the demigods

Прогорклый запах яичницы настойчиво пробирался в ноздри, заставляя вынырнуть из тяжелого царства Морфея, что лежит на веках Леона Аббаккио. Сейчас он находился в кондиции вареной картофелины, вот-вот раздавленной в пюре. Когда мужчина наконец-то распахнул глаза, он почувствовал, как на его крахмальное туловище опустился пестик в виде яркого света и ужасно реального мира, который не очень приветствовал гостей, возвратившихся из преисподней под названием «пьяный угар». Но Леон продолжал свято верить, что лучше попасть в чистилище, чем вновь почувствовать сухость похмелья во рту. К счастью, едва открыв глаза и почувствовав уже привычную помятость, ему надо было лишь протянуть руку, чтобы в ней оказался холодящий кожу стакан, наполненный шипящей жидкостью, что на вкус была хуже ослиной мочи. Это был антипохмелин, который едва ли помогал от тяжелого взгляда Бруно, с которым ему придется столкнуться. Леон выбрался из-под флисового пледа и побрел в холодную, вычищенную до бела ванную, в которой он моментально почувствовал себя лишним. Белоснежная, с умно расставленными черными и золотыми акцентами, уборная выглядела действительно стильно, будто материализовалась со страниц дизайнерских журналов. Но из-за этого Аббаккио хотелось выйти в окно чуть больше, чем обычно. Ведь он был грязным, ужасно грязным, полным жидкой холеры, текущей по его венам вместо крови. Леон ежился и украдкой пробегал в душ, где мылся так быстро, как только умел, иногда замирая, чтобы послушать, как капли воды тарабанят по полу кабины, играя причудливый ритм. И хоть мужчина и старался находиться тут как можно меньше, желая поскорее сбежать, улизнуть из белоснежной тюрьмы, он тщательно тер свою кожу грубой мочалкой, до красных следов, будто надеясь, что всю его мерзость и блевотную фальшь можно стереть. Но кожа лишь болела и саднила, причиняя дискомфорт, но никак не принося чувства, что Леон наконец-то достоин того, чтобы выйти в люди. Буквально перед самым выходом, уже полностью одетый в домашние черные штаны и пуловер, он решился заглянуть в зеркало. Оттуда на его взирал уставший, побитый жизнью мужчина с тусклыми желто-фиолетовыми глазами и неухоженными серыми волосами до лопаток. Нравилось ли Леону то, что он там увидел? Ответ был очевиден настолько, что мужчина лишь оскалился, вспоминая, как пьяным занавешивал все зеркала в доме. Он ненавидел то, что смотрело на него из серебряной поверхности. Он ненавидел себя. Особенно сейчас, пьяный и побитый, Леон был верхом отвратительного искусства деградации, что полностью его съело, не оставив даже некогда симпатичной оболочки. Сейчас ему двадцать пять, но ему едва ли можно дать тридцать, так сильно состарил его алкоголь. Хотя когда-то, когда они только познакомились с Буччеллати, Леон наивно считал, что его красота будет смотреть на него из отражения вечно. Аббаккио выбежал из ванной как ужаленный, переходя на шаг лишь оказавшись в их с Бруно, хотя мужчина сказал, что только лишь Бруно, съемной квартире, которую даже называть домом было стыдно, ведь дом соответствует владельцу. А Леон ему никак не соответствовал. У Буччеллати был прекрасный вкус. Он любил минималистичный дизайн и игру контрастов черного и белого, предпочитая, неизменно, последний. Бруно неизменно старался сделать квартиру их с Аббаккио уютным гнездом, принося в их дом как и любимые им ажурные столики, будто сошедшие с выставок интерьерного модерна, так и огромные викторианские черные кресла, которые неизменно радовали взгляд Леона. И хоть любой модный дизайнер написал бы разгромную статью в своем блоге на несколько тысяч человек, но квартира была пропитана уютом, который так старался воссоздать Буччеллати. Но Аббаккио постоянно боялся, что он птенец кукушки, которого зазря подкинули в столь любящее место. Бруно ворковал с плитой на кухне. На сковороде шкворчала яичница с беконом, тостер держал в плену хлеб, а сам мужчина лишь ждал, облокотившись на один из шкафов. Его темные волосы были завязаны в небольшой хвостик, а поверх рабочего костюма был надет смешной белый, в черную крапинку, фартук. Леон лишь удивился, как его не заметили сразу же, когда он с грохотом ворвался на кухню, оставляя за собой дорожку из капель со все еще мокрых волос. Аббаккио прошел вглубь и уселся на высокий стул, положив голову на остров, чья столешница казалась ему холодной. Но, увы, пластик совершенно не охлаждал его буйную, после вчерашней ночи, голову. — Доброе утро, Леон, — не отвлекаясь от готовки произнес Буччеллати, закинув на сковороду что-то шкварчащее. — Доброе, — прошипел мужчина, чувствуя, как голос его неприятно сипит. — Как твоя голова после вчерашнего? Леон сжался на стуле, чувствуя, как ком вины подходит к горлу, ведь в голосе Бруно, хоть и завуалированно, но была слышна досада. Досада из-за того, что его лучший друг напился вновь, заставив его бегать по всему городу после работы в поисках одной напившейся рожи. Увы, Леон не мог ничего с собой поделать, зная лишь один способ закрывать зияющие дыры в душе — залив их алкоголем. И увы, эти дыры слишком часто кровоточили и ныли; настолько, что Аббаккио только и оставалось, что зайти в бар, и напиться так, чтобы не чувствовать пустоту в его груди, которая утром заполнится вновь, только теперь жгучим чувством стыда перед человеком, которого он действительно ценит. — Я…отвратительно, — мерный стук ножа вдруг резко стал громче от вложенного в него раздражения, а после и вовсе оборвался, отчего Леон зажмурился и самую малость поник, — Прости за это. — Я живу с этим уже больше года. Я привык, — Бруно прозвучал плоско, так, что мужчина действительно испугался, не зная, чего ожидать. Обычно, голос Буччеллати пестрит эмоциями, даже когда он разговаривает с полным ртом официоза. Можно услышать тонкие нотки радости или удивления, иногда он звучит слишком тихо от усталости, а порой тараторит от волнения. Сейчас же это была отчеканенная фраза, в которой даже нельзя было услышать раздражения. Боже, как Леон хотел, чтобы на него накричали, чтобы стыд быстро утек, оставив место лишь зияющей пустоте. Теперь же стыд был его лучшим другом и соратником, что будет ходить за ним по пятам весь день. — Мне правда стыдно, Бруно, — взвыл Аббаккио, поднимая голову со столешницы. Буччеллати вздохнул, вжав голову в плечи, а потом наконец-то повернулся, поставив мужчине под нос тарелку с яичницей. — Я знаю, Леон. Я знаю, что алкоголизм не так просто победить, — голос его стал звучать куда мягче, отчего Аббаккио позволил себе выдохнуть, — Я просто беспокоюсь за тебя и твою же сохранность. Каждый раз мне приходится разыскивать тебя по барам в самой дрянной части города, где ты наклюкиваешься в хлам, едва узнавая меня, — Буччеллати плюхнулся на стул рядом, заглядывая в желтые глаза, — Что будет если ты напорешься на плохую компанию, скажи? — У меня хорошая физическая подготовка. Я знаю, как действовать в таких ситуациях, — Аббаккио даже выпрямил спину, чтобы выглядеть увереннее, но та лишь грустно хрустнула. — Ты каждый раз проигрываешь полу. Полу, Леон. А ты говоришь, что раскидаешь компанию людей. — Я…не настолько бесполезный. Я был одним из лучших в отделе, ты сам это знаешь, — взмолился тот, надеясь хоть на какое-то признание. — Ты не бесполезный. Ты самый сильный, я это знаю. Но увы, когда ты пьян ты вообще неуправляем и не представляю чем движим, — мужчина прикусил губу, пытаясь упокоить свой взгляд где-то около головы Леона, — Просто будь аккуратнее и не напивайся в хлам больше. А там еще чуть-чуть и ты выберешься. Этот взгляд, с которым Бруно посмотрел на Леона отпечатался в его мозгу до самой его смерти. Он был причудливой квинтэссенцией нежности и заботы, в которую была вмешана толика разочарования и страха, но настолько маленькая, что она была едва ли заметна в бездонных голубых глазах. Из-за этого взгляда все тело Аббаккио покрылось мурашками и он постарался побыстрее уткнуться в яичницу, чувствуя, что этот взгляд сильнее его самого, взрослого мужчины, который, казалось, пережил многое, а в итоге был повержен одной лишь секундой наедине со своим голубоглазым спасителем. Через пару секунд Буччеллати поставил рядом с собой на остров тарелку яичницы и ароматный кофе, от запаха которого сейчас Аббаккио хотелось вывернуть наружу только-только наполненный желудок. Но вместо этого он продолжил жевать поджаренный кусочек бекона, щедро смазанный желтком. — Кстати, что за пацан вчера был с тобой вместе? Он какой-то мутный, — произнес мужчина, чуть хмурясь, вспоминая вчерашний размытый образ, который неприязнью отдавал в мозжечок. — Это Джорно. Он новенький в моем отделе и вчера мы…пересеклись, пока я тебя искал, — коротко ответил Буччеллати, не отвлекаясь от завтрака. — Надеюсь, ты не собираешься повесить на себя еще одного пьяницу? На твоей душе их и так уже излишне много, — горько усмехнулся Леон, чувствуя, как в его горле засвербила самоненависть. Инженер закатил глаза. — Он не пьяница. Мы пересеклись случайно. — Случайно, говоришь? Не слишком ли странное совпадение, пересечься, так еще и в таком месте? — мужчина хмыкнул, чувствуя, как в его груди нарастает тревога. — С чего бы? Он просто решил отвлечься от своих дел на верхушке, а я…искал тебя? — Бруно соскочил с высокого барного стула и понес тарелку в раковину, — Не вижу ничего необычного. — Ты сам себе-то веришь? Это пиздец как странно. Не бывает таких совпадений в жизни, я думаю, ты и сам это понимаешь, — Аббаккио с надеждой смотрел в глаза своего друга, — Не доверяйся ему. Он мутный. У меня чутье. — Да-да, я знаю про него и я стараюсь прислушиваться. Но у меня есть и мое чутье и…я не думаю, что он желает мне зла, знаешь. Для Леона это было ударом ниже пояса. Он, хоть и считал себя последним тунеядцем, но гордился тем, что ему доверяет сам Бруно Буччеллати, который по совместительству был его спасителем и лучшим другом. Но сейчас он услышал то, что окончательно опустило его вниз по лестнице собственной гордости. — Д-да, я понимаю. Но, черт возьми, Буччеллати, будь с ним осторожен. Я…Просто следи за ним. Если он тебя во что-то втянет, то мы из этого потом хрен выберемся, — Аббаккио уткнулся носом в основание ладони, чувствуя, как голову вновь притягивает к земле. — С тобой, Леон, я выберусь из любого говна, — рассмеялся Бруно, мимикрируя под говор своего друга, — Я побежал на работу. Помой посуду, хорошо? С этими словами он легко потрепал мужчину по плечу, после выпорхнув из их квартиры, оставив Леона размышлять над произошедшим. Полумрак бетонной станции метро освещался десятком огромных холодных ламп, развешенный по всей ее длине. В проходах гулял теплый ветер, странно сухой и безвкусный, гоняемый снующими по тоннелям поездами. На перроне образовалась огромная толпа, даже несмотря на то, что это был уже конец часа пик. Люди стояли, кто-то перешептывался, кто-то смотрел новости при помощи своего станда, но большая часть желала только лишь научиться спать стоя, чтобы уставший вид и немое желание умереть на их лицах сошло на нет. Бруно предпочитал поездки на общественном транспорте или такси собственному автомобилю. Естественно, он мог позволить себе и то и другое, учитывая его доход, но для него в длительной поездке на метро имелся какой-то собственный неуловимый шарм, который он не мог ни на что променять. В каком-то смысле, это даже расслабляло его перед трудовым днем, который никогда не обещал быть легким. Ветер усилился, отчего волосы Буччеллати оказались на его лице черной вуалью, а сам он поспешил подойти ближе к ярко-желтой разделительной линии. Грохот усилился, под конец заглушая бурлящую толпу, на секунду даря в ушах что-то умиротворяющее в своем мерном стуке. Из открывшихся дверей повалили люди, сметая своим потоком тех, кто остался на перроне. Одним из первых Бруно прошмыгнул во все еще заполненный вагон и протиснулся немного вглубь, так, чтобы оказаться лицом к большим окнам через которые глядела тьма нутра земли, в которой только и можно было разглядеть, что толстые электрические провода, которые, словно змеи, вились по всей длине тоннеля. Ему не надо было ехать далеко; через каких-то 20 минут он должен был уже оказаться под деловым комплексом, состоящим сплошь из небоскребов, одним из которых и был Passione Tower: величественное сто двадцати четырех этажное здание, сделанное в форме наконечника стрелы, указывающего в небо, словно направляющее компанию вверх, к небесам. Само здание, отделанное стеклом, при солнечной погоде будто светилось бордовым цветом, отчего его можно было назвать самым запоминающейся высоткой, что царапала небо города S. Вскоре поезд выехал на мост, что пересекал небольшую реку, впадающую прямиком в бескрайний океан, и Буччеллати встрепенулся, переведя свой взгляд с мерно качающихся засыпающих пассажиров на город, блестящий розовым в лучах утреннего солнца. Перед ним были сверкающие дома, чья поверхность была сделана полностью из экранов, круглосуточно транслирующих на своих гранях красочную рекламу, тяжелые стальные мосты, что нависли над землей, бушующая зелень, что в их городе никогда не засыпала, желтея и опадая, и десяток круизных суденышек, стоящих на приколе у набережной. Город S представал во всем своем великолепии на этом мосту. С высоты пары десятков метров над уровнем моря, он был городом мечты, тем местом, куда съезжаются в погоне за мечтой миллионы людей каждый год и откуда многие из них уезжают обратно, полные осколков разбившихся надежд. Ведь стоит обернуться и посмотреть назад, то город S снимет свою начищенную до блеска маску, обнаружив районы, которые никому не нужны. Через пару минут поездки по мосту, поезд вновь скрылся в тоннеле, и вскоре остановился на станции, что сейчас освещалась лишь солнечным светом, струящимся через витражные окна. Мягкий голос диктора над дверьми огласил название «Золотой ветер» и двери издали металлический грохот, открывшись. Люди повалили из вагона толпами, спеша на работу. Бруно вышел одним из последних, посмотрев на великолепие бизнес-квартала, что виднелся над стеклянными сводами станции, и вдохнул полной грудью, готовясь погрузиться на весь день в любимую работу. Он выпорхнул из дверей станции и оказался на улице, где любой, даже самый высокий, человек кажется совсем маленьким и незначительным под весом нависших зданий, что больше похожи на архитектурных титанов, сотканных из металла и бетона. Каждое из них, как на подбор, спирало дух любого, кто их видел, пускай даже и на открытке или магнитике, что продавали умельцы, стоявшие на путях туристических маршрутов. Да и сам бизнес-центр из-за этого был заполнен туристами, что с открытыми ртами сновали по небольшому скверу, раскинувшемся меж небоскребов, да по самим зданиям. Passione Tower не был исключением, поэтому Бруно каждый раз приходилось огибать организованные толпы народа, чтобы пробраться к вертушке на входе. Но сегодня не только туристы преграждали ему путь, но и удивительно вычурный золотой автомобиль, который слепил еще больше из-за отражающихся от него вспышек туристических фотоаппаратов и удивительно солнечной погоды. Буччеллати сначала и вовсе не обращал на него внимания, подумав лишь, что это уж слишком претенциозный выбор для автомобильной расцветки. На месте хозяина машины он бы выбрал лаконичный белый, возможно, с золотыми деталями на бампере. Но была лишь мимолетная мысль, которая даже в голове не задержалась надолго, и он вновь продолжил закапываться в размышления о делах насущных, если бы водительская дверь не открылась и оттуда не показалось знакомое юное лицо. — Мистер Буччеллати! — позвал водитель машины инженера, приветливо улыбнувшись. Бруно не сразу понял, что за рулем машины был никто иной, как его подчиненный, Джорно Джованна. И из-за его взгляда, довольно прямого и намекающего, было понятно, что он явно ждал, что к нему подойдут поговорить. И Буччеллати, ведомый притягательной силой юноши, оказался у дверей золотистой машины. — Доброе утро, Джорно. Почему не заходишь в офис? Джованна немного замялся, будто подбирая правильные слова, но после выдал, почти шепотом, даже не оглянувшись по сторонам: — Помните, я вам вчера обещал предоставить доказательства? Так вот, сейчас самое время, — произнес он, не мигая, отчего глаза Буччеллати полезли на лоб. Удивительно, как мальчишке, знающими какие-то страшные тайны босса Passione, удается быть настолько несобранным касательно тайн? — Я…не думаю, что это возможно сейчас. Начало рабочего дня, как-никак. Да и тебе бы стоит явиться на работу. Казалось бы, Джорно должен был расстроиться из-за отказа, но вместо этого он приподнял солнцезащитные очки, которые до этого носил и, обворожительно улыбнувшись лучшей из своих улыбок, произнес. — Не беспокойтесь. Я уже доложил боссу о том, что вы на встрече с инвестором. А этот инвестор — мой падре, который, к сожалению, не смог явиться и отправил вместо себя своего старшего сына, — он надавил на дужку очков указательным пальцем, отчего те вновь закрыли его изумрудные глаза, а после показал рукой на салон, — Присаживайтесь. Если вы, конечно, не передумали. Буччеллати задумался лишь на секунду, но его любопытство неожиданно взыграло, и он оказался на пассажирском сидении золотой машины в одно лишь мгновение. Для него это было причудливым ощущением, будто приключения, коих Бруно никогда не искал, сейчас колют его кожу, желая поскорее войти в его жизнь. И ведь сейчас на нем лежит груз ответственности за проект и за благополучия десятка-другого людей, но отчего-то рядом с Джорно она отошла на второй план, дав любопытству править балом. — Как можно передумать насчет инвестирования в столь любимый мною проект, Джорно? — улыбнулся он, когда машина двинулась из бизнес-квартала прочь. Через полчаса неспешной езды по пустым дорогам (Бруно даже задумался, не пустые ли они из-за того, что по ним едет такая важная шишка, как Джорно), они оказались у дверей роскошного итальянского ресторана Trattoria Trussardi, украшенного в стиле барокко, с присущей ему лепниной и излишней позолотой, мелькающей то тут, то там на фоне белого гипса, принявшего форму лица херувима. На входе их встретил швейцар, одетый по последнему писку моды, в лице которого читалась святая простота, освещенная придурковатой улыбкой. Но Буччеллати отметил для себя сразу, что юноша, хоть и не отличался большим умом, но казался добрым и трудолюбивым. Бруно же, в свою очередь, редко ошибался с первым впечатлением. — Добрый день! — Излишне громко поздоровался швейцар, — Добро пожаловать в Trattoria Trussardi! Вам нужен столик на…двоих? — произнес явно заученный текст он, явно задумавшись на части с определением количества гостей. — Добрый день. Да, на двоих пожалуйста, — Джорно выглядел как сама галантность и вежливость, но фальшь в его улыбке была едва различима, — Желательно, на балконе. Если свободно. — О-о-о, конечно! Сейчас посмотрю, — произнес юноша с явным акцентом старых районов, отчего его «сейчас» звучало, как «щас». Он буквально вылетел из холла на полностью стеклянный балкон, с которого всегда открывались лучшие виды на набережную, которую с другой стороны реки занимал огромный раскидистый парк, издали выглядевший, как лес в самом центре города. Лес, в котором едва ли в теплый день можно было найти тихий уголок, настолько популярным было это место. Даже сейчас, с его центральной аллеи раздавались глухие звуки какого-то очередного мероприятия. Швейцар вернулся через пару минут, красный и запыхавшийся. Он перевел дух в течении пары секунд и жестом показал следовать за ним по шикарной мраморной лестнице. Они прошли через темные галереи столов и вышли на балкон, на котором свободен был один-единственный столик в самом углу. — Благодарю, — улыбнулся Джованна, оставив в руке юноши купюру. Тот рассыпался в благодарностях и вновь убежал вниз, встречать новых высокопоставленных гостей. Когда они оба сели за стол. к ним сразу подошел высокий мужчина-блондин, с пирсингом в носу и загадочной отстраненной улыбкой. Он положил буклеты меню, тут же испарившись, а через добрых полчаса на их столах уже стояло по тарелке салата и бутылка вермута бьянко. Наконец-то они могли перейти от обсуждения парков и приятной музыки, доносившейся из зала, к делу. — Зачем ты привел меня сюда, Джорно? — спросил Бруно, отпивая из бокала, — Это по поводу нашего вчерашнего разговора, не так ли? На секунду юноша завис, а после на его губах заиграла кошачья ухмылка. — Да. Вам ведь нужны были доказательства, — он положил вилку на стол, знаменуя окончание собственной трапезы, и просунул руку в отделение сумки, выудив оттуда несколько папок с документами, которые тут же протянул Буччеллати. Это были все дела разных лет. Разные жертвы, разные убийцы, разные обстоятельства. Казалось, их ничего не связывает, кроме одного: у всех преступников, как на подбор, были протезы. Естественно, протезирование было выполнено нелегально, несмотря на то, что Passione оставалась единственной корпорацией, чьи протезы в принципе могли нормально прижиться в теле человека, не дав тому осложнений и не сводя с ума побочными действиями препаратов, применяемых при заживлении. Бруно лишь удивляли люди, что были готовы пойти на необоснованный риск своей жизнью и телом, который наверняка окажется лишь пустышкой, закончившейся ничем, кроме предсмертной агонии. — Нет, конечно, очень печально, что люди умирают по собственной глупости, желая получить многофункциональный протез по-дешевке, но…все мы знаем, что бывает от действия нелегальных препаратов. Агония может продолжаться довольно долго и навряд ли все эти люди понимают, что именно они творят в этот момент, — хмыкнул Бруно, откладывая дела в сторону. — Постойте, Буччеллати, — Джорно выудил из первого попавшегося дела пару детальных фотографий протеза, — Конечно, не остается сомнений, что этот протез никак не связан с официальной деятельностью компании Passione, мы понимаем это оба. Корпорация всегда делает лучшие протезы, у нее еще не было дела ни разу с полным отторжением и, удивительно, ни одной смерти непосредственно от протеза. — он покачал бокалом из стороны в сторону, отчего прозрачная жидкость булькнула, — Вы ведь знаете, что оборудование Passione особым образом подцепляет живые ткани к протезу, не так ли? — Конечно. Это одна из тех разработок, которые позволяют носить его всю жизнь, не получив заражение тканей, — кивнул Буччеллати, — Но не особо понимаю, к чему ты клонишь. Джорно же указал пальцем на соединение живого плеча и металлического протеза на фотографии, заставляя Бруно сощурится, присматриваясь. Протез ему казался самым обычным, таким, каких в Passione создают сотнями; но это не значит, что реплики на фотографиях не должны быть похожи на них. Естественно, любая подделка будет стремится к оригиналу, чтобы никто не смог визуально ее отличить. В этом ничего странного не было. Странным было другое. Passione использовала особую систему заживления тканей, отчего протезы приживались быстрее и легче, впоследствии давая конечности более долгий срок службы и плавное управление, взамен на несколько небольших характерных рубцов. Это была большая секретная разработка, охраняемая в компании сильнее, чем многие наработки касательно самих протезов. Она включала в себя и медикаментозные средства, и программу лечения, и даже пару огромных машин, которые, собственно, и выполняли заключительные этапы протезирования. Словом, эту разработку точно не мог скопировать кто-то, кто не имеет никакого отношения к корпорации. Да и даже если имеет, то провернуть такую схему и остаться незамеченным было просто невозможно. Но ведь самим Passione выгодно пресекать подпольный бизнес, не так ли? Ведь если вдруг кто-то сможет сделать дешевую подделку, то зачем платить больше? Но, в таком случае, почему-то, что так легко нашел едва закончивший школу мальчишка, остается игнорируемым? Может, потому, что весь этот конвейер калечащих протезов организовала сама компания, дабы не делить черный рынок с подражателями? Бруно будто парализовало. Неужели он, верящий в светлое и чистое, оказался по уши в грязных делах, которые ведут к сотням смертей? Неужели он, желающий облегчить жизни людям, сейчас лишь калечит, помогая создавать все новые и новые орудия смерти? Неужели он предал память своего отца? Бруно как сейчас помнит тот злополучный звонок. Первый курс университета, зима, только-только кончилась сессия и они с Леоном, счастливые и румяные, сидят в студенческом баре и отмечают ее завершение. Его телефон звонит, вибрирует, требуя себе внимания. Буччеллати смеется, смотря на незнакомые цифры, отвечает на звонок и замирает. На той стороне был полицейский. Его сухой и чеканный голос доложил, что столь любимый отец Бруно убит в подворотнях старых кварталов. Что убийца его лежит рядом с ним, такой же холодный и мертвый, и что тот совершил преступление даже не имея умысла. Просто наркотическая агония и адская боль от подпольного протеза, пришлепанного на неизвестно чьи деньги, сделала свое дело. Сейчас уже Бруно не вспомнит, были ли на убийце те особые метки по кругу, что остались от оборудования, или нет; в свое время он постарался очистить все воспоминания о месте преступления. Он помнит лишь дождь, что хлестал его по щекам, темные улицы, освещенные дешевым неоном, перешептывающихся полицейских и Леона, что не отходил ни на шаг. И ведь если Джованна прав, то это значит сейчас он пособник убийцы отца. Ведь не тот мужчина с протезом убил его. Его убил тот, кто поставил этот протез и начал пичкать лекарствами, от которых не становится лучше, лишь наоборот. Мозг отключается, а тело бьется в агонии, желая выплеснуть хоть куда-то накопившееся напряжение. — Допустим, я вижу, что скорее всего, тут использовались разработки компании, — процедил Бруно медленно, будто не своим голосом, — Но с чего ты решил, что это дело рук босса? Джорно заметно приободрился и встрепенулся, усмехнувшись. — К сожалению, вам придется поверить мне наслово. Сейчас у меня нет прямых доказательств, кроме как рассказов падре. Они пересекаются с Дьяволо довольно часто, во всяких «закрытых клубах» для бизнесменов. Алкоголь легко многим распускает языки. — И что же рассказал распущенный язык босса, Джорно? — Бруно уже шептал, наклонившись чуть ближе к юноше. — Пару имен из преступного мира. Падре их знает, но это уже его криминальное прошлое. Но вот откуда знает их Дьяволо, я не знаю, — Джованна отпил из бокала и гулко выдохнул, — В основном, они связаны с мафией. Крышуют бары в старой части города и помогают с уходом от ответственности за большие проступки. Поверьте, не каждый глава компаний знает именно эти имена. Джорно поднял бровь, ожидая реакции. Бруно же смотрел не мигая, смотря прямо в глаза юноше. — Ты знал, что я довольно хорошо чувствую, когда мне врут, Джованна? — неожиданно серьезно произнес Бруно, не отрывая взгляда. — Догадывался. Но если я по-вашему вру, то вы всегда можете уйти, я не обижусь, поверьте, — он облокотился на спинку стула, выдерживая взгляд. Буччеллати нахмурился и вздохнул, оставшись на месте. Ведь Джорно говорил правду.