Звуки твоего сердца

— Его извечным лозунгом была цитата «ради общего блага». Это еще раз указывает нам на то, что и Грин-де-Вальд, и Волан-де-Морт были вовлечены в порочный круг фальшивых — с точки зрения общественности и морали — ценностей. Проведя сопоставительный анализ между жизнями обоих магов, мы приходим к главному выводу этого занятия — злу присуща особая градация, и даже оно может погибнуть от еще большей человеческой ненависти, — я сворачиваю карту, открывая перед нынешним вторым курсом доску с нарисованными символами даров смерти, и еще раз оцениваю ситуацию. Дети заинтересованно поглядывают то на меня, то в учебники, но в глазах их читается легкая подавленность. Как бы им ни вскружила голову история становления самых опасных преступников магического мира, усталость дает о себе знать. И я не могу не сжалиться: — А об этом и многом другом поговорим в следующий раз. Не забудьте самостоятельно изучить историю Бузинной палочки — она нам очень пригодится на следующих занятиях. Вопросы? — Мисс Грейнджер? — кучерявый слизеринец тянет руку вверх, в нетерпении подпрыгивая на месте. — Да, Эван? — А сможете рассказать о Второй магической войне не как преподаватель… А как один из главных участников?.. — он закусывает губу, и остальные нервно перешептываются, смущенные, вероятно, моим легким смешком. Я обещаю рассказать вам, как важно быть светочем добра и мира в наши нелегкие времена, друзья мои. И именно поэтому: — Обязательно. Возможно, это импровизированное и никак не вписывающееся в стандарты педагогики выступление выпадет как раз на наш открытый урок. Готовьте свои вопросы и мысли — обсудим и сделаем выводы, — курс не скрывает боевого восторга и позволяет себе немного пошуметь. Они прекрасно знают, что нарушение дисциплины на моих заменах — худшее, что с ними случалось, но меру все-таки чувствуют: — Отпускаю вас на десять минут раньше — успеете занять лучшие места у свиных ребрышек в Большом зале. До следующей недели! Вслед за детьми я собираю пергаменты со стола, на секунду окунаясь в прошлое и еще раз удивляясь тому, как все-таки изменчива жизнь. Еще полгода назад мы дружной компанией вернулись в школу волшебства, чтобы довести обучение до логического завершения, а сегодня мне уже самой позволяют в свободное от занятий время направлять младших товарищей по дороге знаний. Довольно прискорбно, конечно, что мистер Бинс окончательно тронулся умом после войны, улетев по своим важным призрачным делам на последние этажи, однако именно это событие дало мне возможность почувствовать себя еще раз — после Отряда — в роли преподавателя. И мирное время, я хочу сказать, способствует моему раскрытию гораздо продуктивнее грязных месяцев смертельной опасности. Потянувшись за перьями, я поворачиваю голову на легкое движение у стола и вижу заплаканную первокурсницу, так тихо пробравшуюся в кабинет, что я даже вздрагиваю от неожиданности. На ее мантии видны влажные пятна — с легкостью их высушиваю магией, присаживаясь на корточки возле бедолаги: — Что случилось, Кейт? — я протягиваю ей носовой платок, и она нерешительно вытирает им свои огромные зеленые глаза, обрамленные длинными ресничками. Мне известно, что когтевранка боится всего, начиная от маленьких насекомых и длинных теней. Защищая ее от нападок ребят, я — глубоко в душе стыдясь, но все же — всегда радуюсь: слезы девочки вызваны не запахом смерти на поле боя. Эти слезы не вечны. Это все проходящее. Это вода, а не кровь. Гермиона, будем с тобой честны, война тоже уже в прошлом. В истории магии, хорошо? Как факт. Как вывод. Как буквы на белых страницах. — Ну же, ты можешь мне рассказать все, что угодно. — Миона… — так уж у нас заведено, что малышка Прэтт прикипела душой к этому сокращению больше, чем к «мисс Грейнджер», которое скандирует на уроках. — В туалете… Я напрягаюсь всем телом, уверенно обхватывая палочку пальцами. В голове возникает рой мыслей о василисках, дементорах и прочих злых тварях, которые могли посметь потревожить нас. Снова. — Кто в туалете? — сжимаю ее тоненькие плечики, готовая сорваться с места в любой момент. — Пожалуйста, не молчи! — Там… Там жабы! С паучьими лапками… — Прости, что? — либо у меня проблемы со слухом, либо у нее — со зрением. — Их по всей школе… Ловят близнецы, — всхлипывает, покрываясь мурашками плохих воспоминаний. Мне все понятно, Кейт. Спасибо. Проблема все-таки существует, и она — с головами Уизли. Напоследок обняв девочку, я шепчу ей, что со всем разберусь, и направляюсь к выходу, оставив аккуратно сложенные вещи на столе. Я так и не привыкла, что за дверью меня встречает атмосфера упадка, скрыть которую невозможно даже светильникам и новому напольному покрытию. В этом полугодии многие волшебные семьи оставили своих детей на домашнем обучении, заключив с Министерством уйму специальных договоров. Оно и понятно — только-только окончившаяся бойня оставила огромный отпечаток на жизнях каждого ее участника. Среди студентов-выпускников — в целом — меньшинство по сравнению с младшими курсами — вернулись немногие: кому-то пришлось ворваться в родительский бизнес, кому-то в срочном порядке иммигрировать. Кто-то вовсе погиб, да. Отсюда и грустное зрелище, оставляющее на сердце старожила неприятный рубец: с самого сентября коридоры похолодевшей и наспех — поэтому не полностью — реконструированной школы отражают голоса далеко не былых сотен учеников. Их меньше в разы, в десятки. И, вспоминая этот факт, можно легко удивиться, заметив текущую суматоху на третьем этаже гриффиндорской башни. Отпустив грустные воспоминания ушедшей весны и тяжелого лета, я возвращаюсь в реалистичный — до ужаса и истошного крика — ноябрь. С тихими шагами, еле слышным гулом, опадающей штукатуркой и рыжими макушками никогда не меняющихся Уизли. — Джордж. Фред, — дергаются. — О нет, она снова нас нашла. — Она снова будет кричать. — Заткнитесь оба, — я брезгливо посматриваю на прозрачную банку с их новым неудачным творением, озираюсь по сторонам и обращаюсь к собравшейся кучке любопытствующих. — Студенты могут пройти в Большой зал на обед и не создавать столпотворение. Мы разберемся. Сами, — с недовольными лицами ребятня медленно расходится, но скрыться за углом не спешит. — Смотри-ка, Дред, наша девочка так похожа на МакГонагалл, что я скоро пущу скупую… — Я сказала: замолчи. Что в этом непонятного? — я стою к близнецам спиной и глубоко дышу, сохраняя капли игристого спокойствия, готового вдарить в голову пеной гнева в любую секунду. — Стоило ей пару месяцев проработать в школе, как мисс Грейнджер… Портрет смущенного барона отворачивается. Остальные же лица рвутся выйти за рамки своих картин, чтобы увидеть, кто так смачно — и кому — прописал звонкую пощечину. Фред удивленно потирает щеку, выставив вторую руку вперед: — А ты радикальная. — Я бы сказал, нестабильная, — Джордж оставляет банку с копошащимися в ней ошибками природы на полу, становясь к брату плечом к плечу. — На прошлом собрании «Вредилок» я выступила с прямым обращением, высказав твердое «нет» против ваших чертовых опытов в стенах Хогвартса, — начинаю твердо, потому что иначе они не понимают. Кого я обманываю, они не понимают абсолютно ничего, когда дело доходит до моего мнения. — Мир не вертится вокруг твоего недовольства, милая, — Фред скалится, наклоняясь ко мне впритык. Я чувствую его дыхание, слышу наглый шепот, испепеляющий и угнетающий, пускающий заряды по венам. — Как и вокруг вашего дела жизни, — выплевываю. — Не начинай, Гермиона. — Я продолжаю. — Мы разграничили наши зоны влияния, как насчет вспомнить твои же правила? — Джордж, не лезь в этот немой диалог двух разраженных взглядов. — Отлично. Давайте. Одно из них точно содержало в себе «нанесение вреда школьному имуществу и ученикам». — Ох, Грейнджер, перестань! Если кто-то и прибежал плакаться в твое податливое плечо, то мы к этому причастны очень косвенно! — Фред нагло целует меня в лоб, как крестную дочь, и поворачивается на сто восемьдесят градусов. — В остальном мы те еще лапочки, на твое счастье! И распускать руки, — он помещает в сосуд еще одно пойманное существо, — я бы тебе не советовал. Хотя, когда ты била Малфоя, я был восхищен. — Нахалы Уизли, — вытираю место его поцелуя обратной стороной ладони. — Однажды ваше веселье перейдет все границы. И когда вы кого-то покалечите, я не буду стоять в стороне! В моей груди зреет сочный плод смутного предвосхищения беды. Что-то тянет нутро в подземелья самого Аида, что-то давит на голову и свистит на ухо в несмелом предупреждении. Я горда тем, что близнецы решились помогать Хогвартсу в восстановлении, вернувшись в школу после незабываемого вызова Амбридж и всего, что следовало дальше. Горда тем, что они продолжают бежать за своей звездной мечтой, практикуя часто полезные вещи. Но каждая наша встреча — это не феерия их великого открытия. Это цирк уродов, в котором я — нерадивый проповедник, желающий уменьшить вред от нанесенного ими ущерба. — Этого не случится, Грейнджер! Обещаю, — Джордж отдает мне глупый поклон, передавая слово братцу. — Мы будем как можно аккуратнее, чтобы впредь не задеть ваше королевское высочество! Будь проклято ваше шоу. Вы каждый раз уходите от ответственности, не давая мне вздохнуть полной грудью. — В этом мире не хватает веселья, детка. — В этом мире, — отвечаю шепотом, — не хватает стабильного благополучия. Зато в нем достаточно психических расстройств, нервных припадков и эмоциональной дисгармонии. Потому что этому миру помахало рукой пламя войны, напоминание о которой — разваливающееся бытие моего самоопределения. Если годы назад я мечтала защищать угнетенные слои магического мира, то сейчас все обстоит совершенно иначе. Я нашла в себе внутренний голос, желающий собственного просветления — потребовались десятки ночей, чтобы понять себя и причины дискомфортного существования в месте, которое раньше я гордо называла домом. И выводы режут глотку своей неоднозначностью. Своим определенным отсутствием. Меня не хватило. Я распалась на куски, собирая себя почти в одиночку. Ни один совет Джинни, касающийся внутреннего расслабления, не помог. Потому что все это время я сама была буйным огненным комом, потерявшим орбиту своей кометы. Но стоило мне получить заманчивое предложение — с уходом мистера Бинса, — я ощутила легкое дуновение ветра перемен. Когда МакГонагалл впервые дала мне начинающий курс на пробную программу по истории магии, я начала строить порталы в едином конструкте под названием «Гермиона Грейнджер». Я начала доносить всю суть магического мира, пропуская каждую деталь через мною прожитые годы. Я начала обращаться к детям — нашему будущему — от лица прошлого, которому было суждено случиться и довести меня до истерического непринятия жизни. Я начала свое лечение с первой лекцией о четырех волшебниках и зарождении магии. Я продолжаю терапию сейчас, связывая недостающие во мне детали с уже известными фактами. Потому что мне все еще больно за все искалеченные жизни. Потому что меня саму разорвало в этом фейерверке человеческой жестокости. Потому что рефлексия во мне — максима. Я хочу научиться отпускать прошлое. Но методы мои пока бездейственны. Расскажите мне, что я делаю не так. Я готова слушать.

***

— Мы переборщили, Фредди, — близнец переписывает рецепт усовершенствованного сонного зелья, бросая колкие взгляды на нервированного брата, наворачивающего круги по комнате. — Просто ситуация вышла из-под контроля. Мы не знали, что эти образцы разрастутся, будучи слитыми в канализацию, и заполонят всю школу! — Но с Гермионой, кажется, можно было обойтись помягче. — Она врезала мне. — Малышу Фредди бо-бо? — Джордж смеется, щипая брата за отдаляющееся плечо, и продолжает как ни в чем не бывало. — Я серьезно, Фордж. Ты видишь, что с ней происходит? — Происходит со всеми нами, хочешь сказать? — Фред останавливается, растекаясь в хмурой улыбке. — Хотя ты прав. Она стала куда более закрытой и… Агрессивной. — Как думаешь, где собака зарыта? — Вряд ли размолвка с Роном. Они никогда не были близки так сильно, чтобы… Сам понимаешь. — Родители? — Возможно. Министерство все бьется над их воспоминаниями, но — откровенно говоря — большее значение они придают гораздо менее значимым вещам. Я знаю, к чему ты клонишь, братец. Я тебя прекрасно понимаю, но у нее свой путь. И давай не будем в него вмешиваться! — Гермиона! — над телами разрываются заклинания, поражая голые участки тела горячими искрами. Она лежит на испачканном в золе и крови парне, не в силах привести сбитое дыхание в норму. Неподъемная стена раскололась на несколько глыб, ударившись о землю в сантиметрах от них. — Я тебе обязан по гроб жиз… — Не нужно этих обязательств, Фред. Вставай и борись. — И все же… — Нет места шуткам. — Но я не… — Гермиона вскакивает на ноги, отражая очередную волну вражеских атак, и отпрыгивает к новому убежищу, куда за ней стремится пришедший в себя парень. — Я помогу, — Фред направляет оглушающее в Пожирателя и продолжает: — Грех после такого не держаться вместе. — У меня свой путь, Фред. У тебя — другой. И лучше не мешай. — И она сбежала, не поведя взглядом, понимаешь? Я до сих пор не могу понять, что чертовка имела тогда в виду, но одно знаю точно — девчонка полна ненависти ко всему живому, потому что все ее светлые мечты рушились секундами, как гребаный карточный домик, — старший Уизли толкает настольные фигурку волшебного домино, вызывая цепную реакцию дальнейших падений. — И поможет ей только возвращение к старым порядкам: мы ломаем, а она — как считает нужным — возводит заново. Отличная перспектива продолжить заниматься своим делом. — А ты более стойкий, чем я мог подумать! Сам же к ней бегал с цветами еще в сентябре, или я ошибаюсь? — предательские бесята в голубых глазах выдают подначивающий настрой Джорджа, и он не может скрыть дружеского смеха. — Вот только она была уверена в моей неадекватности, видя подвох в каждом пионе. — Так вот почему я находил столько слетевших лепестков в мусорных… — Да, да, да! Напомни мне в следующий раз не заниматься ерундой. Грейнджер — откровенно — не в моем вкусе. — Теперь? — он издевается. — Никогда! Ты вообще видишь, что происходит? Она не дает и слова вставить! Объясниться! Доказать свою точку зрения! Она… невыносимо самоуверенна. И я бы с удовольствием — превеликим — ее проучил. — Воу-воу, так ты решительно настроен добавить в жизнь нашей старосты немного сговорчивости? — Ты попал в яблочко! Разве что… Почти.

***

Я долго не могла решиться, стоит ли мне возвращаться за оставленными в кабинете пергаментами. Попросить Гарри или Рона о мелкой помощи в нынешней ситуации стало совершенно невозможно — кто знал, что мальчиков примут в штаб Министерства для поимки серьезных государственных изменников, не успей они вернуться в Хогвартс. Я тогда почувствовала удар судьбы: мол, ты, конечно, сражалась и ты, конечно, храбрая Грейнджер, но что-то в тебе нас не устраивает. Недостаточно сильная для вас, да? Возможно, меня выдала дрожь в руках, а возможно, и упрямый взгляд, не желающий допускать хоть какой-то мягкости в общении с прокурорами. Они обещали помочь. И они не смогли сдержать своего никчемного слова. — Мисс Грейнджер, вы сами приняли решение лишить ваших представителей памяти во избежание… — Они — мои родители. А вы — клишированный ублюдок, голова которого забита только канцеляритом! О нет, все же хорошо, что я не имею никакого отношения к этой предательской бюрократической системе, заманчиво обернутой в слоганы политической независимости и всеобщей справедливости. Но это не отменяет того, что у меня отняли друзей, без который ночные коридоры школы — тоннели ужасных всепоглощающих воспоминаний, метры шелестящей скорби и голоса моих мучителей. — Тебе ведь не о чем переживать, Герм. А старые записи очень нужны — как иначе ты завтра сможешь объяснить всем тонкости нынешних взаимоотношений между магическими школами? Согласна? — вот так нелепо Гермиона номер два спрашивает у первой Гермионы, в чем секрет ментального здоровья. В поддержке, сестренка. Я правда рассыпаюсь — дайте мне в этом шуме осеннего дождя, тарабанящего по восстановленным стеклам, различить звуки чужих голосовых связок. — Мне не нужны никакие лапки летучих мышей! — я отшатываюсь назад от внезапного чужеродного голоса, не зная — молиться на счастье или плакать от испуга. За приоткрытой дверью пляшет грациозная тень — знакомая и оттого нежеланная. — Обворовывать склад по ночам — уже фетиш, друг мой? — близнец замирает с книгой в руках, стоя ко мне спиной. — Даже не оправдаешься? В полумраке мне становится болезненно холодно. И я признаю, что рада — пусть и такой неустойчивой — нашей нынешней связи. Фред Уизли. — А вот помощь умнейшей ведьмы столетия мне как раз и нужна! — парень с задором подбегает ко мне, заталкивая в кабинет так стремительно, что я даже сообразить не успеваю, что на него нашло. — Ты уверен в том, что несе… — Гермиона! — Фред уверенно кладет руки на мои плечи, и я непроизвольно сутулюсь — скорее всего, под воздействием его магнетического взгляда в окутываемом нас ночном дурмане. — Я хочу задать тебе… Очень важный вопрос… — он наклоняется ближе, останавливаясь возле моего уха и почти касается мочки губами. Твое дыхание греет — это радует. — Да? — но я неимоверно напряжена, несмотря на перепады температур. Ох, черт. Именно из-за них. — Ты… Хватит томить, я нетерпелива от природы. От слабого нервного тика. От твоих горячих подушечек пальцев, что незаметно поглаживают кожу на моих открытых ключицах. — …знаешь, какой ингредиент способен уменьшить эффект от создаваемого зелья? — твой шепот меня завораживает, рыжее сумасшествие, но… — Что? Он отпускает меня не менее резко, отчего я придерживаюсь за старый пыльный стол всей ладонью правой руки. — Что ты сказал? — Мы с Джорджи хотим создать один антидот. Услышав твою точку зрения! Вот. Нам нужно знать, какой ингредиент уменьшит эффект производимого воздействия. У меня в голове сумбур пьяницы. Танцы индейцев Майя и бессмертие скандинавских Богов. Почему ты больше не греешь… Не важно. Странный Фред Уизли. Странная Гермиона Грейнджер. — Ты меня слышишь? — Да…да, — к сожалению, не чувствую. В последний час я раздвигала пальцы импровизированной занавеской, несмело ступая по обитым порогам кирпичного здания. Я боялась подпускать к себе стаю мыслей, готовую заклевать мой загнанный в угол разум. Но ты так быстро от них избавился просто своим — как и всегда — неожиданным появлением, что я даже не знаю, что и сказать. — Антидот, говоришь? — О да! Я вижу в тебе ложь. Ты нервничаешь рядом со мной не так часто, как я бы хотела, Фредди. — На ком будете испытывать? — Как обычно! — берешь быка за рога, стреляя своими сладостными обманчивыми фразочками, совершенно не видя, как я повзрослела. Значит, примите по чайной ложке первыми, дорогие Уизли. Значит, я в кои-то веки смогу отомстить за мешок маленьких грубостей с вашей стороны? Так просто? Подсказав обратный твоей необходимости ингредиент? Я так жестока в этой маленькой пакости, что хочется и смеяться, и блевать. — Тоже не помнишь? — Это лапки. — Что? — настала твоя очередь удивляться. — Лапки летучих мышей. — Уверена? — о да, они доведут ваш эффект до апогея, можешь не сомневаться. Ты же не возьмешься за что-то опасное? Я не предполагаю винить себя за совершенное злодейство. — Абсолютно. — Ты золото, Герм! — хватит целовать меня в лоб, как помазанную. Твои губы, Фред, стали вторыми в списке моих назначенных встреч. Первая из них, конечно же, посвящена Морфею. — Кстати, — парень копошится в шкафу, доставая свернутые свитки. — Это, кажется, твое. Забрал с рабочего места. В знак извинения за инцидент с жабами. Мне еще не поздно изменить свое решение? — Даже спасибо не скажешь? Я могу извиниться сразу вместо него, Фред, не будь ты таким противоречивым. — Спасибо, — я забираю записи одним рывком и спешу уйти, пока не наворотила еще больше бед. Запуганная запутавшаяся Грейнджер. — Джордж… Она ушла, — из подсобного помещения вываливается пыльное тело, откашливаясь и отряхиваясь. — Я уже думал, что умру там! Хорошо, что она подвернулась — поиски заметно сузились. Помогла и нам, и себе, какая молодец! — Да уж, малышка доверилась главным заводилам так опрометчиво… — Хочешь уже остановиться? — Джордж прихватывает криво лежащие листки с зельями, мол, никому они здесь не нужны, и приближается к выходу, поймав недобрую усмешку близнеца. — Ни за что, братец. Ни. За. Что.

***

— Джин, это несправедливо по отношению к нам. Поговори с ними сама, если хочешь, чтобы я не лезла к лоботрясам «в душу», надоедая своими нотациями! — подруга начала утро со слезливой истории о том, как близнецы хотят выйти на новый уровень развития «Волшебных Вредилок» и сделать сестренку главным лицом отдельной коллекции говорящих духов. — В конце концов, они никогда не закончат начатое, даже если снова получат от меня сотню нагоняев! — Герм, будь с ними все же помягче! А если они откажут мне просто потому, что я горой за тебя стою? Это будут разрушенные надежды… Я рада, что твои надежды определяются модельной походкой. В моем случае все гораздо сложнее, милая. — Ради тебя я постараюсь держать себя в руках, но остальное зависит только от твоих полоумных братьев-революционеров! Сегодня ночью я не могла выкинуть тепло Фреда из своей головы, поэтому проворочалась без единого сна в глазу до самого утра. Как результат меня встречает больная голова и опухшее лицо, совершенно не готовое к встрече нового дня. И их собственной персоной. — Доброе утро, девушки! — близнецы оккупируют меня с обеих сторон, накладывая себе в тарелки побольше фруктового пюре, от вида которого меня тошнит. Я машинально прикрываю рот рукой, ловя непонимающие взгляды. — Воды? — Фред услужливо передает стакан, нахмурив брови. — Спасибо. За все спасибо, — произношу вторую фразу чуть тише, чтобы слышал только он, и вырываю стекло из широкой мужской ладони. Он будто бы не хотел его отдавать в последнюю секунду, открыв рот в немом восклицании. — Ты — оказывается — бываешь благодарной. Я допиваю все до последней капли и хочу ответить, что все зависит только от него, но вмиг давлюсь воздухом. — Герм, все хорошо? — задается вопросом Джиневра, и я спешу ее успокоить. Спешу. Но почему-то не могу. Я понимаю, что двигаю ртом, как рыба, без возможности выловить хоть единый звук. У меня нет кнопки выключения громкости, так почему эта дрянь происходит? — С ней все будет отлично. Это закончится уже завтра, детка. Побыть чуточку немой — то, что пойдет тебе на пользу, — с каждым словом Фреда я теряюсь. Заглядываю в его глаза, ища объяснения, сжимаю его кисть в неистовой дрожи. Ты удивлен моей реакции? Я удивлена твоей низости. Мы на равных теперь, я полагаю? Фред что-то спрашивает, немного нервничая, — эта смесь будоражит голубую поверхность его омутов. И я наконец понимаю. Ты потрясающе играешь свои роли. Но в этом авторском кино мне не место. Пожалуйста, останови этот процесс! — звуки в ушах сливаются в единое, не тронутое никем шипение, и я выбегаю из Большого зала, ударяя себя по щекам. Я массирую уши, я глотаю скопившуюся слюну. И никто этого не знает. Тишина стучит по моим перепонкам: ни один шаг не отдает былой поступью, завывания ветра уже не существуют, а звук собственного голоса… Нет у меня больше голоса. Нет у меня больше карт-бланша на самолечение от психозов. И я не знаю, прощу ли я тебя, Фред Уизли, пройди эти симптомы через час или же завтра. Вот только, кто бы мне подсказал, что я и через месяц останусь никчемным инвалидом. А я ведь только собралась услышать.