the demigods

В этом городе, казалось, не существовало ночи, спокойной и безмолвной, состоящей только из луны и, затянутого черной вуалью, неба. В этом городе была бессонная ночь, которая побуждала жизнь на другом конце кипеть и суетиться, проворачивая делишки, что при свете дня оказываются зловонными буббонными волдырями на теле мегаполиса. В этом, куда более темном и опасном районе, чем любой другой в городе S, легкие заполнял прогорклый запах канализации и близкого океана, смешанный с тошнотворными ароматами алкоголя и рвоты. Из освещения — лишь неоновые вывески, что били в глаза своим бирюзовым и лиловым отблеском, рефлексируя от мокрого асфальта. Лунный свет же никак не мог пробиться сюда, на самое дно общественной жизни. Город S был довольно двояким. Когда-то давно, несколько сотен лет назад, это была маленькая деревушка, в которой толком не было промышленности: на плаву ее держали лишь жившие тут долгое время самурайские семьи и близость океана. Люди питались рыбой и рисом, не особо имея время на развлечения или достойную жизнь. Все их время занимало выживание и лишь изредка любование водной гладью, прекрасной и чистой в любое время года. В остальном же, в городе S едва можно было найти что-то примечательное, даже стараясь изо всех сил. Но что стало с ним, когда в него пришла промышленность, оккупировав океан и став владелицей всех земель и ресурсов? Стал ли кто-то расселять старые районы, повышая их благосостояние, устраивая на новые, куда более сложные работы, требующие образования? Отнюдь нет. Превратив их в промышленную зону, городское правительство лишь подчеркнуло то расслоение между аборигенами и новыми жителями, которые и заполнили производства. Со временем же, старые районы превратились в места, освещенные дешевыми вывесками, рекламирующие бары разной степени паршивости, в которых едва ли пойдет приличный человек. Улицы же этих районов утонули в дешевом алкоголе и наркотиках, которые можно было купить едва заглянув в первую попавшуюся открытую дверь. Буччеллати ненавидел приходить сюда. Каждый раз, появляясь тут, он чувствовал, как к горлу подступала тошнота, а сердце начинало биться быстрее, понимая, насколько опасно и неприятно это место. Но лик его освещал эти районы с завидной регулярностью. Можно подумать, что столь юный руководитель уже хранил за душой страшный секрет, который и озвучить никому не мог. Напивался ли он до беспамятства, после теряясь в океане громкой музыки, аль скупал наркотики, пытаясь расслабиться? Нет. Но секрет у него был. Тот, который он едва ли кому-то расскажет, предпочтя его оставить где-то у сердца, где больше всего болезненно тянет. Бруно шатается по узким улочкам, иногда сворачивая в мрачные переулки, то тут, то там, молча отказываясь от предложений мелких дилеров и сутенеров, заманивающих в черную дыру беспамятства все новых людей, оказавшихся случайными прохожими в столь недобрый час. Буччеллати вздыхает и прикуривает тонкую сигарету, ощущая, как белесый дым заполняет его легкие, замещая собой древний ужас, что испытывает мужчина. Он проникает и в мозг, окутывая собой его серое вещество, заполняя собой все мысли Бруно. Так легче. Так легче не думать о том, что может происходить прямо в этот момент. Сейчас курение — единственная вещь, что служит спасательным кругом в этой неоновой трясине отчаяния, сквозь которую приходится пробираться. Он проходит несколько домов вперед, одергивая руку уже доведенным до автоматизма движением, когда женщина в неудобном, излишне сексуальном костюме пытается затащить его в открытую, словно зияющую пропасть, дверь клуба. Бруно сует ей в руку десятку и отправляет восвояси, чтобы та смогла себя порадовать завтра нормальным обедом. Мужчина бросает взгляд на клуб, куда его пытались втащить, и расстроенно вздыхает. Его друг бы точно туда не пошел. Бруно знает его лучше всех, и, порой, ему достаточно одного взгляда, чтобы узнать, куда ему точно не стоит идти в попытках найти его. Буччеллати знает, что шумные места — не для него. Ему, еще пока трезвому, хочется забиться в тихий угол, где можно убить в себе личность, разложив до примитивных состояний, стать тем, у кого лишь одна печаль — пустой стакан, а дальше… А дальше как пойдет. Бруно проходит еще несколько десятков метров и останавливается напротив тяжелой сплошной двери из свинца, с нарисованными на ней граффити. Они смотрятся вполне неплохо и органично, отчего мужчина с печалью думает о человеке, что проживает свой талант в этой помойке. Он мог бы рисовать что угодно, но проводит свое время, рисуя на входе дешевого бара причудливые буквы, что, будто яркие огненные всполохи, привлекают к себе внимание. Буччеллати не может прочесть название бара, машет рукой и входит внутрь, проходя мимо понурого охранника, отчего-то понимая, что того, кого ищет, тут не найдет. Бруно попадает в тихое, даже мрачное, заведение. Тут не очень много людей, но и не сказать, что бар не пользуется популярностью: если бы он хотел тут остаться на ночь, едва ли он нашел бы свободный диван. Только за барной стойкой оставалась пара свободных мест, аккурат между посетителями, уже давно находящимися за гранью этой реальности. Оставаться тут совершенно не хотелось, особенно, если посмотреть на те лица, что глушат бокал за бокалом, навряд ли даже чувствуя вкус того, что в них налито. Да и зачем это им? Сюда приходят за быстрым кайфом и пьяной отключкой, чтобы наконец-то отпустить все дерьмо, что происходит в реальности. Буччеллати взглядом окидывает зал, разыскивая свою цель, но находит лишь златовласую макушку, восседающую на мягком диване в углу бара. Сначала он пропускает ее мимо, даже не обращая толком внимания, но через пару секунд он вновь приковывает к ней взгляд. Эта макушка уж очень похожа на ту, что принадлежит Джорно Джованне, таинственному новичку из его отдела. Бруно замирает, хмурится, почесывая подбородок, но не понимает. Не понимает, зачем столь успешному и богатому юноше, что может с легкостью позволить себе лучшие рестораны города, находиться тут, в каком-то дрянном баре, где навряд ли можно найти алкоголь хоть сколько-нибудь имеющий ценность, помимо душащей горечи и высокого градуса. Джорно вдруг оглядывается, будто чувствуя тяжелый, сверлящий взгляд своего начальника. Буччеллати делает шаг к выходу, скрываясь в темноте, не желая, чтобы Джованна знал, что он тут. Он не хочет, чтобы вовсе кто-либо знал, что он, человек с хорошей должностью, проводит время в таких заведениях. Все же, если у богатых, таких как Джорно, имеются свои причуды, то обычные работяги, как Бруно, заходят сюда лишь чтобы забыться. Но он был не тем, кто хотел утопить свои печали в алкоголе, а тем, кто пытался напомнить о том, зачем вообще нужна жизнь. Буччеллати еще раз окидывает взглядом бар в поисках определенной пепельной макушки и, с болью в сердце, не обнаруживает оной. Ему не впервой, да и он будто знал, что тут его друга не будет. Бруно же просто хочет поскорее убедиться, что он жив и просто пьян, и что утром они вместе проснутся в своей небольшой квартире. Он разворачивается на каблуках, чуть понурый, надеясь, что интуиция не подведет его за следующей дверью, в которую он войдет. Но в расстройствах он совершенно не замечает, что кого-то не хватает в этом унылом пейзаже. Он уже практически выходит из бара, когда его, ничего не подозревающего, затягивают в туалет. Бруно пытается призвать свой станд, увы, совершенно негодный для прямого столкновения, но замирает в страхе. Это не свойственно для него, но отчего-то ужас, что он умрет прямо тут, из-за чьей-то наркотической ломки, не вызывал у него никакого энтузиазма. Ведь если так и случится, то его другу придется остаться на всю жизнь наедине с алкоголем, повесив на себя одного вину и за то, что Буччеллати погиб, ища его в подворотнях. Бруно не мог себе такого позволить. Ему есть что терять, ему есть кого терять и он сделает все для счастья этих людей, даже если ради этого ему придется цепляться зубами за собственную жизнь в зловонном туалете дешевой рюмочной. Буччеллати слышит над собой тихое урчание собственного станда и тянет к нему руку, дабы скрыться в небольшом карманном пространстве. Он открывает глаза и вместо того, чтобы мгновенно действовать, замирает, бледнея. Перед ним не агонизирующий наркоман и не постоянный клиент этого бара. Перед ним его подчиненный, Джорно Джованна, немного растрепанный и переодетый в свободную белую рубашку и брюки семь восьмых. Он смотрит на Бруно немигающим взглядом, отчего по коже пробегают мурашки. Буччеллати не знает, чего ему ждать и лишь пытается отдышаться, если ему, вдруг, придется продолжить борьбу. Но Джованна отпускает его запястье и мужчина сползает вниз, на холодную грязную плитку, прикрыв от нахлынувшей усталости глаза. Юноша же стоит напротив, в нетерпеливости постукивая своими дизайнерскими туфлями по плитке тошнотворно-желтого цвета. Бруно усмехается, наконец открыв глаза. Он чувствует, как паника, сдавившая его живот, рассеивается, хоть этому и нет рационального объяснения: он даже не может считать выражение лица Джорно, так как тот стоит над ним, сокрытый тенью. Видны лишь его губы, пухлые, но аккуратные, словно амуров лук, но из эмоций на них — лишь пустота. Бруно наконец поднимается, отряхивая свой пиджак, все еще готовый к атаке. — Не ожидал увидеть вас тут, мистер Буччеллати, — Джорно говорит негромко, но уверенно, заставляя воздух в уборной резонировать. — Я вас тоже, Джованна. Мне казалось, что вы вовсе не завсегдатай таких районов, как этот, — Бруно усмехается и подпирает спиной стену, стараясь казаться увереннее, хотя на самом деле он просто боится упасть, чувствуя в коленях дрожь. — Если падре узнает, то, конечно, рад он не будет. Скорее, наоборот, приставит охрану и тогда я сюда ни ногой, — он опирается на раковину и Бруно наконец-то видит эмоцию на его лице. Точнее, ее отсутствие. Буччеллати чувствует, как дискомфорт вновь рождается в его животе, — Что же вас сюда привело? — Ищу друга. Он тут частый гость, — мужчина вздыхает, в то время как Джованна хмурится и наклоняет голову. — Неужели вы…из тех, кто водит друзей тут? Или вас сюда прислал Дьяволо? Бруно вскидывает брови, совершенно не понимая, при чем тут Босс, которого Джорно так легко и вслух называет по имени, что для мужчины кажется нонсенсом. Даже в компании зачастую его зовут лишь по должности, будто боясь проронить это имя всуе. — При чем тут вообще может быть Босс? Я ищу своего соседа по комнате, у него есть…некоторые проблемы, не более, — Бруно чуть съеживается и Джорно наверняка это замечает, ибо на секунду на его лице наконец-то проскальзывает что-то похожее на удивление. — А у вашего друга есть тут друзья? Или может вы видели, чтобы он употреблял наркотики? — юноша соскальзывает с раковины и щурится, все еще сохраняя дистанцию. В тоже время Буччеллати ощущает яростное желание выйти из туалета, хлопнув дверью. Он резко чувствует себя обиженным, даже оскорбленным, но все это плавно переходит в панику, что белым шумом обволакивает его. Это его главный страх, причина бессонных ночей и покусанных ногтей. Он боится обнаружить своего друга в наркотической агонии и понять, что точка невозврата была пройдена. Бруно не хочет, чтобы однажды он стал бесполезной куклой, которой останется только наблюдать за медленной смертью того, кого он бережет больше всех. — Это допрос, Джованна? — однако спрашивает Бучелатти, что смог взять себя в руки. Он чувствует, как злость сочится через его голос, отдаваясь громким эхом от замызганной плитки. Но на Джорно это не производит никакого впечатления, тот, все с тем же выражением лица, продолжает. — Нет, я просто хочу знать, могу ли я вам доверять. Вы не кажетесь мне кем-то плохим и я хочу вам довериться, но… — он на секунду замирает, отводя взгляд, и сразу же продолжает, чуть изменившись в лице, — Вам дорог ваш друг? — Естественно, — Бруно отвечает немедленно, не задумавшись ни секунды. — Насколько? — Это личный вопрос. — Прошу вас. Это важно. Возможно, это спасет когда-нибудь ему жизнь. А, может, и не только ему, — неожиданно голос юноши ломается, звуча тише и мягче, будто гипнотизируя Бруно, заставляя того поумерить свой пыл. Возможно, Джорно и не замышляет чего-то плохого. Есть вероятность, что он просто хочет помочь, роняя обезличенные слова, не понимая, что они за собой несут. Но Буччеллати продолжает хмуриться, будто для того, чтобы не чувствовать себя в разговоре ведомым, хоть так и было с самого начала. — Он единственный родной человек, кто у меня остался. Я думаю, это исчерпывающий ответ. Так что, я хотел бы узнать к чему вы кло… — Что бы вы сделали, стоя перед человеком, который, с большой долей вероятности, искалечит вашего друга, напичкает его некачественными препаратами, что хуже наркотиков, и будет использовать его страдания в собственных целях, мистер Буччеллати? — не мигая, прервал своего руководителя Джованна, — Захотели бы вы его остановить или остались бы верны, узнай, что это ваш собственный Босс? Бруно раскрыл рот, словно рыба в аквариуме, так и не задав начатый вопрос. Он непонимающе смотрит на юношу, что стоит в контражуре, освещенный лишь по краю его тонкой фигуры, с заплетенными в косу лучами от тусклых ламп накаливания. Его нутро залито черным, но не мрачным, а неизвестным, ведь мужчина не чувствует от него ничего негативного, лишь что-то едва теплое, словно только что зародившаяся жизнь. Он не совсем понимает, к чему Джованна задает такие вопросы. В любой другой ситуации, с другим человеком, Буччеллати и слушать не стал бы, но сейчас он спокойно стоит, ощущая, что это изменит его дальнейший миропорядок, что это важно. Что Джорно не врет. Бруно мелко затрясся и обнял себя одной рукой, дабы унять свое непослушное тело. Он заглянул в полупрозрачную темноту глаз юноши и наконец-то ответил: — Я сделал бы все, чтобы он до него не добрался. Зачем быть верным тому, кто питается лишь страданиями других? — Деньги, слава, связи. Неприкосновенность, частично, — пожал плечами Джованна, — Такие люди, обычно, знают, за какие ниточки дергать. — Но зачем мне все это, если в итоге я останусь один и буду знать, что от моих действий лишь страдают другие люди? — Боитесь угрызений совести, мистер Буччеллати? — на лице Джованны появилось что-то вроде ухмылки, впервые за весь их разговор. — Не сказал бы, — Бруно задумался, сведя свои тонкие брови к переносице, — Скорее, я бы назвал это принципами. Если я знаю, что я делаю правильные вещи, то я понимаю, что пути к достижению цели зачастую оставляют несмываемые пятна на совести. Возможно, даже требуют того, за что я бы возненавидел других. Но к чему вы клоните, Джованна? Юноша коротко осмотрелся по сторонам, будто боясь слежки. Он еле заметно понизил голос, отчего по телу Бруно пробежались мурашки, столь приятен был его шепот, ровный и твердый. — Вы думаете, что город, полный офисов крупных корпораций, так легко заполнить наркотиками? Так, чтобы все бедные кварталы тонули в них, чтобы люди валялись в припадках в грязных дворах, а их дети, битые и несчастные, не понимали, почему любящий отец вдруг стал агрессивным и жестоким, срываясь на битье за любой проступок? — он процедил это сквозь зубы, смотря на блики на своих лакированных остроносых туфлях, — Это возможно, только если это кому-то выгодно. Выгодно кому-то наверху. — Звучит логично. Но я все еще не понимаю, причем тут мой Босс. Хотелось бы увидеть хоть какие-то доказательства, прежде чем верить в такие громкие заявления. На самом деле Буччеллати был готов поверить. Возможно, причина была в самом Джорно, а быть может в том, как именно он выдавал ему информацию сейчас. Как юноша бы не пытался, он все еще человек, имеющий эмоции и какие-то воспоминания, что едва читаются тяжестью в его зеленоватых глазах. И Бруно буквально видел, как он тонет в них, попутно рассказывая о том, что происходит в городе S. Но мужчина не мог доверять одним лишь словам. Это слишком просто и ненадежно, ведь пойдя против босса и всего мира вместе с ним, Бруно рисковал слишком многим. Джорно усмехнулся. — Я покажу вам их. Но не здесь. Не думаю, что тут безопасно вести такие разговоры, мистер Буччеллати. Я бы хотел найти более приватное место.Там, где у стен не так много ушей. — Можете просто Буччеллати. Или Бруно, если вам будет так удобно, — мягко произнес мужчина, едва улыбнувшись, — Все-таки, сейчас мы не на работе. — Хорошо, Буччеллати, — мужчина даже несколько удивился выбору Джорно, но промолчал, — так вы согласны выслушать меня позже? — Возможно. Я хочу вам верить, почему-то. Правда, рациональное объяснение этому едва ли найдется, — Буччеллати хмыкнул и посмотрел на наручные часы, — А теперь прошу меня извинить. Мне надо найти своего друга. Все-таки, уже поздно. Бруно оторвался от стены, собираясь уходить. Он завернулся поглубже в свой белый в крапинку пиджак и пошел к двери, но путь его был перегорожен тихими шагами и вежливым предложением: — Могу ли я пойти с вами? Вдвоем, я думаю, будет быстрее. Бруно не возражал. Они прошли несколько кварталов, прежде чем обнаружили другой, возможно, нужный, бар. Небольшой, но очевидно шумный, ибо музыка из его дверей и окон раздавалась на несколько сотен метров вокруг, не давая людям, что жили неподалеку, спокойно спать. Бруно, знавший трезвую сторону своего друга, сказал бы, что он никогда не вошел бы в это, пышущее дешевым кальяном и шумом, заведение, но, будучи пьяным, он уже был не столь избирателен и мог зайти в первую попавшуюся дверь, за которой найдет свободное место. Все же, в таком состоянии пристрастия и логика оставались за бортом сознания, оставляя у руля инстинкты, которые едва ли можно контролировать. Это-то и пугало Бруно. Пугало настолько, что, чувствуя нутром присутствие своей цели, он залетел в бар, даже не заметив, что коса в его причудливой прическе расплелась, оставив длинные волосы с макушки спадать на плечи. Буччеллати выдохнул как-то обреченно, когда обнаружил седовласую голову неподалеку от сцены, и стал пробираться к ней сквозь толпу и напиханные вразнобой столы, даже не подав знака Джованне. Тот же даже не выказал и капли удивления новым местом, будто привык к виду баров, в которых людях заняты вливанием в себя литров дешевого алкоголя и дикими танцами. И хорошо, если их кровь полна лишь водки с соком. Куда хуже, если сосуды гнали по себе наркотики. Наконец-то пробравшись к сцене, Бруно протер глаза, надеясь, что они его обманывают и его друг сейчас на самом деле сидит дома и все это — страшный сон, появившийся от нервов и переработок. Но, увы, нет. К нему спиной сидел Леон Аббаккио, его верный товарищ и сожитель, что в очередной раз, не выдержав своих душевных терзаний, напился до состояния преображенного сознания. Обычно довольно угрюмый и малоразговорчивый, даже грубый, сейчас он обсуждал в компании нескольких, к сожалению, работающих не на лучших должностях, женщинах, косметику. Когда Джованна смог пробиться к ним, весь растрепанный и вспотевший, Бруно уже нежно теребил плечо своего друга, стараясь привлечь его внимание. Увы, того интересовала лишь очередная модная помада в Standphora и удивленные лица местных ночных нимф. — Леон, Леон, это я, Бруно, — мужчина начал трясти Аббаккио куда более грубо, когда наконец-то заметил реакцию. Как только взгляд Леона сфокусировался на брюнете, взгляд оного чуть расцвел, но лишь на мгновение, став после печальным и даже чуть более трезвым. — Буччеллати? О…какими, блять, судьбами? — он задал вопрос, уже зная ответ. Бруно взял его под руку, чуть прижимая к себе, так легко, будто делал это уже сотни раз. Хотя, почему будто? Джорно стоило сделать вывод, что его начальник уже давно стал невольным завсегдатаем ночных клубов, в которых, обычно, он бы ни за что не пошел, но видя эту сцену становилось все куда яснее. Друг Буччеллати — зависим от алкоголя, даже, скорее, от исчезнувшего вместе с ним чувства пустоты и печали, оставляющий за собой лишь отдающее эхом хмельное веселье. А Бруно не может его бросить, чувствуя свою ответственность и, кажется, что-то еще. Джованна даже задумался, скольких сил ему стоит каждую неделю выходить почти что в промышленную зону и бесцельно ходить, ища пристанище дорогого ему человека, каждый раз, судя по Буччеллати, проклиная себя. С другой стороны юноша был очень сильно удивлен, узнав, что его, со всех сторон идеальный, начальник не может устоять перед каким-то огромным, седым пьяницей, который сейчас являлся квинтэссенцией людских пороков в одном лице. Бруно попытался взять его под руки и поднять, но эта идея не увенчалась успехом: Леон соскользнул по его предплечьям и обмяк, словно кот, когда Джорно даже не успел дернуться, чтобы помочь. Во второй раз, уже вдвоем, они подняли мягкого, как желе, Аббаккио на ноги, но, увы, стоял тот уж очень некрепко. Леон сощурился, смотря на новоиспеченного помощника. Он изучал взглядом каждую веснушку на его бледном лице, пока, наконец-то, не выдал: — Что это за хуила, Бруно? Почему он тут тоже? Аббаккио явно был негативно настроен из-за одного лишь присутствия Джованны в клубе. Была ли это простая неприязнь с первого взгляда или имело место чутье? Было трудно сказать. Леон лишь до клятв на крови, даже пьяный, с затуманенным рассудком не верил, что дружба с Джорно приведет их двоих к чему-то хорошему. — Не волнуйся. Это мой коллега. Я его встретил, пока искал тебя, — Буччеллати попытался начать вести своего друга к дверям, но безуспешно. Тот, словно вкопанный, стоял на месте. Он пристально изучал лицо юноши, его точеную фигуру и модную, с иголочки, одежду. В голове Джованны возникла лишь мысль, что, возможно, друг Бруно работал в полиции: слишком его повадки вглядываться в самое нутро выдавали профессиональную привычку, доведенную до автоматизма. — Пфт, он мне не нравится. Какой-то чмошила, я бы ему в стакан нассал. Не общайся с ним, — заплетающимся языком произнес Леон, отдернув свою руку от помощи, предложенной Джорно. Бруно лишь закатил глаза. Похоже, его пьяный друг не первый раз выдает вещи не совпадающие с его мнением, но тому оставалось лишь только терпеть. — Пойдем домой, Леон. Тебе на сегодня достаточно, — голос мужчины звучал как всегда спокойно, но в нем отчетливо читалась глубоко засевшая печаль, которую он уже не мог скрыть. Ее заметил даже Джованна, знающий Бруно один день, в то время как Аббаккио, казалось, отреагировал на это всем своим телом. Его плечи едва заметно дернулись, а, и без того понурая, голова, опустилась еще ниже. Теперь Леон покорно шел за Буччеллати к выходу из бара, хоть и заметно пошатываясь, так и норовя кого-нибудь сбить. Джорно последовал за ними. Они дошли до ближайшей лавочки и Бруно, посадив на нее Аббаккио, махнул станду, чтобы тот вызвал такси. Девайс мигнул своими разноцветными лампами, издав механический звук и оповестил о готовности простецкой мелодией из динамиков. Оставалось только ждать, когда придет беспилотная капсула. Буччеллати почувствовал, что ему хочется курить, но он не мог сделать это в присутствии Джорно и, тем более, Леона. Его за это загрызет совесть, да и сам он будет думать, что дал слабину, публично оголяя свое нутро. — Спасибо, Джорно, — он не заметил как перешел с юношей на ты, будто испытывая странное доверие к нему. Будь Аббаккио в состоянии, он бы лишь хмыкнул на это проявление интуитивной веры, но Бруно ничего не мог с собой поделать, — Сожалею, правда, что тебе пришлось это видеть. — Не переживайте, я понимаю. Надеюсь, ваш друг завтра хорошо будет себя чувствовать, — Джованна издал едва слышный смешок, беззлобно подшучивая над Леоном. — Завтра у меня будет очередное утро которое начнется с «Бруно, я больше никогда не буду пить». Надеюсь, в этот раз это окажется правдой, — сказал он, все еще легко улыбаясь, правда, улыбка его явно не светилась счастьем. — Надеюсь, тоже. Не думаю, что вы бы стали дружить с плохим человеком, поэтому…надеюсь, он сможет прекратить. — Он сможет. Я верю в него. Всегда буду, — голос брюнета казался едва слышным эхом, так тихо он это произнес, будто вырвав откуда-то из сердца. Хотя, возможно, не будто. Капсула такси промчалась мимо них, остановившись напротив лавки. Бруно подошел к Леону и, положив руку того на свое плечо, помог ему встать. — Доброй ночи, Джорно . — Доброй ночи, Буччеллати. Капсула скрылась в дешевом неоновом полотне и Джованна остался один, все еще не думая возвращаться домой.