Звуки твоего сердца

— У меня есть идея, осуществление которой — игра в русскую рулетку, Джин, — подруга усаживается на подушку напротив моего кресла и ждет продолжения истории, внимательно всматриваясь в буквы. — Близнецы обещались помочь мне провести урок, посвященный войне, для шестого курса. Это была идея Фреда, но… — Это сумасшествие, Герм! — она поднимает руки к голове, крутя пальцами у висков. Но спустя долю секунды гладит подбородок в задумчивой позе. — Хотя это была лишь защитная реакция на любое действие моих братьев, знаешь. Если подумать, они ведь действительно уже долгое время пытаются тебе помочь и даже чувствуют свою ответс… — Джин упирается взглядом в продолжение фразы и легко бьет себя по лбу. — …но я согласилась. Не без легкого страха, но с большой радостью — их последнее появление в классной комнате позволило мне посмотреть на ситуацию под другим углом, — это правда чистой воды, которой я готова захлебнуться. — Значит, сегодня не вечер моих советов, да? — подруга строит обиженную моську, через которую невозможно скрыть счастливой улыбки, а я удовлетворенно киваю, предвкушая затею года. Нам с Джин нужно многое обсудить — я соскучилась по подруге и ее животрепещущим новостям в виде очередного письма Гарри. И еще мне нужно забыться. Этим я старательно занимаюсь каждую секунду, надеясь перестать вырисовывать чужие губы в антураже недавних воспоминаний. Хотя начиналось все немного по-другому. Произошедший пару дней назад разговор с Фредом позволил мне взглянуть на ряд вещей, ранее не привлекающих особого внимания, с совершенно иной стороны — определенно рациональной и этим завораживающей. Живя в достатке, казалось бы, всего, я не замечала элементарных деталей, превращающих жизнь в череду прекрасных этапов моего взросления (душевно-метафорического в первую очередь). После этого я открыто заявляла близнецам и Джинни, как нуждаюсь в их ежедневной помощи — и это касалось поисков не только моей панацеи, но и элементарной, часто незначительной, но весомой уже в ее проявлении, поддержки. Тем не менее, некоторые вещи я старательно игнорировала, запутавшись совершенно. «Я думал о том, как ты красива на фоне этого грязного неба. Сколько силы в твоих тонких запястьях, как вкусно пахнут твои волосы, объятые зловониями разлагающихся тел». Слышать такое от Фреда было приятным фактом. Думать об этих словах впоследствии — тяжелым испытанием чувств. Он начинал все сильнее тревожить мое и без того буйное сердце, воспламеняя какие-то импульсы в неприлично холодном (думается, из-за недуга) теле. Вечерами мы с ним выходили гулять по территории Хогвартса и часто вспоминали прошлое: лучшие его моменты и переломные даты, заставившие нас задуматься о неотвратимости будущего. — Я тогда впервые узнал смерть. И почти познакомился с ней по всем канонам — с реверансами и выражаемым почтением, — он смеялся над тем случаем, вызывая во мне легкое волнение. Если бы я тогда не заметила холодного бетона, летящего в твою сторону? Этого всего сейчас не было бы, да? Я начала твердо верить в судьбоносную роль этого парня в моей жизни. И когда в начале декабря он натягивал мне на уши шапку и сильнее укутывал в шарф, навязчиво предлагая свой, я убеждалась в том, что не смогла бы прожить и дня без внимания когда-то насточертевшего Уизли. И сегодня он поймал меня за одиноким ужином в гостиной, требовательно ища оправданий после обеденного сообщения: «нужно бросить кое-что». — У меня не получается. Я думаю отказаться от места преподавателя. Да и директор этого требует. На время или навсегда, история умалчивает, ты сам понимаешь, но… — я останавливаюсь, не зная, чем закончить предложение. Не смотрю в сторону Фреда, уверенная уже в том, что не обрадуюсь его потускневшему лицу. Все слежу за мелькающими на стенах тенями и откладываю медицинский томик подальше, боковым зрением наблюдая за перемещениями близнеца. А он беззастенчиво удивляет меня (уже не впервой): подсаживается вплотную и выворачивает содержимое сумки на стол. Берет в руки стопку писем и несколько кассет, к которым я сразу же протягиваю свои ладони и, выхватив что-то, провожу пальцами по датировке «16-30 апреля». В недоумении поворачиваюсь к парню всем телом и неосознанно сталкиваюсь с добрыми что-то задумавшими омутами: — У шестого курса впереди еще одно занятие, мисс Грейнджер. Вам стоит основательно подготовиться, чтобы события этих лет навсегда остались в их памяти не только историческим фактом, но и… — он продолжает что-то говорить, манерно задрав подбородок, как это часто делают профессоры, и улыбается. Улыбается, показывая всем своим существом — сдаться мне не позволят. Скольжу взглядом по морщинкам у глубоких глаз. Горящих. Освещающих тропу моих спутанных мыслей млечным путем. Мое сердце колотится одним именем — я не слышу, как кровь шумит в голове, как многолетний насос ударяется о ребра, готовый покинуть глухую оболочку прямо в объятия Фреда Уизли. Но я все чувствую: напряжение его плеч, почти незаметно подрагивающие кончики пальцев, жар, исходящий от тела, расширенные зрачки. — …и вот тогда мы с гордостью сможем вручить вам награду за педагогические успехи и… Упавшая на мою грудь фраза сигнализирует о значительно сократившемся между нами расстоянии — а я и не замечаю, как сама стремлюсь всем телом к манящему рыжему сгустку энергии и бесконечного оптимизма. — Спасибо, — двигаю губами, оставив все листки и ручки где-то позади. Фред понимает все без звукового обличия и хочет уже приобнять меня одной рукой, когда я мысленно корю его в несмелости. А себя в необдуманной страстности. Удивительнейшее открытие. Останавливаю близнеца за предплечье и нервно сжимаю пальцы. Приятное волнение накрывает опасной волной, когда ко мне возвращается былая внимательность и я замечаю легкие изменения в выражении лица Фредерика — не говори мне, что ты ничего не понимаешь — я все равно не услышу. Да и ты, Фред, все понял раньше меня, признавайся. Его брови взлетают вверх, манящие губы приоткрываются, стремясь что-то произнести в не свойственной им спешке. Не торопись. Накрываю их своими, чувствуя сладкий привкус, и складываю руки у него на груди, готовая убедиться в негласной истине — чужое сердце бьется не медленнее моего, принося своему хозяину, я уверена, немало трудностей. Когда легкие болезненно сжимаются в нехватке воздуха, я отстраняюсь, боясь открыть глаза. Черт. Он легко потряхивает меня за плечи, тем самым приводя в сознание. Я размыкаю веки и сразу же шиплю, щурясь, — даже к свету камина сложно привыкнуть, единожды поймав в темной пелене отблеск нового чувства. Я осматриваю гостиную, словно в первый раз, и перемещаю взгляд на Фреда — ничего не изменилось. — Все в порядке? Ты, кажется, на минуту уснула… Легко киваю и отворачиваюсь. В руках все еще сжаты бумаги и записи их радиообращений. Я не уснула, Фред, просто замечталась — это знание неприятно встает поперек горла, и я морщусь, будто съев кислый фрукт. Собираю нужные мне вещи, встаю поспешно с дивана, едва не упав (он хочет помочь, но в эти секунды я оказываюсь юрким напуганным зверьком), поспешно взбегаю по лестнице к своей комнате. Дышать тяжело, как и передвигать ногами, пока тягучая масса наполняет низ живота, переходя в слабую тошноту и почти различимое головокружение. — Встретимся завтра? Хочу обсудить, как ты можешь помочь мне в… Составлении плана урока, — буквы на бумажке не смеют передать нарушенную частоту моего дыхания — я им запрещаю, с силой прижимая к себе трясущиеся руки. Фред забирает листик и поднимает большой палец вверх — вижу его согласие, и в тени — грустную робость, к которой примешано мое дикое желание, осуществленное разве что в фантазиях. После разговора с Джинни я в животной усталости доползаю до кровати и утыкаюсь в подушку, заглушая беззвучным рыком навязчивые идеи о человеке-причине. Привстаю лишь с целью затушить лампу, но снова закрываю лицо руками. Рывком падаю на постель, распластавшись звездочкой. Я молюсь всем возможным богам и ветрам, чтобы ты отпустил меня хотя бы на пять минут. И в то же время, вероятно, другая моя молитва — не исчезай! — оказывается сильнее. Сегодня я не решаюсь выключить ночник — возле него так уютно стоит заговоренный букет пионов, что оставаться в темноте совсем не хочется. Лишь бы смотреть на них, вспоминая его. Лишь бы слушать их речи, вьющиеся каллиграфическим почерком над разноцветными бутонами: «Ничего не нужно, чтобы понять, как ты прекрасна».

***

Эта пятница началась с волнения. На нервной почве я почти врезала Паркинсон, которая всем своим видом высмеивала мое нынешнее положение, имитируя немоту в своих ужасных карикатурных сценках. Ситуацию спасла Джин, не выпустив меня из своей мертвой хватки в тот самый момент, когда я встала из-за стола, чтобы навалять мерзкой слизеринке. — Горячие объятия с утра пораньше никому не вредили! Я вижу настоящую дружбу… — …которая есть единение душ в общих порыва… — близнецы также старались не нагнетать. В излюбленной им манере они присоединились к нам за завтраком со смехом и прибаутками. В аляповатого вида костюмах и с полным набором материалов для их сегодняшней игры в педагогов. Фред, к тому же, помимо везде сопутствующего ему обаяния прихватил целую горсть моих томных взглядов. Я правда их контролировала. В Выручай-комнате я рассекала пространство от стены до другой только так: «Тебя медом не корми, только дай понервничать по мелочам, Миона». Трио Уизли понимало, как тяжело мне приходится в эти минуты: я только-только пыталась доказать директору, что способна на нечто большее, уже получила ее добродушный кивок согласия и вновь — мечусь, словно в клетке, как не способная ни к чему первокурсница. Шуток сегодня было больше, чем обычно. — Зайдя в кабинет, что ты сделаешь в первую очередь, Дред? — Джордж подскакивает на месте от окутавшего его энтузиазма. — О нет, мальчики… — я поддерживаю Джинни, разливающую чай по чашкам, в ее недоверчиво-раздраженном виде. — Еще месяц назад я бы на радостях сообщил им: «К черту уроки — бежим в лавку!». Но не сегодня! — Фред становится у стены (я подпираю ее бесчисленные минуты, не зная, куда спрятаться) рядом со мной в поддерживающем жесте. — Сегодня мы покажем им, что такое война на собственном примере. Да так ярко, что на историю магии они теперь будут бежать и спотыкаться! Поднимаю полные решительности глаза и благосклонно хмыкаю, потирая пальцы. На языке вертится тьма самых важных фраз. Однажды — вам от них не уйти.

***

Джин садится на последнюю парту, показывая мне сжатые кулачки, — подруга остается с нами до последнего, прогуливая ЗОТИ (за что ей точно достанется и от меня, и от Макгонагалл). Пока дети только начинают заполнять класс, я встревоженно поглядываю на часы — минутная стрелка бежит все дальше, приближая начало, как мне кажется, конца. Подняв глаза к входной двери, я упираюсь в пронзительный кошачий взгляд — Минерва тоже с нами, — и застрявший в грудине ком поднимается ближе к горлу. Вдох. И медленный выдох. Дыши, Гермиона. Наполняй свои клеточки кислородом и думай о том, как быстро промчит этот час. Уже вечером ты будешь попивать огневиски в дружеской компании, и руки… Теплые ладони Фреда касаются моих лопаток — вздрагиваю и оборачиваюсь. Готово. Пора начинать. Собравшиеся — это проверено опытом — гудят, обсуждая что-то значительное, но сразу выпрямляются, стоит мне хлопнуть в ладоши. Мы начинаем игру, друзья мои. Иду к учительскому столу и ощущаю вибрации от пола — так метко и уверенно мои каблуки отбивают марш о старое дерево. Не даю ученикам времени оценить доску (там предусмотрительно заранее изображены стороны конфликта в их противоборстве) и одергиваю белый кусок ткани — за ним ничего не видно. На два хлопка близнецы закрывают окна — темно, словно сумеречье вновь пробежало вскользь, не одарив нас своим вниманием. Стена теперь — кадры. Отчеты и переписки. Фоном — голоса близнецов и Ли Джордана, перехвативших радиоканал. У меня нет ни слуха, ни голоса. Но во мне достаточно опыта и стойкости, чтобы показать вам мир. Макгонагалл остается до конца. Уходит незадолго, блаженно виляя хвостом. Живоглот делал так, когда был доволен жизнью. И мной.

***

— И после этого всего — грешно будет мне никогда не задумываться о карьере преподавателя! — Джордж произносит еще один тост, чокаясь стаканом о другие, и залпом выливает в себя все содержимое. В общей гостиной — веселья через край. Факультет отдыхает перед приближающимися зимними каникулами, и мы присоединяемся к ним в своей маленькой радости — все прошло лучше, чем могло бы. — Ключевое слово — задумываться, Джорджи! — братья кидают друг в друга издевки, примерив новое — мною спровоцированное — амплуа, но о серьезном восприятии действительности речи не идет. Джинни замечает перемену во мне и пытается намекнуть на отдых, но я решительно отвергаю любые ее предложения. Во-первых, ради ребят я должна провести этот вечер сверх меры отвязно. Во-вторых, не стоит заставлять их переживать о моих внутренних несостыковках в столь неудобное для этого время. А в-третьих, я все еще не знаю, что ожидает меня завтра и как жить с этой ношей, когда эйфория от внезапного успеха вдруг пройдет — но это все пустое, лишнее, завтрашнее. Чертово вечно сегодняшнее.  — Ужасно душно! — Фред не дает мне зачерпнуть пунш и тянет за собой в пустые школьные коридоры. — Пойдем прогуляемся — если нарушать правила, то только с Гермионой Грейнджер. Да уж. Несколько моих старых правил ты уничтожил в щепки, Фредерик, так что это — самая малость. Почти все время мы плутаем по этажам молча. Он говорит на общие темы и рассуждает о важном и мелком, пока я терпеливо вычитываю разрезающие пространство символы. Бумагу и письменные принадлежности я, конечно же, не взяла, в спешке выбегая из гостиной. Спустя некоторое время указываю в конец коридора пальцем. Там — дверь в наше излюбленное убежище, Выручай-комнату. Там тепло и есть листы. В конце концов, за эти долгие предложения я поняла, где могу согласиться с Фредом, а где — его упрекнуть. Хочется мыслить в этом направлении, чтобы не вытирать о свитер мокрые ладошки, когда парень упирается своим плечом в мое. Чтобы не «взболтнуть» лишнего, не вытерпев молчания и там. — И все же, — он галантно открывает дверь, впуская меня внутрь, — я вижу, Миона. Ты снова обдумываешь наши прошлые диалоги и пытаешься доказать, что это не так. Просто признайся в этом сама себе, хорошо? Я достаю коробку конфет, запрятанную на верхней полке, и, быстро расправившись с упаковкой, протягиваю Фреду две шоколадные. Он не отказывается, но скептически оценивает мое лицо — красное то ли от гнева (потому что я требовательно просила его не вспоминать мои слезные вечера), то ли от сладостного осознания, стягивающего все внутри. Сейчас мы наедине, Уизли. А еще я немного пьяная. И поэтому очень смелая. — Не хочешь признаваться себе, давай хотя бы мне. Это должно быть легче, — он присаживается на письменный стол, где я уже строчу по буквам горестное послание. — Ничерта! — Воу-воу, Герм, — берет мою свободную руку, прибавляя уверенности. И дрожи. Он это чувствует и сжимает крепче, наклоняясь ко мне до уровня «все еще позволительно, чтобы не свести с ума». — Ты знаешь, что мы можем обсудить все, что угодно. — Не все! — провокационно вскакиваю, прижимая руки к голове. В мыслях — шум, в животе — ураганы. Поворачиваюсь к нему в уверенности свести все на «нет», но теряю самообладание — Фред кусает нижнюю губу, распаляя во мне новое пламя. — И вновь у мисс Грейнджер появляются секреты от друзей… — Ты мне не друг, — решаюсь на все ноль процентов. Не с теми мыслями я шла сюда. — Я в этом уверена. И не быть мне с тобою такими друзьями, как с Гарри и Роном, — тычу в него бумажкой на расстоянии вытянутой руки, не желая подходить ближе. Фред недоуменно забирает лист, выгибая бровь. — Тогда скажи, кто мы, Грейнджер, — я бы подумала, что он собирается вспылить, но Фред аморфен и как-то задумчив. Вкладывает руки в карманы, хмурит брови и не знает, куда деть глаза. — На друзей у меня не сводит ноги, — посылаю в его сторону смятый клочок, будто играю в снежки. Пока он подбирает предыдущий, пишу новый. Готовая скулить и плакать от безысходности своего положения и отчаянной уверенности в необходимости решения этой проблемы. — От друзей у меня не стынет все внутри и снаружи. — Гермиона… — отворачиваюсь, не слушаю, не читаю. Только пишу, набираясь сил для нового искрометного признания. Бросаю за спину, не глядя. Пусть сам разбирается — уже не маленький. — От друзей не хочется рыдать в подушку, когда они пропускают мои слова и улыбки мимо ушей, — еще один камень падает к нему в огород. Я выбиваюсь из сил. Опираюсь о стену, держась за бок, — и после пробежки результат был бы хуже. Время вокруг меня будто бы останавливается — и Фред, наверное, уже ушел ошеломленный. Разворачиваюсь в желании скатиться вниз, но вздрагиваю от неожиданности, осознав, что парень сидит на спинке дивана, бережно складывая измятые мною листки. Неловко и откровенно. Жарко, но холодно. — Я не задумываясь могу вспомнить дни, когда ловил твою легкую улыбку одной ненавязчивой фразой, — встает, разминает мышцы. Меня здесь не существует, но все фразы — стреляют в мое сердце. Сумасшедшее, к слову говоря. — Это не то. Это совсем другое. Это… — я даже не знаю. — Что еще это может быть, Герм? Я с большим откровением для самого себя и невероятной уверенностью для всего существующего в этом мире, — шаг вперед, минус мое здравомыслие, — говорю, что люблю тебя, Гермиона. Ноги — ватные, я вся — желейная, а слова его — все в красном цвете уверенной истины. — Дыши этими ручками, созданными для тебя одной, если хочешь, скользи взглядами по фразам, выскакиваемым над цветами, головой и у сердца, читай по губам! Я люблю тебя! Трясущимися — от возбуждения бурлящей во всем теле крови — руками я толкаю его в грудь, и Фред замолкает. Мои глаза широко открыты — я знаю, что в них он видит свое отражение и совершенно недоумевает, почему они мечутся между его живым лицом и клочком бумаги, который я держу на его груди, пока пишу. Я использую тебя, словно письменный стол, но мне это необходимо для большего. Собираюсь с силами; делаю глубокий вдох, чтобы не умереть от удушья, и переворачиваю лист к близнецу — надписью тыча в лицо. Я не умею читать по губам, кретин. Но я согласна прочесть то, о чем ты говоришь, своими губами. Звон в ушах мне не кажется наигранным в минуту, когда он сминает ни в чем не повинные строки, отбрасывая их в страстном порыве за спину. Теплыми ладонями Фред обхватывает мое лицо и приближается все ближе. «Катастрофа, — кажется мне. — Почему я не могла сделать это раньше?» Одну фразу я знаю теперь наизусть — я люблю тебя. Потому что он ненавязчиво рассказывал мне о чувствах все наше совместное время. Говорящими цветами и сладкими чернилами. Изобретениями и уроками жизни. И я услышала его даже без слуха. Я увидела это в его зрачках и словах, которые летали по комнате, как сумасшедшие снитчи, стоило ему начать долгую тираду о чем-то безумно важном. Я слышала все, что ты хочешь мне сказать, но не обращала на это внимания даже в те моменты, когда была способна часами отчитывать вас за ужасное поведение и недисциплинированность. Я была слепой, Фред. А сейчас мне и слух не нужен, чтобы расставить все точки над «i». Я обвиваю шею парня, зарываюсь в медную шевелюру пальцами и вдыхаю манящий запах мятных пряников. Он дерзко накрывает мои губы, сплетая языки в страстном танце, и проводит ладонью по спине, почти вдавливая меня в себя. Фред горит — я и сама уже еле держусь на ногах, отдавая ему весь свой воздух. Я не сопротивляюсь, оказавшись припертой к стенке его тяжелым телом. Поддаюсь вперед, когда он закидывает мои ноги себе на бедра, удобно устраиваясь прямо по центру. Я разрываю поцелуй, набирая больше кислорода в легкие, чтобы продолжить, но Фред останавливается, буравя меня насквозь каким-то мутным, полоумным взглядом. — Я люблю тебя, Гермиона, — рыжее беспокойство мягко обхватывает мое лицо ладонями, оставляя горячие поцелуи на лбу и щеках. Он будто бы удостоверяется в том, что в кольце его рук — закована я собственной персоной, а не немая голограмма, почему-то смеющаяся в потолок от его безрассудных действий. Я действительно смеюсь, и ему это нравится, судя по тому, каким завороженным взглядом Фред осматривает мое лицо. Я изгибаю бровь в немом вопросе и с широкой улыбкой на устах. — Я люблю тебя. Я благодарна тебе. И я киваю, произнося губами то же самое. Этого будет достаточно. На сегодня.

***

Он ушел еще до моего пробуждения, оставив на своем спальном месте записку:

«Утречко! Зная, что ты точно пропустишь завтрак, я уволок для нашего незаменимого преподавателя немного вкусностей с самой кухни — они на столе. Прости — не встречаю тебя томными взглядами; Макгонагалл прислала сову с просьбой помочь восстановить старое крыло первого этажа. Такими темпами встретимся на обеде, мисс! P.S. Твое ночное сбитое дыхание не дает мне покоя, хоть убей. Кто бы знал, что однажды сама Гермиона Грейнджер отважится попасть в объятия к худшему студенту Гриффиндора, да еще и будет так сексуально кусать его за губы? У моих родственничков появилось несколько вопросов… P.P.S. Ты ведь помнишь, что я люблю тебя?».

Я смущенно накрываюсь одеялом с головой, но секунду спустя бросаю эту затею — никто не станет сейчас свидетелем моих непозволительно счастливых глупостей. Да и до обеда — я окидываю часы на тумбе задумчивым взглядом — времени еще вагон да маленькая тележка, как бы долго я ни приводила себя в порядок. А Господин время знает, с какой скоростью ему нужно течь, чтобы его пособники Жизнь и Смерть свершили свои грандиозные планы. Стоит мне натянуть мантию, в груди завязывается неприятный узел. Он толкает меня скорее бежать из комнаты прочь — в одних носках, почти босиком, — чтобы снова увидеть Фреда при свете дня, убедиться в его существовании в моей жизни и выдохнуть с облегчением. Но это еще не все. Остальное огорожено от меня иллюзорной занавеской таинственных случайностей, о которых я не догадываюсь. Но которые липкими щупальцами извиваются вокруг моих костей. В правом крыле первого этажа — недалеко от теплиц — зияет дыра, добраться до которой удалось совсем недавно, как раз после реконструкции основных частей здания. Я вижу неловкие взмахи Невилла, пытающегося перенести бетонный блок в противоположную сторону, нахожу Джорджа, стоящего на лестнице у окон, — он бурно машет руками, призывая Лонгботтома остановиться. Стенной блок врастает в нижний ряд. Выглядит крепким. Я замечаю рыжую макушку Фреда и, задыхаясь, останавливаю свой бег буквально на минутку. Ноги заметно промерзли — тру их друг о друга, однако и доля спокойствия не спешит усмирить мои бунтующие ощущения. Я чувствую вибрации из земли, пронзающие все тело точечными уколами — чем ближе я подхожу, тем увереннее они нарастают. Фред машет мне рукой и идет навстречу, отряхивая руки, но после почему-то встает, как вкопанный — замечает мое озадаченное лицо и голые ноги, оборачивается, вероятно, на чей-то зов. А меня всю швыряет из стороны в сторону, как при землетрясении, когда я понимаю, в чем причина, и снова перехожу на бег, врезаясь в тело парня с невероятной силой. В сантиметрах от нас разбивается серая плита, погружая все вокруг в густое облако пыли. Рыжее несчастье дышит подо мной сбито. Громко. Запредельно. Джордж выкрикивает наши имена, и я улавливаю звук семенящего бега. — Ты загнул с худшим студентом Гриффиндора… — прочищаю горло, уверенная в своей правоте — мир стал слишком громким для глухонемой гриффиндорки. — Но это не так важно, потому что твое сердце до сих пор бьется. И даже слишком быстро. И я даже его слышу, представляешь? — я в растерянности и состоянии аффекта взвизгиваю, заливаясь мелодичным — как оказалось — смехом, и прикладываю ухо к часто вздымающейся груди Фреда. Он механически сжимает мою талию, вероятно, приходя в себя и собираясь с мыслями. — Миона, ты… — Я принимаю твою благодарность, Фред, — поднимаю голову, все еще лежа на нем, и, пока торопливые шаги приближающихся людей усиливаются, проговариваю ему прямо в губы: — Я тоже тебя люблю.