Сердце моё драконье

«У тебя очень большие глаза. Они просто огромные. Наверное, нет ничего большего для меня, чем твои глаза. Банально, правда? А ведь глаза — зеркало души. И твоя душа, как мне кажется, безгранична. Ты с такой преданностью смотришь, и иногда кажется, что они захватят меня в свой плен и уже не отпустят. Нет, я и сейчас в плену, но он нисколько не тяготит меня. Но, знаешь, если вдруг так случится, что я стану тебе неинтересна — что тогда?», — Валка дописывает последнее слово и выдыхает. Конечно, это лишь часть её письма. Её первого письма. Раньше она считала, что все чувства стоит выражать без слов. Но вот, кажется, поняла — не всегда жестами можно донести именно то, что лежит на душе. Ни больше, ни меньше. И пусть это только слова — он-то знает, что это за слова. Или нет? Валка оглядывается на спящего дракона. Насколько он беззащитен сейчас. У неё не хватит никаких слов, чтобы выразить всю любовь и нежность. Когда они впервые увидели друг друга… Это было сравнимо разве что со стрелой, пущенной почти в упор. «Ты смотрел. В моё сердце, Грозокрыл…» Валка уверена, что тогда, для установления контакта, он использовал её материнские чувства. Да — не самое лучшее решение. Да, подло, недостойно. И страшно. Но драконы, на то и драконы — существа непредсказуемые. И в какой-то степени очень эгоистичные. Ещё бы. «Один мир мне пришлось оставить, но ты показал мне другой… такой, который я не смогла бы познать ни в одном даже самом прекрасном сне…» Валка вспоминает, что сперва думала, будто у неё развивается болезнь. Она испытывала параноидальное, доходящее до абсурдности ощущение, что за ними следят викинги. Что дракона просто убьют на её глазах. Что их странная связь порочна и опасна. Она винила себя. Пыталась вернуться домой. К сыну и мужу. Но Он не позволял. «Я раньше не знала, как можно привыкнуть к тому, чтобы жить без людей. Но вот — который год проходит, а мы всё ещё рядом. И я молюсь каждый день, чтобы так все и оставалась. Можешь не верить — я и сама не понимаю, чему на сто процентов доверять. Пока — внутреннему зову, а дальше — по обстоятельствам…» Валка винит себя во многом: в том, что оставила семью без весточки. В том, что её сын растет без матери. В том, что она такой стала. Безразличной к другим людям. А ведь когда-то она пыталась вразумить их. Бегала по деревне и кидалась грудью на амбразуры. Готовая закрыть своим телом всех. Вот только недавно ей стало понятно — всех спасти невозможно. «Наверное, я взялась за письмо по двум причинам: первая — это та, которую не нужно описывать в предложениях и размусоливать на длинные слова. Ты знаешь её. Я уверена. Первая причина — это ты. Ты — тот, кто сделал меня собой, Грозокрыл. Вторая причина — это мой сын. Сын, которого я оставила в колыбели… до сих пор не знаю, что с ним стало. Каким он вырос, кто его друзья, и чем он занимается… быть может, он… давно перенял привычки викингов и теперь…» Валка тихо утирает слезы — она не в силах написать фразу «убивает драконов». Но — увы. Как бы она ни была счастлива здесь, как бы ни любила драконов, и своего родного Грозокрыла в частности, часть её сердца осталась там. В детской кроватке. Где маленькими ручками сжимал одеяльце её такой-же-родной-Иккинг. «Я собираюсь отправиться в деревню. На Олух. И хочу попросить тебя — не лети за мной. Оставайся здесь. Ты нужен другим. Ты нужен здесь. А я должна побывать там. Снова. Посмотреть, как всё изменилось, — если изменилось, конечно, — и убедиться, что мой сын в порядке…» Валка нерешительно ставит поскриптум, где указывает, что в случае, если она в течение двух дней не вернется, то Грозокрыл может прилететь на Олух с «целью разобраться в ситуации». Миром. Умом она понимает — дракон не будет разводить демагогию, и спалит всё к чертям. А сердце упрямо твердит, что он — почти человек. «Если нам действительно было суждено с тобой увидеться, то ты поймёшь меня. Вспомни, как ты смотрел на меня в день нашей встречи — и знай, что я точно также желаю хоть глазком увидеть Иккинга…» Валка, отбросив сомнения, оставляет письмо неподалёку от лежанки Грозокрыла. Она кладет пергамент под камень, о который он всегда после сна трется или — катает по пещере, стряхивая с себя надоедливых насекомых и драконью мелкотню. «Твой взгляд иногда прожигает во мне дыры. Он опасней драконьего пламени. И я знаю, что ты никогда бы не позволил мне покинуть наш дом. Без тебя. Но я не уверена, что ты готов к тому, чтобы делить меня ещё с кем-то. Но я не устану повторять: ты — тот, кому принадлежит моя душа и половина моего сердца…» Валка садится, скрещивая ноги по-турецки рядом с Грозокрылом. Она не хочет покидать его. Она хочет снова, пусть и на несколько дней, но испытывать ту же боль, что и после расставания с Иккингом. Но понимает — по-другому никак. Её губы осторожно касаются его лба… Кто-то говорит, что чешуя дракона на ощупь будто наждачная бумага. С зазубринами и толстыми каменистыми складками. Да, она такая. Похожая на змеиную чешую, только засохшую. Отдавшую всю свою силу и влагу хозяину, и не могущая больше служить. Однако же, у драконов чешуя не теряет чувствительности. Она не может сказать наверняка, вернётся ли. Но у неё есть целых две причины не думать, а делать: первая — успокоить Грозокрыла, и вторая — снова поцеловать его.