Сердце моё драконье

Новый Олух не нравился ему. Старый был лучше. И не потому, что там всё было привычным, тихим — насколько это вообще возможно для перенаселённого драконами островка посреди бушующего океана, — а потому, что там он уже выкопал себе могилу и готовился отойти в мир иной. Да, его ненавидели буквально все жители деревни, а если и не ненавидели, то тихо презирали, — и его это устраивало. Он годами выстраивал свой мирок, спрятанный от остальных завидующих — несомненно, завидующих его внутреннему стержню, — высоким забором, за которым, казалось, и конец света не страшен. Когда его спрашивали: «И за что он так ненавидит своих же соплеменников?», Гнилец отвечал, чаще всего, что «он родился не в то время и не в том месте», а когда речь заходила о ненависти к прирученным драконам, которых старик всё время гонял со своего участка и иногда даже устанавливал ловушки, — отмалчивался, ужасно злился и уходил в свой покосившийся, облезлый домишко на окраине, где, не разжигая огонь, не ужиная и не подкладывая свежей соломы на кровать, валился спать. Только во сне его злоба на весь этот мир отходила на второй план. И как-то, во время переезда на новый остров, ему сказали, что он вполне может быть сносным соседом и — внезапно — человеком, тем более, когда спит зубами к стенке. А Гнилец давно перестал анализировать своё состояние — не считал нужным. Просто, он убедился неоднократно — жизнь всегда обламывает самые «тонкие сучки». Проводя крайне много времени в саду и ухаживая за растениями, он смог понаблюдать в динамике тот ужасный по своей сути процесс разложения — когда дерево, у которого недавно повредились корни или ветви, медленно, но верно, гибнет. За несколько дней потеряв всех родных в битве с племенем дикарей, случайно оказавшийся на Олухе Гнилец, после непродолжительных раздумий, решил остаться, ибо идти ему было больше некуда. А отец Стоика Обширного предложил работать на благо деревни. Поначалу всё шло не так и плохо — ему выделили хороший дом, рабочее место, давали достаточно еды. Но, когда выяснилось, что к бою с драконами он не годится — всё изменилось. Конфликты с односельчанами вылились в затяжной конфликт с самим собой. И даже — со своей совестью. Когда мастерская семейства Рыгучих — викингов, стоящих у истоков гончарного дела — «перековалась» и стала производить не горшки и кастрюли для продажи, а мечи и копья для войны, Гнилец, желающий удержаться на плаву, стал подворовывать и барыжить остатками прежней продукции. Конечно, долго это не продлилось — его поймали и пытали раскаленным железным прутом, засунутым в задницу. После и вовсе выселили из дома, определили место на самой окраине — там, где драконы частенько устраивали лежбища или же — гадили. Никто так и не понял, насколько «повезло» Гнильцу, который каждый год собирал огромные урожаи, но делиться с кем-либо напрочь отказывался. За многие десятки лет он сгноил в своих «погребах» несколько тонн яблок, картофеля и тыкв. Викинги бы за это его уже убили. Но никто не хотел приближаться к человеку, который, как оказалось, куда умнее и хитрее их всех вместе взятых. А окончательно «упасть» в глазах викингов Гнилец сумел, когда случайно напугал их провидицу — сейчас уже старушку-божий-одуванчик Готти — да так, что та перестала говорить. Всё случилось тёмной ночью, когда викинги сидели в засаде, думая поймать наконец Ночную Фурию неподалеку от его дома. Стена из вековых сосен с одной стороны, и частокол, которым Гнилец огородился от падальщиков и бесчисленного числа вредителей — с другой, — что могло быть лучше? Или — хуже. — …ты и правда испугался, что дракон сожрёт её, и потому запустил в того из самодельной пушки залпом тыквенно-яблочного пюре? — Плевака, сидящий на чурбаке и выстругивающий себе очередной сменный протез, толкнул его в плечо. Гнилец лишь поморщился. — Знаешь, что мне недавно Иккинг сказал? Гнилец не стал изображать заинтересованность. Всё равно ему-то не поверят. Но всё же повернулся к Плеваке. — Он сказал, что Готти знала уже тогда, что мы с драконами того — подружимся… и всё началось ведь именно с визита Ночной Фурии… он самым дружелюбным оказался. И, якобы, Готти давненько таскала ему рыбку и всякие остатки… Гнилец какое-то время просто смотрел в одну точку. — Знаешь, у них, у шаманов свои фокусы — как они с Беззубом Иккинговым общаться начали — загадка для всех, но — факт, брат, остается фактом, Готти — великая женщина… А затем едва заметно вздрогнул, когда Плевака снова задел его. — …и когда она перестала говорить после твоего выхода… всё покатилось к чертям! Она ж не смогла убедить Стоика не выслеживать драконов. Не смогла объяснить нам всем, зачем же, собственно, прилетают драконы и… — Подвинься-ка, расселся тут! — Гнилец подскочил как ужаленный — перед ним стояла сама Готти с травинкой в зубах. — Что ты за человек такой? Не умеешь ни еду сохранить, ни место занять… — Ладно — пора мне на боковую — завтра важный день. Завтра будем новые дома делить. Эй, Гнилец, ты свою тощую и дырявую задницу не вздумай на окраину поселить — там теперь я обоснуюсь! Понял? — Плевака, подмигнув Готти, похромал прочь. — Не шарахайся ты, Гнилец, так — не кусаюсь, чай. — Готти схватила его за локоть, когда он попытался тоже незаметно улизнуть. — А пюре у тебя вкусное было бы — не храни ты его годами! — Почему вы мне не дали остаться на старом Олухе?! — буркнул он, вырываясь из цепких пальцев старушки. — Чего сюда всякий хлам тащить? — Не поверишь — и я хотела остаться. Гнилец не поверил. Почти — лишь украдкой пронаблюдал за тем, как она вытягивает бледные и худые руки, подставляя их последним лучам заходящего солнца и жмурится. А внутри у него вдруг что-то шевелится, что, по идее, должно было давно отмереть. — Ну и кого ж я теперь подкармливать-то буду? — с горечью спросила Готти. — Так это… там драконов-то тоже нет — кого? — Гнилец чувствовал себя идиотом, но всё же задал встречный вопрос. — Твоих вредителей — не иначе… Глаза в глаза. Она смотрит с искренним задором, который, не смотря на преклонный возраст, ещё остался. А он… с надеждой? Надеждой, что Новый Олух — не такой и плохой, каким его малюют.