Звуки твоего сердца

Раньше я разговаривала сама с собой, когда оставалась одна, — так приходилось проверять, насколько я в своем уме и отличаю ли реальность от ничтожного сна. Раньше я могла донести свои мысли хоть до кого-то в ненарочном и глупом зове помощи. А сейчас я немая масса. После происшествия в Большом зале я сбежала в свою комнату, скрываясь от чужих ошеломленных взглядов и тонны ультразвукового покалывания. И сейчас меня уже больше половины суток трясет в постели — я чувствую дребезжания земли, электрические импульсы шерстяного одеяла и даже холод деревянной прикроватной тумбы. Я отдаленно наблюдаю за движениями птиц за окном, за сумбурными покачиваниями деревьев от налетевшего вчера ночью ураганного ветра. Но я ничего не слышу. Вакуум поглотил меня и не отпускает — легче не стало ни после сна, ни после парочки домашних зелий. С такими мыслями о своей беспомощности я продираю глаза, дезориентированно пялясь в потолок. Даже если ко мне в дверь и ломились, мне плевать. Заколдованный еще с прошлого года замок и нарушение слуха — вот, что нужно для горячего одиночества. — С тобой все будет хорошо. Это закончится уже завтра, детка. Побыть чуточку немой — то, что пойдет тебе на пользу. Ты меня разочаровываешь каждый раз, когда я уже готова оправдать тебя по всем пунктам, Фред. Ты черствый до неприятного хруста. Но что плохого я тебе сделала для такого наказания? Не смог обойтись дешевыми старыми методами и перешел на новый уровень? Складывается впечатление, что ты все время смотрел мне в душу, замечая каждый изъян, а после насильно поместил мое безвольное тело в пустой, узкий, наполненный всевозможными боггартами шкаф. И ты забрал у меня магию. В прямом смысле слова — я больше не могу произносить заклинания, и палочка едва ли слушается моих мысленных завываний. Ты хочешь убить меня? Но ведь однажды я спасла тебя. Так где же логика, молодой человек? Кукушки выскакивают из часов, указывая на шесть утра, но я не пугаюсь их утренних щебетаний — они молчат в моем подсознании. Молчу и я, собираясь с силами. Сегодня мне нужно будет добраться до библиотеки, взять с собой пустые листы и чернила. Так, на случай живого — я бы сказала, животрепещущего — общения с кем бы то ни было. Этот урок мною выучен. Женщина что-то от меня требует, то и дело поднимает брови и, кажется, просит меня что-либо сказать. Я не могу говорить, мадам Помфри, в целом. Качаю головой и активно жестикулирую, указывая на уши, и снова складываю руки в крестах. Она продолжает задавать вопросы. А я не понимаю. Не открывайте рот так быстро, не выводите меня из себя и не запугивайте, пожалуйста. Ищу взглядом хоть что-то, на чем можно излить буквенную тираду, и останавливаюсь на медицинских записях, что она держит в руках. Прошу отдать мне, играю в пантомимы, выгляжу клоуном. Если вы меня не поймете, я заберу шприцы и буду писать кровью. Но она ориентируется, и спустя время я вывожу на обратной стороне пергамента пугающее: «Я глухонемая. Помогите. Мне подлили зелье странного содержания». Она — по виду — чертыхается и говорит, говорит, говорит. Но вскоре замечает мои наполненные слезами глаза и пишет под недавним посланием: «Бедняжка! Но кто же посмел? Я поищу что-нибудь. В крайнем случае — будем работать над формулой». Киваю в благодарности, хотя и оставляю ее единственный вопрос без ответа. Я пришла решать проблему, а не жаловаться. Но и решить ее, к слову, не получилось. Я прикладываю ладонь ко лбу и замечаю, что голова у меня холодная, будто бы температуру сбили на добрых два градуса, желая довести тело до трупного состояния. Это шокирует пуще прежнего. Это дает мне толчок к скорейшим действиям. Пора выйти, Гермиона. Пора сделать хоть что-то, а не провести этот день подобно вчерашнему в панике и стыде. Мы пообещали с мадам держать друг друга в курсе событий. Я — обнаруживать симптомы, она — варить лекарственные смеси. Но я не могу сидеть сложа руки, находя в себе все новые сдвиги. Я ведь Гермиона Грейнджер. Если это еще хоть что-то значит. Выбежав из пустой гостиной, не встретившись ни с кем в столь ранний час, я на толику правды восстаю духом. Меня не подводят глаза, с координацией проблем также нет, а с остальным, я уверена, смогу разобраться в ближайшее время. Будущее не предполагает проколов. Будущее расписано планами счастливой жизни. А не такого существования. В конце концов, однажды Рон блевал слизнями — это куда менее приятное ощущение, чем их частичное — в целом — отсутствие. Опираюсь о голую стену между картинами, кожей чувствуя легкие вибрации, — это торопливые шаги за стеной, это голоса портретов, являющие собой теперь только ручейки легких ударов по моим сосудам. Не удивляйтесь моей неразговорчивости, друзья, и я буду продолжать приветливо вам кивать, несмотря на пеленой стоящие слезы. Пробираюсь в библиотеку, стараясь ступать как можно нежнее, — контролировать уровень собственного шума, как оказалось, намного сложнее. Однако это не мешает мне найти стеллажи с необходимыми книгами, часть из которых посвящена болезням, другая же — элективному курсу медицинского зельеварения. Я на секунду улыбаюсь мысли, что смогу сказать близнецам «спасибо» лишь в том случае, если поборю свой недуг в ближайшие часы, став намного компетентнее в терапии глухоты. И немоты. И это вообще не смешно, Гермиона, но твои методы успокоения должны были хоть когда-то подействовать, согласна? — мой внутренний голос играет сам с собой, довольствуясь меньшим. У него информационный детокс и временная дисфункция. У него в жизни случились Уизли, к которым стоит очень скоро наведаться с важными вопросами. Например, как мне дальше работать и жить. Нет, нет, нет. Спорить в этом состоянии ты не сможешь. Узнай про их зелье, потребуй точный рецепт. Надави на жалость. Ты ведь такая жалкая сейчас. Поднимаюсь по стремянке вверх, на мгновение остановившись. А что ты почувствовал в тот момент, Фред? Я хочу заставить тебя ощутить то же, что и я. Но это все мстительные бредни, предрассудки обиженного существа и… Ты ведь понимаешь, как сильно перевернул мое сознание? Когда я чувствую першение в горле, но не могу выразить кашель. Когда я вынуждена обернуться, оценив наличие хоть какого-то сообщающего о себе препятствия. Вчера меня так сбила свора малышни, выскочившей из-за угла. А будь это время войны, меня бы уже давно и в грязь втоптали. Но ты беги создавать свои безделушки и досматривай лучшие сны в постели. Мне же нужно успеть собрать как можно больше информации до наступления хотя бы половины восьмого — во избежание лишних, никому не нужных встреч. Я нервно вздрагиваю, ощутив дуновение сквозного ветра и, потянувшись за очередным томом по домашнему врачеванию, оступаюсь, летя вниз. Падение с пятой ступеньки — вот, чего не хватало началу этого дня. Несколько синяков, исцарапанная о край книги — также свалившейся на меня — щека и укол резкой боли под ребрами. У меня нет сил даже встать. И позвать никого я не могу, поэтому прикрываю глаза, даже не обращая внимания на выступившие — снова — слезы досады. Знаю, что хнычу и шмыгаю носом. Чувствую каждый сантиметр своего тела и до спазма в сердце пугаюсь, стоит кому-то встряхнуть меня за плечи. Моя глупость никогда не обойдется без свидетелей, не так ли? Я несмело открываю глаза и силюсь не закричать — тогда я беззвучно открою рот, выставив себя на смех. Опять ты. Уйди долой с моих глаз, Фредерик. Но ты помогаешь мне встать, поднимая все книги и оценивая их названия — я все вижу — смущенным взглядом. Можешь смеяться при мне, я все равно никому не скажу. Он кивает, что-то спрашивая, но я хмурюсь. Серьезно? Недоумевай, мне так нравятся моменты, когда гадкая улыбка сходит с твоих уст. Направляюсь к столу и, написав на оставленных бумагах «состав вашего зелья?», оборачиваюсь к нему, почти врезаясь в широкую мужскую грудь. Ты высокий и смелый. Неглупый и даже симпатичный. Но я хочу разорвать тебя и отправить миссис Молли в конвертах. Она меня не осудит. Фред выхватывает листок. Недоверчиво опускает на меня взгляд, пока я делаю вид, что разглядываю стоящий за ним стеллаж. Ладонь печет — я счесала кожу. Щека горит — на ней тоже небоевой раскрас, и он все это видит. Качает головой и достает волшебную палочку, на что я стремительно отскакиваю, забирая тяжелые книги и сутулясь из-за их веса. Мне хватит с тебя магии. Я больше тебе не доверяю. Я тебя боюсь и справлюсь сама, никому в этом не признавшись. Близнец продолжает открывать и закрывать рот в недовольной и грустной растерянности, но я качаю головой, собирая силы в кулак. Все хорошо. Все хорошо тогда, когда я бегу от тебя подальше, Фред.

POV Фред

— Зелье сработало не так. Она должна была набрать воды в рот максимум на пару часов. — Что-то мне подсказывает, что заучка сама нас обманула с этими лапками, решив добавить пикантности новому товару. — И, конечно же, не знала, как легко можно стать подопытным кроликом в наших сетях. — Мы ослы, Фредди. — Полные кретины. Когда Гермиона убежала от нас в расстроенных чувствах, мы огребли по самое не хочу от малышки Джин, но были рады удавшейся маленькой мести. Однако энтузиазм свершившегося правосудия поубавился, узнай мы о прискорбном побочном эффекте зелья. Вчера мы многочисленно окликали Грейнджер, когда она мчалась к своей комнате бледная, как стена, и не могли добиться никакого результата. Вечером Джинни пыталась пробраться к старосте в комнату, но все усилия также оказались тщетны, как и поиски девушки в течение всего дня. И сегодня она сбежала от меня, будто подстреленная лань, стоило мне предложить свою помощь. — Ты как чувствовал, что в библиотеку стоит бежать почти засветло. — Все еще думаешь об этом? — обед не радует изобилием вкусов, когда на твоих плечах лежит груз совестливого содержания. — Она носит с собой бумагу и чернила. Не может пользоваться волшебной палочкой и не в силах даже залечить свои раны от фееричного падения со стремянки. И знаешь, что еще? — Джордж запивает говяжью отбивную соком, а у меня в горле стоит ком: — Она смотрела на меня теми же глазами, которые на войне закрывали покойникам. — Стеклянными и полными страха? — он понижает голос и морщится от неприятных воспоминаний. — Нет. Осознавшими желание другой жизни. Меня гложет непонятное чувство собственной причастности к чему-то волнительному. Ситуация с Гермионой перерезает проводки моих нервов последовательным механизмом от одной с ней встречи к следующей: то я задорно соображаю очередную шутку-прибаутку, то я хочу взять у нее несколько уроков истории магии — для общего развития. В такой потрясающей компании. Иногда вовсе хочу заткнуть ей рот, сообщив о том, какая она милашка, когда не играет столько ролей. Амплуа настоящей Гермионы куда лучше стервозного лектора и борца за соблюдение режима. Пару дней назад я собирался скрутить ей руки за спиной, чтобы она больше никогда не лезла своими шаловливыми пальчиками в нашу записную книжку с самыми секретными идеями, а после — затолкать в кладовку во время ночного рейда, чтоб было меньше нервотрепки. Но сейчас я умираю от желания замазать ее раны, потому что чувствую дикий, съедающий стыд. После ее падения в библиотеке, прямо за обедом, Джинни поделилась неприятной новостью: подруга проплакала ей в подушку несколько часов, пропустив все уроки и сообщив МакГонагалл о неспособности вести свои же занятия. — Она рассказала, что было утром? — я замечаю, что тарабаню костяшками пальцев по столу, лишь ощутив неприятную в них ноющую боль. — Смеешься? Еле-еле написала на листочке пару слов и указала на раны. Я давно не видела ее такой подавленной, друг мой. — Что за неприязнь в твоем тоне? Я не толкал ее. Только искал нужные мне записи, а после… — Я не об этом. Вы оба, — она указывает на нас вилкой, отчего я подальше отодвигаюсь, спасая глаза, — виноваты в том, что сейчас происходит. — Несправедливо! — восклицаем в унисон с Джорджем, но убавляем пыл спустя несколько провоцирующих взглядов сестренки. — Она сегодня ходила к Помфри во второй раз, где пробыла около двух часов. И результат — круглый ноль без палочки, — Джинни грызет ногти, Джинни нервничает и не может этого скрыть. Но она и не хочет. Она не такая лгунья, как ты, Фред. — Может, само пройдет? — я глуплю. Я люблю, когда проблемы, дробящие мое подсознание, решаются сами собой. — Пока все тщетно, — это прискорбно. — И знаете, о чем она еще сегодня «обмолвилась»? — Даже предположить не смею, — качает головой Джордж, склонный больше меня к опрометчивому волнению. — Вы предатели, мальчики, — гриффиндорка со стуком опускает стакан на обеденный стол, манерно покидая нашу скромную компанию. — Она всегда считала нас раздолбаями, это ведь не повод бить тревогу? — у брата серьезный вид, морщина на лбу и бегающий в задумчивости взгляд. Ты это тоже чувствуешь? — Еще какой, Джорджи, повод. Перейти в ранг предателей — высший пилотаж… Ведь я тоже осознаю, как перегнул палку со своими наполовину играми, превратив их в жизнеутверждающий квест не для слабонервных. Потому что я никогда не хотел быть врагом человеку, который спас мою шкуру. Человеку, понять которого я бы очень хотел, не будь он таким холодным. Это моя гордость, Гермиона. И будущая, возможно, благодарность, которую я не смог выразить раньше. — Я отдам ей рецепт, который мы использовали. Шутка зашла слишком далеко. Однако вместо нашего дружеского воссоединения я заработал длительную бессонницу, потому что предмет моих неустанных размышлений отправили на скорейшее лечение. Лечение, не принесшее никаких результатов.

***

Когда я впервые завидел Гермиону у входа в гостиную факультета, прошло уже около двух недель с нашей последней встречи. Девушка была больше похожа на осунувшуюся копию себя, нежели чем на прежнюю стойкую Грейнджер, что подливало масла в огонь. Ты плохо выглядишь, и я ответственен за это. Да, мне знакомо это слово, хватит смеяться в моей голове. Я бы хотел услышать твой настоящий смех. За эти десять с лишком дней я соскучился по ее нагоняям. По ее повсеместному контролю и неимоверной злости, охватывавшей меня каждый раз при виде злюки-старосты на расстоянии десяти метров. Без тебя, детка, нам здесь скучно. Только и всего, согласна? Она сталкивается со мной взглядами, и ее щеки покрываются легким румянцем. Прячет глаза и отворачивается. Гермиона мнется у портрета Полной Дамы, и та даже не думает впускать девушку внутрь. Я огибаю подругу, приобняв ее за плечи, выплевывая в лоб женщине с полотна: — Щепоть молотой пыли, — дверь поддается. Делаю шаг по направлению к открывающемуся проходу, и каштановая буря вмиг ныряет вперед, высвобождаясь из моей хватки. Не так быстро, киса. Девушка и пискнуть не успевает — пардон, — как мои пальцы обвиваются вокруг запястья ее левой руки, удерживая при себе. Гермиона стоит вполоборота, и я вижу, насколько шоколад ее глаз восприимчив к бликам тусклых лампочек. Я заворожен, и не отдаю себе отчета, желая застыть так с ней на день и всю ночь, но тяга к вечному движению дает о себе знать. Подхожу к тумбе, все еще крепко зажав ее руку, достаю кипу бумаг и несколько изобретенных нами ароматичных ручек. Эти слова будут пахнуть лавандой. Символом того, что тебя все-таки ждут дома, Гермиона. — Как ты себя чувствуешь? — мне хватает терпения и собранности только на это. Я хочу тебе сказать, что в моей груди сердце устроило переполох, причину которого я боюсь озвучить в сотый раз. Мне стыдно, Герм. Стыдно. Она пристально смотрит на свою окольцованною мною руку и одергивает ее в ту же секунду, когда чувствует свободу. Ее усталое выражение лица и мешки под глазами напоминают о худших днях, пробираясь иголками под самую кожу. Гриффиндорка озирается по сторонам и кивает головой, натягивая на уста фальшивую улыбку. У тебя красивые губы, знаешь. Но им так не идет ложь, которой мы пропитаны поклеточно.

POV Гермиона

Он не отпускает меня, все расспрашивая о лечении, на что я лишь качаю головой и пожимаю плечами. Мне не нужно рассказывать Фреду, сколько часов я прорыдала за эти полные непролазной безысходности недели, чтобы добиться той же реакции — сжатой полоски губ и немногословного взгляда. Не знаешь, что и сказать? А я вот знаю, да язык не поворачивается. Эта юмореска обязана быть в списке твоих любимых. Фред отдает мне чашку с бодрящим запахом, и я жадно отпиваю только что вскипяченный им горячий шоколад. Угадал или непременно знал, чем оставить меня еще на секунды в объятиях этого мягкого дивана? Окидываю пустую гостиную взглядом, запоминая каждую деталь. Пусть моей отдушиной станет память. То, как криво висит ранняя гирлянда на огненной стене; как чьи-то подушки валяются посреди комнаты, напоминая о недавнем веселом вечере; то, как Фредерик прищуривает глаза, рассматривая меня с ног до головы. Я смущаюсь под его внимательным взором, покрываюсь мурашками от такого усердного дружелюбия, но все равно не могу простить. Поэтому прощаюсь. — Гермиона! Я рада вам, — я замираю у дверей кабинета директора, провожая буквы, висящие в воздухе с немым недоумением. — Это заклинание необходимо произнести до того, как собираешься что-либо сказать, — передает мне свернутый пергамент, указывая на кресло. Просит присесть, значит, монолог будет долгим и не самым приятным. К этому я готова. — Фразы материализуются в воздухе. Такая форма заметно упростит ваше общение с другими людьми. Однако, мисс Грейнджер, отвечать вы сможете пока только привычным вам способом. Не волнуйтесь, Минерва. У меня для этого всегда под рукой лишние строки и наполненные чернильницы, мажущие пальцы отметинами. Я стираю их почти с кожей, не в силах видеть на своем теле хоть что-то, напоминающее о — на данный момент — несбыточном. — Но здесь вы не только за этим. Я хотела поговорить с вами о… Деятельности педагога, — женщина напряженно меряет комнату шагами, но я не успеваю замечать резко сменяющиеся выражения ее лица, читая речь, как текстовое сообщение. Ее слова приносят мне боль, тревожа область у солнечного сплетения, но я так восхищена этим незатейливым изобретением, что не особо придаю значение другим вещам. Более важным по своей смысловой нагрузке. — Вы не можете больше вести уроки для младших курсов. Это почти невозможно в нынешних условиях. Когда смысл ее брошенных гранат доходит до уровня осознания, я, наверное, корчусь в истерическом хихиканье. Все понятно, как дважды два. Все шло к этому. Ты недееспособна, Гермиона, учитывай этот фактор как главный во всей сложившейся ситуации. — Проблема в вас, мисс Грейнджер. Но мы будем стараться ее изучить и исправить. И тогда у вас все получится… Меня не интересует, что будет потом — в том временном потоке, где еще не выявлены зачатки моего скромного бытия. Меня пугает то, что происходит сейчас. Выйдя из кабинета профессора, я скатилась по стене, силясь не вырвать клок своих же волос. Как в тумане, дошла до входа в башню, совсем забыв о несговорчивости Полной Дамы. А сейчас ты, Фред, мило устраиваешь со мной переписку года, указывая на то, что я должна стараться привести себя в норму. Я не выдерживаю вида его аккуратных закорючек — они бьют меня под дых, крича каждой завитушкой: «Смотри, они подстраиваются под тебя, потому что ты не можешь». Проблема в вас, мисс Грейнджер. И в тебе тоже, Фред. Но ты, кажется, справляешься со своим чувством — а существующей ли вообще? — вины куда лучше, чем я — с дискомфортом, поделившем мою жизни на «до» и «после». Я покажу тебе одно интересное заклинание, а ты его запомни. И пусть оно будет всплывать в твоей голове под лозунгами «мои шутки не довели до добра еще одну невинную душу». Но ты радуешь, видя, каким неоном переливаются твои слоги, падая на мягкий свитер. — У тебя есть мы, Гермиона, помни об этом. Я снова киваю, показав ленивое «окей», больше не желая отдавать этому разговору ни секунды своего времени, и поспешно встаю, всучивая ему кружку, но Фред загорается интересом. — Ты уже спать? Устала? Тебе с чем-нибудь помочь? — я удивлена количеству пунктуационных знаков, соображая, что тон его голоса скачет не по-детски. Поднимаю большие пальцы верх с непроницаемым лицом — у меня больше нет сил на эмоции. А он полон энергии и сил — толкает меня — негрубо, но так принудительно — обратно, вводя в замешательство. — Хватит соединять пальцы в бессмысленном знаке «хорошо» и улыбаться мне в лицо. Ты ужасная актриса, Гермиона. И ты продолжаешь поступать так, зная, как я растерян, видя, во что превратил твою жизнь. Читаю тебя, как книгу. Потому что ты в кои-то веки этого хочешь. Но проблема заключается в том, что ты не кажешься мне настоящим в этом беззвучном пространстве. Ты — текст. А я считывающее устройство без души, раз ты все-таки решился испробовать на мне свой яд. Брось, ты тоже была виновата. Он просил совершенно другой ингредиент. — Я не хотел! — это читается точно не по его губам — мне сложно ориентироваться в их формах, и любое вырванное слово вмиг превращается в набор бесконечных гласных, сталкиваемых о язык и зубы. По привычке рассматриваю лица. — Я достоин кары, признаю. Но достойным подлой лжи меня сделает лишь наличие надежды в твоем взгляде. Надежды, которая умерла так не кстати, — близнец продолжает говорить, казалось бы, и не замечая моей рассеянности, пока я бегаю глазами по вновь появляющимся строчкам. Неужели ты думаешь, что оглохнуть и научиться жить по новым правилам — так просто? — Мне жаль. Прости меня, Миона! Позволь хоть как-то тебе помочь! Однако на этот раз я вижу, как ему плохо. Это чувствуется в его скованных, но резких движениях рук, которые он направляет в мою сторону. Сжатые пальцы в раскрытых ладонях — твой белый флаг или осознание собственной власти? На его сморщенном лбу виден бегающий порок напряженных мыслей. В глазах — непонимание и усталость. А знаешь, как устала я? Фред хочет схватить мои запястья, но я вскидываю их вверх, удивившись возникшей стойкости. Когда в тот роковой день после инцидента в столовой мне перестал поддаваться голос, а из гортани начали выплевываться лишь смутные хрипы, мир не остановился. Когда секундой позже окружающие звуки слились в волнения тишины, я все еще стояла на ногах с твердой уверенностью в завтрашнем дне. Но энциклопедии готовы ответить не на все твои стоящие ребром вопросы. Да и колдомедики подчас бессильно разводят руками, предлагая никому никогда не помогающую профилактику. Так и приходит безоружное смятение, поддаваясь которому, ты начинаешь защищаться от всего. И я беру в руку перо, готовая к ответу. — Не могу, Фред. Знаешь… Я не жалею ни капли о том, что спасла тебя тогда. Не жалею и о том, что ты сделал со мной в приступе безудержного веселья. Но жалость добралась до другого — уж лучше бы твой стакан воды оказался смертоносным. — Что ты несешь? — Фред колдует предложения медленнее, чем я выписываю их кривым от злорадства почерком на куске мокрого — от моих слез — пергамента. Я и не заметила, как начала плакать на людях. При нем, точнее сказать. — Это невыносимо, Фредерик. Ты лишил меня всего, что мне было необходимо. Это уже не жизнь, не то, чему я хотела посвятить долгие годы своего светлого будущего. — Ты неправильно смотришь на жизнь, Грейнджер! — из палочки искрами летят слова, но рыжий оболтус не привык себя контролировать, поэтому разгневанно кричит. Я кожей чувствую исторгаемый им поток горячего воздуха. Я вижу его раскрасневшиеся щеки и вздутые синие венки на шее. — Нужно быть более оптимистичной в любых ситуациях! — он зачесывает недлинную шевелюру, пряча взгляды. Ты думаешь, как мне помочь? Я и сама не знаю, глупыш. — Я хочу сказать тебе спасибо за то, что мои послевоенные кошмары стали беззвучным кино. И еще за то, что мои крики — после них — в объятиях судорог и ночи теперь тоже всем безразличны. Вот только они не пропали, Фред… Он следит за моими руками, а они дрожат, пачкая пергамент с трагичными посланиями каплями насыщенной черни. Фред доходит до точки — сметает письменные принадлежности со стола, падая передо мной на колени, и сжимает мои кисти в своих больших ладонях, выводя замысловатые узоры по дорожкам вен. — Я помогу тебе, Герм. Буду ходить за тобой по пятам, но мы справимся, хорошо? Ты сошел с ума, мальчик. Я сегодня планировала уехать из Хогвартса к черту на куличики. Но ты вселяешь в меня какую-то уверенность в завтрашнем дне. И ты невероятно теплый.