением членов Акацуки на деревню. Точно такое же чувство он ощутил в момент появления Обито на Собрании каге, правда, тогда никто еще не подозревал, кто скрывается под маской назвавшего себя легендой мира шиноби. Имя Мадары Учиха уже вселяло некоторый трепет. Такой же неловкий, предшествующий страху, выброс адреналина Гаара в полной мере ощутил, когда, придерживая умирающего Наруто, мчался через изуродованные войной, безжизненные равнины, отчаянно пытаясь добраться вовремя. Успеть. Лет семь назад его так заставили поволноваться Ооцуцуки, когда нагрянули в разгар экзамена на звание чунина, разворотили часть Конохи и свинтили в некое измерение с Наруто в руках. А потом едва не превратили в фарш самого Гаару, пробив абсолютную защиту как картонку. Шестое чувство еще никогда не давало осечек.       Саске опять что-то обнаружил? Проклятье, как же зудит под черепной коробкой, сил нет.       Гаара опускает голову на раскрытую ладонь и старательно растирает лицо. Он вздыхает и, выпрямившись, спрашивает:       — Наруто… — он все еще не уверен, стоит ли продолжать. Да к демонам! – У тебя все в порядке?       На том конце провода царит тревожная тишина.       — Наруто?       — А… да, я здесь.       Он ушел от ответа.       — Значит, все в порядке? – давит Гаара.       Тихий и слишком невеселый смешок.       — Все путем, старик, — совсем как в старые добрые времена.       Они прощаются, но, даже положив трубку, Гаара еще долго, неподвижно сидит на кровати, силясь не обращать внимания на раздражающий комариный писк. В итоге сдается и идет принимать таблетку от головной боли.

* * *

      — Нам удалось тогда добиться ремиссии. Но лекарство не давало стопроцентной гарантии на излечение. Несколько недель назад случился очередной приступ.       Гаара смотрит в широкое круглое окно, но не видит ровным счетом ничего. Его взгляд устремлен дальше, глубже, туда, где под ровным слоем пыли неуверенно копошатся болезненные воспоминания. Они путаются, наслаиваются друг на друга, уродливо сливаются в безобразное месиво бурых пятен.       Взгляд мутный от боли и крови, когда он смотрит на неряшливого мальчишку с расквашенной физиономией. Ему страшно, когда тот, несмотря на травмы и усталость, упрямо ползет к нему. Что-то говорит о сердечных ранах, о любви и дружбе. О привязанности, такой объемной и всепрощающей, которая не оставляет места ненависти и страху.       Картинка смазывается. Калейдоскоп красок меняется, формирует новый узор. Тот же мальчишка, но старше, придерживает его за плечо, смотрит бесконечно устало и щемяще радостно. Он только что вытащил его с того света.       Ослепительная вспышка. Гаара тянет ему ладонь для рукопожатия. Тот застывает и привычно, дурашливо смущается. Песок поднимает его ладонь и скрепляет рукопожатие, едва касаясь крупицами кожи, клубится, тихо шелестит, потревоженный ветром.       Морозный ветер обжигает. Они говорят о Саске, и Наруто злится, сталкивает его руку с плеча, упрямится. Гаара говорит, что не так давно полностью осознал, что такое дружба, и с трудом понимает, как выходка Саске на Собрании укладывается в рамки дружественного жеста.       Ночная мгла. Он успевает подхватить измученного Наруто в рваной одежде и, стиснув зубы, спешит к четвертому хокаге за помощью. К нему присоединяется Сакура и борется за жизнь Наруто до самого конца.       Безупречная зелень листвы. Он благодарит Наруто за очередное спасение собственной жизни. На этот раз рукопожатие получается искренним и непроизвольным.       Тошнотворный запах алкоголя. Он несет ахинею об организации переворота в Конохе, Наруто икает и старательно кивает, подливая еще.       Нежный цветочный аромат. Он несет ахинею 2.0 во время поздравительной речи на свадьбе Наруто и мечтает провалиться сквозь землю.       Сыплется целый ворох воспоминаний, фотоснимков или коротких видеороликов, где Наруто и Гаара старше, серьезнее, ближе. Картинки застилают иллюзорный пол и разлетаются в стороны от неосторожного и неумолимого движения двери. Раздается уверенная поступь. Голос Саске после усталого вздоха сообщает: «Он болен».       Все. Ничего. Пусто. У него еще где-то что-то осталось. Точно. Было же что-то. Но почему найти сейчас это так тяжело? Только ухватиться, задержаться, вдохнуть поглубже, вспомнить, кто он и что из себя представляет, не срываться в пропасть. Гребаный шок.       А Саске продолжает рассказывать, сухо, четко, будто докладываясь, о неизлечимой болезни Наруто, которая неизбежно приведет к смерти. Сколько ему осталось? Десять лет? Пару лет? Год? Может, месяцы? Почему, демоны его задери, он узнает об этом последним?! Он настолько случайный и неважный человек в его жизни? Твою мать, как же он зол! Так иррационально, отчаянно, болезненно зол. Он же чувствовал неладное все это гребаное время, его хваленая интуиция никогда его не подводила. Почему он не прислушался? Почему не попытался копнуть, зацепить, вытащить на поверхность то, о чем так старательно все молчали? Кто все? Шикамару, Темари, Хината, Саске, Сакура, Какаши… Наруто, в конце концов. Тот, кто должен был ему открыться и довериться, да нет, не должен был конечно. Так хотелось бы Гааре, и только ему. Дружба дружбой, а делиться радостью и горем, так уж выходит, хочется далеко не с каждым другом. Наверное, расстояние, время, политические формальности наложили на их отношения своеобразный отпечаток «друзей по старой памяти».       — Он не хотел вмешивать в это Суну. Тебя, если уж на то пошло. Есть суверенные дела деревень, и здоровье лидера входит в их число.       Для Саске, видимо, чувства, обуревающие Гаару, не секрет. Именно поэтому он так спокойно разговаривает со спинкой кресла, не пытаясь съязвить или упрекнуть, хотя, надо признать, этот жест казекаге вежливостью не отличается совершенно. Да плевать он хотел сейчас на вежливость, к демонам ее! Он сидит, отвернувшись к окну, чтобы случаем не потерять контроль, не дать слабину – есть вещи, которые ниндзя принимают стойко, без драматических сцен заламывания рук или размазывания слез по стылой и непроницаемой физиономии. Ему уже не семнадцать, и он едва ли готов самозабвенно рыдать перед воскрешенным отцом, отпуская и прощая его. Тогда это было естественно, хоть и неловко.       Да и дело даже не в слезах, которых нет и которые вряд ли появятся. Он для этого слишком ошеломлен и раздавлен. Просто есть то, к чему тебя готовят с детства. К тому, что пустыня опасна, что она не щадит слабаков и нытиков. Она легко и без колебаний отнимает жизни. В академии к этой истине добавляется еще и осознание постоянного риска, связанного с делом ниндзя. Ты учишься принимать смерть как должное и неизменно сопутствующее. Ты привыкаешь к пониманию, что знакомые и близкие люди могут не вернуться с миссии. Но никогда не веришь в это до конца. Только допускаешь. Уговариваешь себя, что давно не ребенок и привык к потерям. Ни хрена ты не привык. Не к таким уходам. Умри Наруто в бою, он бы, конечно, был шокирован не меньше, но… Да чего уж там. Наруто еще жив, а Гаара его хоронит. Неизбежные мысли в такой ситуации, как говорят специалисты в области психологии.       Гаара вздыхает и разворачивается к Саске. Тот некоторое время рассматривает его и, удовлетворившись увиденным, отводит взгляд.       — Тогда почему ты мне все рассказал? – спрашивает Гаара и приятно удивляется тому, как ровно звучит голос.       — Потому что ты заслуживаешь знать правду? – от взгляда Саске хочется плеваться. – Политика политикой, Гаара. Мы прояснили наши отношения уже много мальчишников назад. Не гляди волком. К тому же ты откровенно спросил, не случилось ли чего. Я тебе честно ответил. Есть вещи, которые мы с тобой оба очень хорошо понимаем. А именно: я бы тоже предпочел знать, что мой друг медленно угасает. Это лучше, чем спустя какое-то время стоять у надгробия и ощущать себя преданным или обманутым всеми.       Когда они прощаются у центрального входа в деревню, Саске кладет руку на его плечо и говорит:       — Через четыре дня у вас встреча. Уверен, что справишься?       А он может не справиться? Это несколько смешно. И даже возмутительно в той же степени.       — Вот в чем разница в воспитании мальчиков и девочек. Ты размяк, Саске.       Саске улыбается с этим извечным «хорошая попытка, но мимо». Рука соскальзывает с плеча и отточенным движением ложится на рукоять меча. Сопровождение за спиной возмущенно цокает и стремительно вооружается.       Гаара вскидывает руку в предупреждающем жесте. И отряд послушно замирает.       — Они стали расторопнее, — усмехается Саске и опускает ладонь.       — Прекрати так делать, — в который раз уже просит Гаара.       Впрочем, особых надежд он не питает. Саске никогда не слушает – он якобы проверяет. Да и надо сказать, сам Гаара не возмущается в той мере, чтобы Саске воспринимал это всерьез. Друг он или враг, его бойцы не должны расслабляться.       Саске разворачивается и стремительно покидает границу деревни.

* * *

      Через несколько дней они с Наруто стоят на пороге его дома в ожидании Шикамару, задерживающегося на встрече с журналистами. День официальной встречи хокаге и казекаге пришелся на день рождения Наруто, и Гаара, естественно, получил приглашение на семейный ужин.       Наруто вертит в руках упакованный подарок, только матовая обертка скрипит под пальцами.       — Надеюсь, это не энциклопедия кактусов или руководство по их разведению.       — Это не такие уж и плохие подарки, кстати.       Если Наруто надеется так просто его подколоть, то не выйдет.       — В прошлый раз ты подарил мне два купона на бесплатное посещение ботанической выставки!       — Я все еще считаю, что ты должен был ее посетить, — пожимает плечами Гаара.       — Ну да, — вяло соглашается Наруто, разочарованный донельзя.       Они молчат. Наруто явно мнется, то ли силясь подобрать слова, чтобы начать разговор, то ли провоцируя Гаару проявить инициативу. Саске едва ли стал бы держать в секрете, что все ему рассказал.       — Прекрати терзаться, — говорит он предельно равнодушно.       Это же как-то должно его успокоить? Или подбодрить? Или…       — Дерьмо, — ругается Наруто и порывается уже отвернуться.       Разумеется. А чего он ждал? Что Наруто скажет: «Спасибо, друг! Ты так помогаешь!» Это надо быть особым видом придурка, чтобы демонстрировать собственную невозмутимость в ее гипертрофированном виде.       Не дай последнему мосту рухнуть, идиот!       Гаара уверенно и требовательно кладет ладонь на плечо Наруто, резко тянет на себя и заключает в объятия. Чтобы не оставить и секунды на размышления и сомнения… ни себе, ни Наруто. Стоит ли? Не слишком ли? Хватит. Он достаточно колебался все эти дни.       Плечи Наруто напряжены. Конечно, он едва ли ожидал подобного со стороны вечно закрытого и сдержанного Гаары. Иногда приятно разрушать собственный образ в глазах других. Тем более приятно, что с Наруто эта практика всегда безотказно работает. Он эмоционален и открыт, уже не так отчаянно, как добрые лет двадцать с лишним назад – жизненный опыт и статус каге накладывают отпечаток на любого человека, — но все же… Все же. Неизменно тепло отдается в груди то редкое чувство, когда находишь яркий отклик со стороны друга, которого без лишних слов понимаешь.       Сильные руки порывисто сжимают его в ответных объятиях. И Гаара облегченно выдыхает. Он все сделал правильно. Он вновь не ошибся. Как не ошибся в свое время с Шинки.       — Прости, — чуть слышно говорит Наруто.       «Я должен был сказать раньше» повисает в воздухе. И Гааре уже не столь важно это слышать из уст Наруто. Он каким-то образом научился читать между слов. У него ушли целые, о всесильные боги, годы на это. Когда приходит осознание, что мир вокруг полон не только насилия и жажды убийства, выживания ли ради, или чтобы потешить больное, искореженное сознание… Когда вдруг годы спустя приходит оттепель, невыносимо трудно справляться с этим новым собой, готовым невольно улыбаться, глядя на подрастающих детей, сентиментально вздыхать, если Наруто удается задеть что-то особенно острое из их общего прошлого, а то и иррационально раздражаться, наблюдая неизменную холодность Саске. Он сам когда-то был таким же, разве что ненамеренно и без этого снисходительно-усталого взгляда. В общем, когда ты совершенно естественно меняешься под давлением обстоятельств, трудно просто из вредности и вечной привычки защищаться хвататься за старого себя. Надо признать, он всегда этого хотел: полноценно жить, дышать, чувствовать.       Объятия явно затянулись. Но ни он, ни Наруто не спешат их разрывать. Не хотят?       Надо ли ответить, что все в порядке? Что Наруто напрасно чувствует вину? Вранье. Наглое и беспринципное. Он ни хрена не в порядке. У него не было и недели, чтобы все окончательно принять и осознать. Он все еще немного злится на Наруто. Но какое сейчас это имеет значение? Ему сорок, он кое-чему научился, и уже не вправе думать только о себе. В отношениях с Наруто он неизбежно сохранял за собой роль понимающего и терпеливого товарища. Он почему-то еще тогда, очень давно, решил взять на себя ответственность за целостность и сохранность этой дружбы. Из них двоих только Наруто был импульсивным и беспокойным. И вот теперь он пожинает плоды своих трудов, как родитель, всецело контролирующий своего ребенка. Ребенок вырос, но ему все также страшно расстроить или разочаровать родителя. Не совсем корректный, наверное, пример, но какая, право, теперь разница?       Он коротко похлопывает ладонью по спине Наруто и неохотно разрывает объятия. То ли на улице резко похолодало. То ли Курама тоже расчувствовался, и весь недюжинный жар его чакры Гаара принял на себя. Сколько лет прошло, а он все еще «малыш казекаге».       Наруто стоит, опустив глаза. Все еще силится взять себя в руки и достойно встретить взгляд Гаары? Но он, конечно, чувствует вину, и с этим Гаара ему вряд ли поможет.       — Ты ведь знаешь, я плохо подбираю слова, когда дело доходит до обыденных разговоров. И я, правда, не знаю, что нужно сказать сейчас, – он нервно усмехается. – Я довольно отвратительно прожил ту половину своей жизни, где стоило бы научиться эмоциональной близости.       А это работает. Наруто поднимает взгляд и смотрит уверенно, с долей тоски и любопытства. Говорливый, импульсивный Гаара! Сегодняшний день ему бесспорно запомнится.       Будь Наруто в порядке, он бы уже поспешил заткнуть Гаару, чтобы не превращать их разговор в слезливые раскаяния с еще более мелодраматичным содержанием. Гаара не любит, когда Наруто смущается. Наруто не любит, когда Гаара говорит много и через силу. Но сейчас они оба не в порядке, а потому и ведут этот корявый и неумелый разговор о, помилуйте боги, чувствах!       Не сумей Шикамару справиться с репортерами, уже завтра все заглавные страницы глянцевых изданий о политике пестрели бы не совсем обычными фотографиями со встречи лидеров двух скрытых деревень. Но лидеры, к счастью, не кинозвезды, чтобы круглосуточно подвергаться преследованию. Однако Гаара – первый в истории главнокомандующий объединенной армией шиноби, а Наруто – признанный герой войны. Масштаб любопытства понять можно.       — Ты малодушно скинул признание на Саске, — и прежде, чем Наруто успевает открыть рот для возражения, Гаара говорит: — Это сейчас не так важно.       Проклятье! Это тяжелее, чем кажется. Гаара отводит взгляд в сторону и пытается справиться с собой. Они, в конце концов, не прощаются, он просто должен принять эту новую реальность, подстроиться под нее, смириться. Не всегда и не все в этой жизни происходит так, как того желает казекаге. Он повторяет это как мантру, с каждым годом все чаще. Собственные успехи не должны ослеплять. И врагов, уровень которых просто за гранью человеческого понимания, на сегодняшний день тоже хватает. Гаара с пятнадцати лет не имеет ни малейшего права на обычную слабость и опрометчивое признание: он не вывозит. Но, проклятье, сейчас он действительно на грани. И единственный, кому он мог бы признаться, что мир вокруг и внутри неустойчив и трещит по швам, этот единственный теперь тоже невероятно уязвим.       — Гаара, — голос Наруто строгий и безжалостный, — я не сдался.       Гаара сглатывает и встречается взглядом с Наруто.       — И тебе не позволю.       Ну вот опять. Опять они возвращаются в те сопливые двенадцать, когда один – неунывающий неудачник, а второй – замкнутый, усомнившийся и только что потерпевший поражение психопат, закончивший академию с одной тройкой по тайдзюцу.       — Я знаю, — говорит он с улыбкой. – Ты всегда был упрямым.