Звуки твоего сердца

Фред извиняется и обещает помочь мне с этой нелегкой ношей, а я и глазам своим не верю. Хочется поддаться каждому его слову; отдаться на сохранение своего хрупкого спокойствия его рукам, которыми парень все еще крепко обвивает мои худые ноги, склонившись головой к коленям. Я не могу видеть его глаз (это важно для удостоверения) — лбом он упирается в жесткую джинсовую ткань, тяжело дыша. Я заставляю себя проецировать звуки твоего дыхания в нечто более осязаемое, чтобы быть хоть чуточку ближе. Сложившаяся за минуты ситуация все еще кажется немыслимым, далеким фарсом, за которым я наблюдаю с последнего ряда пропахшего тоской и дымом кинотеатра. Я наблюдаю за тобой, Фред, не отводя взгляда. А ты то ли смеешься, то ли плачешь. Слегка зарываюсь пальцами в его густые медные волосы на затылке: совсем несмело и нисколько не романтично. Мне нужно привести его в чувство и уйти в комнату — подальше от яркого камина, цветочных запахов и Уизли. Мне нужен отдых — это решение разума, рассчитанное в трезвом уме еще час назад. Однако Фредерик рушит все, к чему прикасается. В том числе и мои планы. Он поднимает голову, положив свою ладонь на мою, запутавшуюся в его гриве, и я наконец созерцаю покрасневшие белки светлых глаз. Грудь пронзает смесь боли и грусти, отчего я сразу же прихожу в себя и в неоднозначных, смятенных чувствах забираю руку. Прижимаю ее к груди сильно и резко, сама того не замечая, но провоцируя близнеца. — Я не зверь, Гермиона, чтобы меня бояться, слышишь? — он даже не думает о том, чтобы отступать. Сидит на полу в самой неудобной позе и сверлит меня своими горячими отражениями огня в зрачках. Гипнотизирует. Успокаивает. Я готова оставаться на месте до тех пор, пока ты меня сам не оттолкнешь, Фред. Мне страшно и одиноко, понимаешь? А причина ведь лишь в том, что ты единственный в этой комнате. Но он этого не слышит, хотя усиленно делает вид, что читает мои мысли. — Я виноват. Я подонок. Я совершенно не думал о том… К черту. Это все наиглупейшие оправдания, которыми я кормил себя каждую чертову ночь все последние недели. Я признаю свою ошибку. И я стремлюсь ее исправить, — Фред трет переносицу и жмурится, наклонив голову. Он собой недоволен. Финальный глагол падает ему на плечо, расщепляясь в песочный невидимый фонтан. Я потираю руки — знобит. Это побочный эффект его проклятия и доля нервов. Тянусь к альбому и почти сталкиваюсь с парнем лбом — он не отодвигается ни на сантиметр. Он возомнил себя моей клеткой и спасением. Он фантазер, скептик и… Тот еще красавчик. Когда чувство прорезает путь к осознанности, я вздрагиваю, проливая чернила на бежевый ковер, привезенный кем-то из южной Европы, и широко раскрытыми глазами впиваюсь в чужие веснушки. Они мне напоминают о лучших временах, и мне это нравится. — Не страшно, Герм, я уберу, — парень направляет палочку на пол, не высвобождая меня из кольца своих рук. Ты ловишь меня, как попугая снова и снова. Играешь в героя? Или спасаешь на самом деле? Я поворачиваю голову в другую сторону — чернила испаряются в воздушном потоке. Ты был прав: испорченный декор не так страшен. Однако поистине страшна моя несерьезность по отношению к тому, где я сейчас нахожусь и с кем. Я в растерянности осматриваю стол в поисках пишущего предмета, который все это время игнорировала, но Фред опережает мои мысли и на этот раз. — Держи, — протягивает кипу ручек и, замечая мою скованность, вкладывает их в мою ладонь, предварительно разжав кулак теплыми поглаживающими движениями: — Это наше изобретение. Они не опасны, — смеется. — Только наоборот — пахнут цветами и… Вселяют радость. Мой любимый, — указывает на фиолетовый корпус, — лавандовый. Это дом, Гермиона. Ты — дома. На его опечаленном лице оставлены следы дикой жалости об уже свершившемся. Парень прячет глаза, нервно щелкая пальцами. Я отвечу тебе еще несколько раз. Ты меня уговорил своей искренностью. — Тебе правда жаль? — я начинаю с самого глупого и наиболее простого, чувствуя легкие покалывания в носу. Слезы просятся наружу, но я стойко держу их в себе, не решаясь расслабиться. Фред следит за движениями моей руки, а после громко — уверена, я могла бы это услышать и в нынешнем состоянии — вздыхает. Об этом свидетельствует его высоко взлетевшая грудная клетка и яростный взгляд, от которого становится не по себе. В тот момент я киваю, зачеркивая надпись несколько раз — как можно более жирно, чтобы ни одно слово не было различимо. Фред останавливает мои нервные порывы, сместив ладонь ниже — к пустой строчке — легким толчком горячих пальцев. Я рывком поднимаю голову. — Я сожалею бесконечно. Ты это знаешь. Продолжим? С удовольствием. — Мне все еще нужен рецепт. — Я как раз хотел его отдать, — близнец роется в кармане в сосредоточенных поисках и достает свернутый в несколько раз листок, который я мгновенно выхватываю, — до твоего отъезда… — Фред поднимается на ноги и подбегает к каминной полке, засовывая руку в самый огонь. Даже заинтересованная ингредиентами, я не могу сдержать волнения и вскакиваю вслед за рыжим умалишенным, в последний момент вцепившись в его еще не обожженную руку. Ты совсем с ума сошел? Возомнил себя Фениксом или решил позабавить меня очередным фокусом? Мое дыхание почему-то сбито и рвано, а по искаженному лицу, вероятно, понятно, что я не желала быть втянутой в это огнеопасное представление, судя по тому, как он удивлен. — Все в порядке, Миона! Это всего лишь тайник… Кручу пальцем у виска, вызывая хохот Уизли. И в ту же секунду неосознанно хмурюсь. Я помню звучание твоего голоса. Мелодию переливающегося смеха. Я помню, как ты выкрикивал мое имя в последней битве, пока я убегала куда подальше. А сейчас — только голая мимика в звучании ровным счетом «ничего». Тебе было не все равно, я это знала. И мне тоже. Поэтому бег стал моим иллюзорным спасением. Фред разрешает мой ступор, протягивая пузырек со странным содержанием, и на немой вопрос отвечает почти незамедлительно. — Мы пытались вывести противоядие. Получили усиленную версию зелья от искусственно вызванной глухоты. Было не на ком провести эксперименты… Я бы с довольствием заставила тебя выпить бутыль с подлитым мне дерьмом, а после испробовать новинку на себе. От этой вспышки гнева я ежусь, сбитая с ног собственными демонами. Произнеси я предложение вслух, пожалела бы на всю жизнь. Однако, как только эта мысль фигурирует в сжатом колючими рукавицами злости и обиды сознании, Фред, сам того не понимая, стремится развеять мою скрытую агрессию. Самым простым и — как ни странно — неожиданным способом. — Я понимаю, что о доверии больше не может быть и речи. Поэтому я оставил немного первого препарата и готов… — он не успевает закончить предложение, открывая другую — хранимую в одном из карманов — бутыль с когда-то приготовленным для меня веществом. И готовится пить. Я закована в тишину, Фред, а не в убийственную желчь, хорошо? Резко вырываю стеклянный сосуд из его рук, выливая до последней капли в камин, — огонь съедает капли, дергаясь в своем однообразном танце. Меня охватывает ненависть к себе. Тому, что я посмела подумать о причинении кому-то столь сложно поправимого вреда. Тому, что предметом этих мыслей стал человек, который искренне пытается помочь, несмотря на свою прежнюю причастность к болезни с категорически нетерпимыми мною последствиям. Я сжимаю кулаки, тяжело дышу и заглядываю в широко раскрытые глаза Фреда со свойственным мне укором. — Но ведь… — он не понимает. Он пытается сложить дважды два, перебирает пальцами волосы на затылке, и я вновь выхватываю бумагу. — Не нужно. Я тебе верю. Но если этот пузырек станет моим последним, скажи ребятам, что я всегда хотела быть лучшим другом. Фредди смеется, но в уголках его глаз явственно залегает тень все еще не ушедшего внутреннего усилия. Фред не знает, что я не шучу. Но я уверена, что с этого момента он начнет догадываться о многом. Вместе, говоришь? Попробуй. И попробую я — что самое важное. Но новое изобретение Уизли не помогает мне. И Фред снова заламывает пальцы в нервных раздумьях, а я хлопаю его по плечу в немом «спасибо» и ухожу в комнату, не дожидаясь никакой реакции. Избегая ее и ненавидя. Лучшие медики пытались вылечить мой недуг, Фредди. И даже у них ничего не получилось.

*** POV Фред

— Снова ничего не получилось, Джордж. Она выпила уже третий пузырек, не поведя и глазом. Вечером нужно отобрать новые ингредиенты и увеличить дозы… — Не вызвав при этом побочных эффектов, как, например, стремительное облысение… — Или выпадение зубов. Ей это не понравится, — мы беззлобно смеемся, попадаясь в сети этой неразрешимой ситуации день ото дня. И после — снова работаем, теперь уверенные наверняка: у любого порошка Уизли должен иметься свой антидот. Случай с Гермионой заставил нас задуматься о расширении предоставляемых народу услуг — и это скромная удача на фоне скупой результативности. Я стал замечать за собой непоправимые изменения, от которых с горем пополам пытался избавляться даже спустя месяцы войны. Вероятно, их зачатки жили во мне все это время, скрываемые ложными убеждениями и надуманной твердостью характера, однако… Симптомы налицо — меня смертельно влечет к Гермионе. И если раньше я ссылался на чувство съедающего изнутри стыда, то сейчас понимаю, как глупо было отрицать очевидное. Она спасла мою жизнь, сохранив облик растрепанного и запачканного ангела на долгие ночи вперед. Она задала мне миллион важных вопросов, ответы на которые ниточками тянутся к ее рукам, лишь бросив свой незабываемый, бьющий по себялюбию взгляд. На неделе я ловил ее в коридорах, отбивал у Джинни и занятий, ведя за собой то на прогулку — как бы она ни была озлоблена, смущена или же не уверена, — то в библиотеку — помочь собрать новые книги, которые она не сможет отнести в гостиную в одиночку. И в голове моей жило неприятное сомнение, твердившее, как я бесцелен, гоняясь с ней, словно дурень со ступой. О да, я был дураком и им же и останусь, если снова брошу… Попытки стать к ней ближе, чем возможно. — Иногда мы вскользь вспоминаем с ней былые времена и, знаешь, что? — я вкладываю руки в карманы, неряшливо опираясь на стену у кабинета Гермионы, куда ноги привели меня без согласия на то головы. — Конечно, знаю, братец. Все, вплоть до того, как… — Джордж останавливается, заглядывая в дверную щелку, и вздыхает, позволяя мне увидеть попытки Грейнджер объяснить новую тему третьему курсу — она рисует схемы и соединяет их с вырезками из книг, которые с моей помощью обещается «вернуть» на законное место. — Чем больше я восхищаюсь ею, чтобы ее же успокоить, тем больше я сам понимаю, насколько она… — Мисс Грейнджер! — когтевранец поднимает руку и пулеметной очередью задает вопросы, не замечая испуга на лице Гермионы. — А вы правда лично знакомы с Сириусом Блэком? И как так получилось, что… — …насколько она бесценна и обезоружена, — заканчиваю с уверенностью в том, что мои педагогические способности никогда не были так необходимы и полезны, как сейчас. Я врываюсь в кабинет, Гермиона, чтобы помочь тебе. И сейчас я четко осознаю, что с тем же рвением хочу ворваться в твою личную жизнь.

***

POV Гермиона

— Это был стыд всех времен и магических сословий! Если бы не ты, я бы либо расплакалась на месте, либо засунула ему тряпку в рот: как можно не понять в тринадцать лет, что учитель потребовал задавать вопросы письменно! — меня разрывает от негодования и новых слезных порывов. Попросив у Макгонагалл еще один шанс, я никак не ожидала, к чему приведет сегодняшняя лекция, — гостями программы стали близнецы, «на ура» отыгравшие незапланированные роли приглашенных знатоков. — Мы все утрясли, Миона! Ты теперь мне обязана! — он заговорщически подмигивает, ближе наклоняясь к моему лицу, но я тут же прячусь за листком. — Ты не в том положении, чтобы я была тебе обязана, Фредди. Близнецы украли меня после феерично законченного урока, силой доведя до Выручай-комнаты, где обеспечили годовым запасом носовых платков и имбирного чая — для успокоения, как высказался Джорджи, почти сразу сбежав. — Друзья, давайте по порядку! История знакомства мисс Грейнджер с Сириусом Блэком началась раньше, чем вы могли бы подумать… Кто бы знал, каким уступчивым ты бываешь, Фредди, когда завариваешь нерасхлебываемую дегтевую кашу. Он заставляет меня положить бумагу на тумбу, переплетя наши пальцы в молчаливом жесте некоторой участливости. Я снова ловлю его задумчивый взор и нешумно (вероятно) выдыхаю, не удовлетворенная сменой настроения. Что это за день такой, если мои переживания сменяются чистой грустью самого Уизли? — Точно. Это я тебе бесконечно обязан. Многим, — рыжеволосое создание падает на соседнее кресло, устало прикрывая глаза рукой. Надоедливые флешбеки донимают и меня, дружище, — можешь не скрывать этот немой минутный отказ всех систем. — Много времени прошло. Пора бы забыть. Впервые радуюсь тому, что эти слова пришлись на бумагу — произнести их было невыносимым испытанием. Потому что такие вещи никогда не забываются, мальчик мой. И ты это осознаешь. — Забыть? Это не мой случай, Гермиона, — в последнее время Фред любит неразрывные зрительные контакты, буквально заставляя меня отвечать взаимными взглядами. Иначе неудобно читать его речи. Копаться в его мыслях. Узнавать его заново и по-новому. — Меня тогда пронзила странная мысль о том, как ты красива на фоне этого грязного неба. Сколько силы в твоих тонких запястьях, как вкусно пахнут твои волосы, объятые зловониями разлагающихся тел. Я был полон светлых надежд на протяжении всей войны, но ты разбудила во мне сотни противоречий одним своим вскриком — оттолкнув от предательского куска бетона. Ты спасла мне жизнь, но сама будто бы лишилась ее в ту же минуту. Я помню, как выкидывала твои цветы, рассчитывая на подлянку даже после войны. Я не хотела ничего больше спокойной жизни. И я ни с кем не связывалась, решив не ворошить прошлое. Но сейчас твои медные омуты погружают в себя с головой. До последнего дыхания я слежу за вырисовываемыми интонациями, посматривая на его губы. Я учусь читать по ним — это слишком притягательно. — Я запуталась, Фред. Мне все казалось нереальным приключенческим фильмом, который перешел черту первыми болевыми порогами. Первыми упоминаниями надвигающейся бури. Первыми намеками на борьбу жизни и самой смерти. — Что ты чувствовала… Тогда? О чем ты говорила? — он невесомо касается моей руки, которая не занята написанием чистосердечного признания, и всматривается в выводимые буквы. Он боится меня спугнуть, но бояться уже нечего. — В те дни я лишалась всего каждый чертов час. Мне начинало казаться, что я не могу дать отпор всем преследующим нас несчастьям. Смерть дышала всюду, Фред. В том числе и вокруг меня. И… — я отрываю перо от бумаги, запрокидывая голову назад, и вытираю накатившие слезы. — …я искренне верила, что она уйдет вслед за мной, потому что я была сильнее многих. Я привлекала ее. — Ты несешь ерунду, — сжимает мою ладонь, потирая пальцы — они знатно онемели в холоде моих невротических содроганий, пришедших так внезапно. — Но в минуты безумия я в это верила. Когда время слилось в провоцирующую меня реальность. Когда я врезалась в тебя со всей мочи, почувствовав раскаленный воздух падения стены. Я искренне поверила, что мне нельзя находиться рядом — потому что моя система спасения действовала от обратного. — Все еще звучит ужасно, — Фред закусывает губу, не зная, как успокоить мой вырывающийся беззвучный рык. Ты действительно хочешь разобраться? Тогда стоит пойти на курсы к тетушке Помфри. Хотя и эта старушка не смогла помочь мне своими травами. — Посмотри на меня: я сама по себе ужасная, ходячая метафора неспособности принять этот чертов мир таким, какой он есть. — Я видел в тебе тонны самоуверенности, — ты стреляешь мне в сердце. — И за этими объемами, Фредди, пустота. И дыры, через которые струится ненависть. — Ее я тоже замечал… — Ненависть к себе, Уизли. Фред уже собирается вспылить, но я крепче сжимаю его руку, пресекая на корню. Так странно то, как часто мы стали касаться друг друга. — Ты ничего не могла изменить, Герм. — А тебе-то откуда знать? — грустно усмехаюсь его простодушию. — Будь ты в другом месте в другой час — меня бы уже не было. Это истина. И это то, от чего нужно отталкиваться. Знаешь, скольким людям ты спасла жизнь, родившись Гермионой Грейнджер? — он подмигивает, мягко улыбаясь понимающим взглядом. На секунду я подозреваю его в лжи, не веря собственным глазам. Фред противоречит своим прошлым убеждениям. Фред, лишивший меня многого, хочет вернуть в десятки раз больше. И это звучит неубедительно, потому что рвет все мои шаблоны. Я чувствую горячие вибрации в месте, где он касается кончиками пальцев. То, как тепло доходит от пят до холодной головы. Я получаю удовольствие рядом с ним, и опасаюсь этого безумно. Ты так горяч, что я боюсь обжечься. Слежу за его выжидающими плавными движениями в мою сторону, а сердце выпрыгивает из груди. Я его почти слышу. И мой внутренний голос тоже рвется наружу, вопя об одном: — Вы меня не любили… — Ты слышишь, что несешь? — напрягается и почти рычит (вижу по вздувающимся венкам на шее), но не отталкивает. — В этом и дело. — Не в этом, Гермиона, совершенно! — Фред вскакивает на ноги, кричит, меряя комнату шагами, совершенно наплевав на мою неспособность проникнуться громкостью его голоса. Ему на это наплевать — он сам по себе шар огненного эмоционального беспредела. — Жизнь дана для того, чтобы любить каждый ее уродский изъян! Оглохнув и онемев, ты разве не поняла, каким счастьем было слышать… — он распыляется метафорами, не смотря в мою сторону. Он все еще чувствует горечь и стыд от пронзающих атмосферу непроизносимых извинений. Я ударяю рукой по столу со всей силы, привлекая его внимание, и все пишу, выписываю, исписываю чертов клочок бумаги этими въедающимися своим запахом во все рецепторы ручками. Я заставляю Фреда подойти ближе, швыряя в его сторону строчки с истерическими судорогами. — Но все рухнуло! Все превратилось в адское пепелище! И даже сейчас… Я… Я пытаюсь воспроизвести в памяти твой голос каждую минуту, проведенную вместе, а на деле выходит лишь нелепая смесь фраз и шумов. Я хочу снова услышать, как ко мне обращаются по имени и… Быть полезной. Мир был прекрасен. Я была… Счастлива? Я останавливаюсь, не зная, что и написать больше. За сердце когтями цепляется легкое озарение, наполняя грудь странным, воздушным воодушевлением. — Мне всего хватало. Как бы я ни стремилась к большему — оно было иллюзией хорошей жизни… — я вскакиваю со стула, огибая успокоившегося Фреда с другой стороны, рассматривая его, словно в первый раз. Это мгновение достойно того, чтобы запечатлеть его на всю жизнь. В полумраке скромной обители близнецов меня разрывает всепоглощающей любовью к жизни, которая осталась где-то за порогом, но все еще добивается моего расположения. В апогее переживаний я достигаю проникновения всем этим миром. Фред кладет свою руку мне на талию, аккуратно и почти невесомо, будто бы просто придерживает от возможного падения. Но я не желаю падать. Хочу лишь того, чтобы ты не отпускал еще немного, хорошо? — Ты права, Герм. Абсолютно. Но что — по факту — изменилось в этой жизни? Звуки? Ты выше них, детка. Ты Гермиона Грейнджер, прошедшая войну и одержавшая личную победу, — Фред легко щелкает меня по носу и касается щеки будто бы случайно. Твои речи сладки. Они вселяют надежду. Но еще более сладки твои взгляды, пронизывающие тело. Они заставляют меня думать иначе. Они, кажется, заставляют меня не отходить от тебя ни на секунду, влюбляясь в тишину твоих действий. В тебя, Фред. Поддаваясь секундному рвению, я обнимаю Фреда как можно сильнее в страхе потерять и это. Его грудная клетка вибрирует — он повторяет мантрой неважные для меня — теперь — слова и гладит по голове. Сегодняшний день был коварной неудачей. И если завтра мне не поможет сама судьба, то я перестану в нее верить, возложив эти обязанности только на свои плечи. И, возможно, твои, Фред. Потому что сейчас я щекой ощущаю учащенные удары сердца, которое рвется мне навстречу.