Хищник. Тёмный континент

      Капли дождя, гонимые шквальным ветром, стремительно неслись вниз сквозь чёрное небо, ежесекундно содрогающееся от ударов грома. А потом на безумной скорости капли разбивались, сталкиваясь с грудой булыжников, заполнившую воронку — ту, что возникла там, где ещё недавно была пусть и древняя, но ровная дорога затеряного Сарната.        Разбившись на ещё меньшие капли, они текли, просачиваясь в трещины, выбоины, между сдвинутых камней. А потом стекали вниз, капля за каплей… и наконец срывались с острого куска известняка; чтобы шлёпнуться в темноте — прямо в центр лба Туза.        Харлоу поморщился. Тело отозвалось глухой, вязкой болью, будто его отлили из свинца, а потом хорошенько треснули молотком… раз десять. Сознание колебалось, как маятник — между «ещё живой» и «а пошло оно…». И тогда упала вторая капля. Хлестнула по тому же месту, точным повтором — будто сама вселенная решила намекнуть, что, мать твою, Харлоу хватит дрыхнуть!        Туз резко вдохнул с громким свистом, застонал и скривился, стирая ладонью воду с лица. Жест был резким, скорее рефлекторным, чем осознанным, — вместе с водой по щеке размазалась грязь, смешанная с кровью. А потом с усилием Туз открыл глаза… Темнота. Не простая темнота — вязкая, глухая, как в гробу.       — Твою ж мать, — выругался Туз, заставляя одну из своих рук подчиняться (кажется это была левая), и вслед за этим нащупал в одном из нагрудных карманов продолговатый цилиндр фальшфейера. Второе существенное усилие понадобилось, чтобы заставить руку совершить резкий взмах, сбивая о какой-то из камней крышку химического факела.        Раздался щелчок, а вслед за ним в темноту вцепились раскаленные искры, шипящие и трещащие, точно рассерженный гремучник. Свет, хоть и тусклый, в замкнутом пространстве вспыхнул ослепительно, из-за чего Тузу пришлось сильно прищуриться, но даже так он смог оценить, что черт знает, куда их занесло, но точно они где-то под землёй. Не то пещера, не то грот… Больше похоже на туннель.       — М-да, влетать головой во что-то два раза подряд — это перебор, — проворчал Туз, водя фальшфейером по сторонам, чтобы рассмотреть все получше. Последнее, что он помнил, это яркая вспышка, наверное, то была ударившая перед ними молния, а потом… Потом чувство полёта, и вот он здесь. Так, если он здесь, то где Билли? Он тоже был в обрывках воспинаниях. И тоже улетел вниз. Значит, тоже должен быть здесь.       — Билли?.. Билли?.. — негромко позвал Туз, пытаясь высматрить товарища, но того нигде не было видно.       — Билли! — на этот раз Туз крикнул гораздо громче,. но в ответ только тишина.       — Билл, отзовись!        Перехватив фальшфейер в правую руку, Туз резким рывком попытался встать, поддавшись секундной панике, но быстро об этом пожалел, когда правую ступню пронзила резкая и вместе с тем жгучая боль. Не удержав равновесия, Туз упал лицом о камни, стукнувшись щекой и ещё съехав вниз по насыпи.       — Ах ты ж черт, — сдавленным голосом процедил он, стараясь несколько секунд не шевелиться. То, что с его ногой было что-то не то, более чем ясно. Дай бог; если простое растяжение или он её кошмар как отлежал, а в худшем… Туз попытался лёжа сделать упор на правую ногу, и вновь вспышка боли, от которой в глазах зарябило. Правда, о ней он забыл достаточно быстро, когда взглядом выцепил лежащую впереди потертую кепку с характерным рисунком бычьего черепа…       — О, нет!.. Нет! Нет! Нет! Чтоб меня черти взяли!        В ту же секунду, напрочь забыв о ноге, Туз рванулся вперёд. Боль вспыхнула, как оголённый провод, прожгла нервные окончания — но мозг, затопленный волной страха за друга, проигнорировал её. Он съехал по осыпающимся камням, не замечая ни того, как содрал с предплечья кожу до крови, ни того, что снова ударился ребром о выступ, а потом одним рывком схватил лежащую кепку, неприятно влажную и покрытую новыми пятнами… В красном подрагивающем свете фальшфейера эти пятна казались чернильно-чёрными.       На мгновение Тузу показалось, что земля под ним пошатнулась. Сердце заколотилось — рвано, с болезненными уколами. Воздуха стало не хватать.       Грудная клетка сжалась, будто на неё накинули ремень и резко затянули. Страх поднимался снизу, из солнечного сплетения, леденящий, отвращающий, тянущий на крик.       — Билли!.. — рявкнул Туз, но звук его голоса утонул в сводах пещеры, разбился о камни, не встретив ответа. — БИЛЛИ!        Ничего. Только эхо, только мерзкий капающий звук где-то в темноте. Туз почувствовал, как у него подогнулись колени, и он рухнул на них — прямо в жидкую грязь. Фальшфейер мерцал, обдавая всё вокруг тревожным оттенком сигнального света. Это место было как глотка зверя. Пахло камнем, пылью, грязной водой…       — Билл!.. Чёрт возьми, Билли! Ответь же, мать твою!        Его взгляд метнулся в сторону. Там, у основания груды обрушенных камней — что-то в ней, в её форме, подсказало… Туз застыл на миг. И потом в нём что-то сорвалось с цепи. Он бросился к завалу, пальцы вонзились в щебень. Камни срывались, грохотали вниз, больно били по рукам, но Туз не чувствовал боли. Или не хотел чувствовать. Ногти треснули, ломались в кровь — он всё равно продолжал копать и раскидывать камни.       — Сейчас, дружище… сейчас… я тебя вытащу, ты только потерпи… Чёрт бы побрал эти камни… Потерпи, брат, слышишь меня?.. Держись…        Туз говорил, чтобы не сойти с ума в этих чертовски долгие секунды. Чтобы не слышать, как в ушах стучит кровь.       — Ты не сдох там, понял?! Не смей! Я тебя вытащу, клянусь, вытащу, мать твою, вы-та-щу!        И тут раздался кашель. Хриплый, черт бы побрал всех святых, кашель!       — Да здесь я… здесь… — прохрипел знакомый голос Билли откуда-то из темноты. — Не туда копаешь.        Туз застыл, а потом разогнулся. Его глаза метались, пока фальшфейер не выхватил силуэт — чуть дальше на груде камней. Руки Билли безвольно лежали по сторонам, лицо испачкано в пыли, один глаз подбит, но губы… губы растянулись в слабой ухмылке.       — И давно ты пришёл в себя? — спросил Туз, ползком пробираясь к другу.       — Секунд двадцать назад… как только ты начал орать моё имя, — прохрипел Билли и тут же попытался приподняться.       — А ну, лежи! — оборвал Туз. — И головой не верти.       — Ну и прокатило нас… — со стоном выдавил Билли.       — Ни то слово, пацан, — коротко отозвался Туз, на ходу окидывая взглядом ситуацию. Поднял фальшфейер, поискал взглядом удобную щель в камнях и, найдя, аккуратно вставил туда горящий химфакел, чтобы не мешался. Пламя металось и трещало, отбрасывая колеблющиеся тени. Туз наклонился над Билли:       — Дай-ка гляну на твою голову.       — Я в порядке, — пробурчал Билли, снова делая попытку встать. Но Туз тут же ткнул его обратно в землю.       — Не дергайся. Я сказал — дай посмотреть, значит, лежи и не рыпайся.       Одним движением Туз вытащил из кармана маленький тактический фонарик, включил и зажал зубами. Свободной рукой развёл волосы на темени Билли и осветил рану. Несколько секунд молчал, приглядываясь, а потом усмехнулся:       — Ну, это уже кое-что. Хотя, если честно… тут такая дыра, что я почти вижу твой мозг.        Он аккуратно прощупал край рассечения пальцами и добавил, как бы между делом:       — Он размером с арахис. Не удивлён, что ты пошёл в армию добровольцем.       — Да пошёл ты… — хрипло рассмеялся Билли.       — А если серьёзно… — Туз потянулся к поясной аптечке. — Сейчас перевяжу. До свадьбы заживёт.        Он открыл карман с бинтами и антисептиком. Протокол был прост как два цента: остановить кровотечение, исключить инфекцию, не дать потерять сознание, и поэтому Туз продолжал говорить.       — Что там твой пулемёт? Цел? — спросил он, поливая рану антисептиком.        Билли зашипел, но не дернулся.       — Да вроде бы. Только патроны почти кончились. На сорок секунд я буду королём, а потом… — парень помолчал и уже тише спросил:       — А где мы вообще?.. Куда нас угораздило провалиться?        Туз на секунду отвлёкся от бинта, глядя в темноту, что чернела впереди — плотную, бездушную, как разинутая пасть исполинского зверя.       — Наверное, в тех самых катакомбах, о которых говорила доктор Бартон, — пробормотал он. Тут же достал второй фальшфейер, стукнул ею о камень — крышка отлетела с коротким звуком — и он метнул его вперёд.       Сноп розовых искр вспыхнул, заплясал змеёй в воздухе и шмякнулся о землю. Повалил дым, свет залил тоннель приглушённым, тревожным сиянием. Где-то в глубине всё ещё дышала темнота — густая, неподвижная, как остывший металл.       — И что будем делать? — серьёзно спросил Билли, не сводя глаз с мерцающего химфакела.       — Для начала выберемся отсюда, — буркнул Туз, вновь занявшись бинтами. — А потом вернёмся в лагерь и напишем Курцу пару свинцовых жалоб на его стиль командования прямо в его башку.       — А агент Оугрен и доктор Бартон?.. — голос Билли прозвучал осторожно.       На миг лицо Туза изменилось. Лёгкое напряжение заострило черты, и взгляд стал отстранённым. Вся эта пальба, беготня, обвалы — и совсем вылетело из головы, что в лагере осталась и доктор Бартон. А вместе с ней — ещё один вопрос, без права на ошибку. Но замешательство длилось всего секунду.       — Живы, — уверенно ответил Туз, будто ничего его и не тревожило. — Курц не видел наших трупов. А значит — не может быть уверен, что мы мертвы. А это значит, что он не станет рисковать — слишком опасно терять возможность дока и боссмэм как заложников и на случай шантажа.       — А если всё-таки?.. — тихо сказал Билли.        Вместо ответа Туз дёрнул бинт, затягивая тугой узел. Билли чуть дёрнулся от боли, но ничего не сказал.       — Хватит задавать идиотские вопросы, — бросил Туз и начал подниматься. — Лучше давай попробуем подняться как можно выше к потолку. Если нас не сильно присыпало — может, рации ещё ловят.       — Зачем? — Билли вскинул брови. Туз улыбнулся — медленно, недобро, с каким-то жутковатым удовольствием.       — Пошлем Курцу весточку… что нас рано списывать со счетов.        Пластиковый мешок для трупов с громким «чмяк» упал в грязь, подняв при этом фонтан брызг. Стиз едва не полетел следом, подскользнувшись, но кое-как удержал равновесие и выругался сквозь зубы       — Твою ж… Чего он такой тяжёлый?!       — Потому что нам пришлось соскребать его мозги по кускам вместе с ведром грязи, — отозвался Джонс, не поднимая взгляда. Он выпустил тонкую струйку дыма из ноздрей и добавил с ядовитым спокойствием: — Так что полегче с мешком. Не хватало снова собирать этого кретина по частям.       — Хватит с меня чужие мозги с земли выковыривать, — простонал Миллс, утаскивая мешок за собой в один из целых домиков, которому предстояло побыть временным моргом.       Курц проследил, как обвисший под весом пластиковый мешок исчез в дверном проёме, а вслед за ним и чертыхающийся Стиз и… ничего. Курц ничего не почувствовал. Впрочем, что он должен был почувствовать? Долг командира быть готовым посылать своих людей на смерть, зная, что те скорее всего не вернутся обратно. А ответственность, что лежала на плечах Курца, была и того выше. Он давно смирился с этим, а жертвы, которые приносил… Что ж, они все сделаны ради высшего блага.       Курц поднёс сигарету к губам, сделал глубокую затяжку — и тут же поморщился, чтобы не закашляться. Горло обожгло, дым пошёл резко, сухо, без удовольствия, которое испытывают заядлые курильщики. Он не курил лет шесть… не позволял себе. Ни сигарет, ни алкоголя, ни других женщин. Всё это — привязанности. А любая привязанность, даже такая ничтожная, как тяга к табаку, — это слабость.       Он думал, что отказался от этого окончательно. Пережёг всё в себе. Но сейчас… Сейчас, когда момент победы ускользал, когда всё шло слишком неровно, когда контроль сыпался, как песок сквозь пальцы, — Курц просто захотел закурить. Вот и стрельнул у Джонса.        Он не стал делать вторую затяжку сразу. Просто держал сигарету между пальцами, глядя, как из дома вышли Стиз и Миллс, отряхивая руки. Всегда неприятно таскать трупы, особенно кого-то знакомого, кто ещё не так давно прикрывал. Когда все закончится, нужно будет заняться рекрутингом для новой команды. Правда, тогда у него будет такой выбор кадров в подчинении, что можно будет развернуться на широкую ногу…        Курц снова поднёс сигарету к губам и втянул дым, но лёгкие взбунтовались: затяжка вышла короче и кислее, чем он рассчитывал. Пепел осыпался на рукав. Он раздражённо щёлкнул пепел, но даже не глянул вниз. Взгляд был направлен в никуда, куда-то сквозь завесу деревьев и дымки, что стлалась между развалинами… А потом снова уставился на «морг»… Фолэн.       Курц не питал к нему особых симпатий — слишком груб, слишком прямолинеен. Слишком самоуверенный для человека, чей интеллект можно было измерять, не прибегая к калькулятору. Но при этом — зауряден. Вульгарен. Никакой дисциплины, никакой тактики. Просто грубая сила и рот, не знающий, когда ему закрыться. В таких людях обычно прячется слабость, и Фолэн не стал исключением.        Нет, Курц не удивился его гибели. Удивило другое. Жестокость, с которой Харлоу расправился с ним. Никакого чистого, быстрого выстрела. Никакого хлёсткого удара ножом в сонную артерию, как принято у проффесионалов. Было что-то другое. Методичное, выверенное забивание камнем до тех пор, пока голова не превратится в кашу из крови, обломков кости, плоти и мозгового вещества. То, что потом приходиться собирать саперной лопатой.        Так делают не ради победы. И даже не ради выживания. Так делают, когда хотят, чтобы это увидели. И поняли.       «Хорошо, что этого ублюдка похоронило живьём», — подумал Курц, стряхивая пепел. — «Хоть раз эта беспощадная сука Фортуна улыбнулась мне… Но нужно ещё столько уладить.»       Курц вновь поднёс сигарету к губам — почти машинально, будто в этом действии была логика. Но на полпути остановился. Вскипело что-то — то ли горечь от мыслей, то ли отвращение к самому себе. Он посмотрел на искру, дрожащую на конце сигареты… и с кривым лицом швырнул её в грязь. Плевать. Не та привычка, что заслуживает возвращения.        Медленно, с усилием поднялся с булыжника, на котором сидел, перекатывая вес на целую ногу. Протез тут же дал о себе знать — болью жгучей, как гвоздь, вбитый прямо в кость. Последние дни он только и делал, что перетягивал ремни потуже и терпел, но сейчас… Сейчас даже эта возможность пропала. «Нужно будет вколоть обезболивающее.» Курц провёл взглядом по лагерю и быстро нашёл Джонса, стоящего у стены и курящего с усталым видом.       — Джонс, — бросил Курц. — Пойди проверь. Может, агент Оугрен уже очнулась. Не хотелось бы, чтобы она была слишком долго без присмотра.       — Есть, сэр, — Джонс затушил сигарету о стену, после чего направился к домику, где оставили Оугрен.       Сам Курц, хромая, проковылял через грязь к Гэри. Та сидела на корточках у раскладных ящиков, перебирая оборудование с видом человека, который в любой момент может начать материться — но пока держится.       — Гэри, — голос Курца прозвучал жёстче обычного. — Мне нужен отчёт по уцелевшему оборудованию. Через двадцать минут.        Адамс подняла на него взгляд. Короткий, напряжённый, почти острый. Потом кивнула.       — Да, полковник.        Курц задержался на полшага, продолжая смотреть на Гэри чуть дольше, чем было нужно. В её голосе не было ничего особенного — строго, по уставу, как и всегда. Но что-то в ней изменилось. Раньше она держалась чётко, слаженно, почти механически. А сейчас… этот взгляд. Короткий. Уклончивый. Как будто она избегала смотреть ему в глаза. Или просто слишком старательно делала вид, что не замечает его.        Может, ему это только казалось. Может, просто усталость. Стресс. Перенапряжение. Слишком много решений, слишком мало контроля. Курц молча отвернулся, перенёс вес на здоровую ногу и, не говоря больше ни слова, пошёл, прихрамывая чуть сильнее, чем минуту назад.       — Сэр!        Курц остановился и медленно повернул голову. Это был Джонс, стоявший в проёме.       — Оугрен очнулась, — коротко сказал он, Курц едва заметно кивнул и, сжав челюсти, направился к дому.        Пробуждение было тяжёлым. Словно на дне глубокого колодца, Джессика ворочалась, не в силах понять, спит ли ещё или уже находиться наяву. Она не могла сказать, сколько прошло времени — секунды или вечность, но каждое движение, пускай самое крошечное, сопровождалось болезненным стоном. Сознание то приближалось, то снова уплывало. И лишь когда мозг наконец собрал достаточно сил, чтобы отдать хоть один приказ, веки дрогнули… Медленно и неохотно… Потом Джессика выдохнула и на этот раз осознанно попыталась открыть глаза. Получилось. Веки отлепились с хрустящей тяжестью, пропуская тусклый свет. Всё плыло. Мир казался перекошенным, как будто её взгляд преломлялся сквозь толстое, грязное стекло. Ещё несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить, где она… что произошло… кто она вообще.        Джессика лежала на боку, прижавшись лицом к холодному и влажному полу, а стены, окружающие её, свидетельствовали о том, что сейчас она находилась в одном из древних, но более менее целых домов. Под самым потолком качался фонарь. Воздух был спертым, пахнул пылью и сыростью… и чем-то ещё — чем-то металлическим, почти сладковатым. Кровь?        Тело болело. Всё. Целиком. Особенно спина — жгло так, будто под кожу вогнали раскалённую проволоку. В том самом месте, куда угодила пуля…       — Ох, чёрт… — выдохнула Джессика сквозь стиснутые зубы, попытавшись перевернуться, но мышцы не послушались. Она лишь с глухим шлепком снова плюхнулась на холодный камень. На секунду ей показалось, что она просто провалилась в очередной виток кошмара. Что всё это — галлюцинация, вызванная болью и шоком. Но нет… Это было реально. Слишком реально. Холод под ладонями ощущался странно. Слишком обнажённо. Джессика скосила глаза вниз и медленно поняла: бронежилета на ней больше не было. Его сняли. Кто-то стянул с неё последнюю защиту. А вместе с ней — всё, что напоминало хоть о каком-то контроле ситуации.       Джессика предприняла вторую попытку подняться, на этот раз уперевшись руками — и тут же почувствовала, как тонкая, прочная пластмассовая стяжка режет запястья за спиной.       «Твою мать», — кисло подумала Джессика, на этот раз намеренно уткнувшись лбом в камень. — «Быть в отключке мне нравилось больше, чем в таком положении…»       Она прислушалась, повернув голову к окошку в виде полумесяца, где со свистом носился ветер. И задалась одним-единственным правильным в этой ситуации вопросом — почему она ещё жива?       А потом она услышала шаги. Они приближались уверенно, но без спешки — гулкие удары по каменному полу, каждый из которых отдавался в висках. У Джессики было всего несколько секунд, чтобы решить: прикинуться всё ещё бесчувственной или встретить того, кто войдёт. Но мысли вязли, словно в киселе, тело не слушалось, и мозг работал мучительно медленно.        В проёме появился Джонс. Его взгляд скользнул по ней — и на миг задержался. Этого мгновения хватило: он увидел её глаза — широко распахнутые и уставившиеся на него.       Ни слова. Ни жеста. Парамедик просто исчез из дверного проёма так же быстро, как появился. Об этом свидетельствовали его торопливые шаги.       Через секунду раздался его голос, хлёсткий, в коридор:       — Сэр!.. Она очнулась!        Джессика заставила себя подняться, каждый мускул ныл, будто отбитый кувалдой. Она кое-как дотащила тело до вертикали и осела, прислонившись спиной к ледяной стене. Камень впился в лопатки, но так было лучше, чем валяться на грязном полу, растянувшись, как подстреленная лань.        Даже в её состоянии несложно было догадаться, кому Джонс прокричал в коридор. Курцу. Только ему. И это знание придало странное, почти животное упрямство: пусть лучше он увидит её сидящей, чем жалкой на земле.        Она успела сделать два коротких, осторожных вдоха, когда снаружи снова послышались шаги. Неуклюжие и гулкие. Джессика стиснула зубы, выпрямилась, насколько могла, и приготовилась встретить Курца, когда он войдёт.        Его шаги были неровными, с глухим постукиванием протеза по камню. А вид у него был взъерошенный и неряшливый. Но больше всего внимание приковывала нога: протез выглядел так, будто едва держался на честном слове — весь обмотанный слоями изоленты, с треснувшими креплениями и сбитыми краями.        Джессика вскинула бровь. Неужели это она его так трахнула? Мысль кольнула странным удовлетворением, но виду она не подала: сидела неподвижно, с прямой спиной, не отрывая взгляда от Курца.        Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В воздухе стояла тяжёлая, тягучая тишина — словно оба проверяли, кто первый моргнёт. И на удивление, первым не выдержал он. Курц резко отвёл взгляд, повернувшись всем корпусом. Челюсти задвигались, хрустнув раз-другой, и он шумно выдохнул сквозь зубы. Рывком сорвал с пояса фляжку, открутил крышку и сделал длинный глоток, так, что горло дёрнулось несколько раз подряд. Он провёл ладонью по губам и только после этого с ленивым движением подбородка взглянул на Джессику.       — Хотите пить? — спросил Курц, словно между делом, протягивая флягу.        В ответ он встретил только взгляд. Злой, тяжёлый, с таким количеством яда, что слова были и не нужны.       — Ладно, — он пожал плечами, закручивая крышку обратно. — Вы, наверное, думаете: почему я ещё жива? — он сделал акцент, нарочно криво передразнив её собственные мысли. — Думаете, агент Оугрен, а?       Джессика не ответила и в этот раз.       Курц вновь облизал губы. Его спокойный, почти вкрадчивый голос жутко контрастировал с внешностью — с грязной щетиной, с синяками под глазами, с лопнувшими капиллярами в белках, придающими его взгляду налёт безумия. И от этого каждое слово звучало ещё опаснее.        Курц медленно прислонился плечом к стене, будто невзначай, но Джессика заметила — это нужно было ему, чтобы сбавить вес с протеза. Движение выдало усталость, скрытую за его напускным спокойствием.       — На самом деле, вам невероятно повезло, — сказал он негромко, словно рассуждая вслух. — В суете я зарядил винтовку магазином с обычными патронами. Будь там «игла»… — он сделал паузу и слегка качнул головой. — Возможно, мы бы сейчас с вами не разговаривали.       Он склонил голову набок, рассматривая её почти с любопытством.       — Зачем вы вынудили меня на это?       Джессика моргнула, но не сразу нашла, что ответить. Вопрос был абсурдным в своей формулировке, как будто Курц сам себя назначил судьёй и жертвой одновременно. На миг она действительно опешила, не понимая, всерьёз ли он пытается возложить вину на неё. Она чуть прищурилась, глядя на него исподлобья.       — Серьёзно? — голос Джессики был сиплый, но слова прозвучали жёстко. — Вы хотите, чтобы я извинилась за то, что вы пытались меня убить?!        Уголок рта Курца дёрнулся, но улыбкой это назвать было трудно. Скорее нервный тик.       — Вы всё ещё не понимаете… Это не личное. Никогда не было. — Он постучал пальцем по виску, его взгляд на секунду стал стеклянным, а потом вновь сфокусировался. — Но своим неподчинением вы мало того, что поставили всю нашу операцию под угрозу, так ещё и допустили лишние жертвы, которых можно было избежать.       — Жертвы? — переспросила Джессика, в её голосе звучала недоверие.       — Харлоу и Крайз, — спокойно ответил Курц. — К сожалению…        Он выдержал паузу. Долгую, почти демонстративную. Взгляд уставился прямо в неё, точно проверяя реакцию.       — Зря вы не заставили их подчиниться, агент Оугрен, — добавил он тихо, без нажима, но так, что каждое слово звучало обвинением.        Джессика почувствовала, как сердце больно ударилось в груди. На долю секунды лицо её дрогнуло, и, чтобы скрыть это, она отвернулась, уставившись в пыльный пол. Усилием воли она выровняла дыхание и придала голосу жёсткость:       — Ублюдок.        Курц резко шагнул к ней — и тут же пошатнулся, протез неприятно скрипнул. Он ухватился за стену, но не отвёл глаз.       — Осторожнее с определениями, агент Оугрен. Вы не представляете, насколько мало границ осталось между нами… С другой стороны, вы ещё можете выбрать правильную сторону, и ваш едкий комментарий останется между нами. Только подумайте о перспективах.       — Да пошли вы к чёрту, — процедила Джессика, приподняв подбородок. — Я никогда не буду на стороне человека, что так легко жертвует чужими жизнями! Курц усмехнулся — коротко, сухо, через силу. Но Джессика не могла не заметить, как нервно дёрнулся его глаз, выдавая, что удар достиг цели.       — Как идеалистично, — фыркнул Курц, скривив губы. — После всего увиденного, после того, как вы узнали, с каким врагом мы ведём борьбу!.. Агент Оугрен, вы всё ещё цепляетесь за мораль? За какие-то правила? Мы воюем с тварями, с которыми невозможно договориться!       — А вы пытались?! — рявкнула Джессика, едва не вскочив. — Хищники об этом знают?       — Господи, только взгляните! — Курц вскинул руку, словно обращаясь к невидимым судьям, словно весь мир был свидетелем их разговора. — Вижу, ЦРУ окончательно потеряло хватку, если до сих пор не вытравило из своих новых агентов подобные наивные иллюзии! Когда-то ваша организация понимала: порой ради высшего блага нужно идти на самые тяжёлые меры, заключать сделку с дьяволом и улыбаться ему в лицо. Но теперь? Теперь вы, похоже, превратились в сборище жалких идеалистов. Кто, по-вашему, вывозил нацистских учёных после Второй мировой? Кто закрывал глаза на их преступления ради ракетной программы, ради того, чтобы обогнать русских? ЦРУ! — он почти выкрикнул. — Кто поддерживал шахский режим в Иране, лишь бы держать весь ближний Восток на поводке? Мы! Именно наши специалисты учили их тайную полицию самым эффективным методам допросов и пыток. И знаете что? Тогда это работало. Тогда люди во власти имели стальные нервы. Они понимали, что цивилизация держится не на красивых словах и не на пустой морали, а на готовности испачкать руки, если того требует время.        Он резко втянул воздух, в голосе проскользнула металлическая нотка.       — Но теперь? Теперь у руля сопливые идеалисты, вроде вас, Оугрен. Люди, которые считают, что правила важнее результата. Которые думают, что можно победить чудовищ, оставаясь чистыми и непорочными. — Курц сжал кулак. — Это ложь. Чудовища рвут вас на куски, пока вы держите в руках бумажки с кодексами и правилами. Когда-то мы были способны принимать трудные решения. А теперь… теперь мы скатились до того, что лучшие агенты цепляются за мораль, как утопающие за соломинку. Но для Хищников человеческая мораль ничто, они знают только…       — А вы пытались?! — перебила его Джессика, голос сорвался, но в нём звенела сталь. — Нет, конечно. Вместо этого вы пытаетесь охотиться на тех, кто рвёт вооружённых профессионалов попалам! А тех, кто отказывается выполнять ваши приказы, вы устраняете, как ненужные пешки!        Курц замер, лицо его дёрнулось, будто Джессика выстрелила прямо в упор. На миг показалось, что он сейчас сорвётся, но вместо этого он заговорил медленно, почти торжественно, глядя ей прямо в глаза:       — Пешки? Пешки… — повторил он, и уголки губ вновь дёрнулись в нервной усмешке. — Да, вы правы. Пешки. Но разве вы не понимаете, агент Оугрен, что именно пешками выигрывают партии? Мы здесь — на краю света, в самом сердце тьмы, и я один пытаюсь удержать линию. Моя работа — принимать сложные решения. Если для этого мне нужно жертвовать десятками, сотнями… я буду это делать. Потому что иначе — проиграет всё человечество.       Он шагнул ближе, опираясь на стену, и его тень от костлявого света лампы вытянулась через всю комнату, накрывая Джессику.       — Вы цепляетесь за правила, написанные для уютных кабинетов, где не сильно задумываются о том, как ведётся эта игра…       — Это не игра… — сорвалось с губ Джессики, но договорить она не успела. Курц метнулся неожиданно быстро для человека с одной ногой и вцепился ей в горло. Его пальцы сжались, как стальные тиски.       — Хватит мне перечить, Рэйчел! Хватит! — прошипел он, и в его голосе звучала такая ярость, что стало ясно: ещё чуть-чуть — и он сломает ей шею.        Воздух мгновенно исчез из лёгких. Джессика забилась, но хватка только усиливалась. В висках застучала кровь, мир начал темнеть.       — Полк… Полковник! — раздался голос сзади.        Курц резко дёрнулся, будто его окатили холодной водой, и расслабил пальцы. Джессика рухнула на каменный пол, кашляя и хватая ртом воздух, глотая кислород, словно он был самым сладким угощением в мире.       — Что?! — сорвался Курц, обернувшись к дверному проему, и в его голосе звенело раздражение, смешанное с чем-то ещё — почти с паникой.        Джессика всё ещё хрипела, втягивая воздух жадными, судорожными глотками, но даже сквозь пелену в глазах она заметила выражение Гэри. Та застыла в дверях, и в её взгляде читалось не только ошарашенное изумление, но и откровенный страх.       — Что?! — рявкнул Курц, резко повторяя свой вопрос, и в этом крике слышался не только гнев, но и нервный надлом.       Гэри дёрнулась, словно от удара, и, переводя взгляд с Джессики на командира, быстро заговорила:       — Сэр… рация… основной канал.        Курц нахмурился, моргнул с недоумением на лице, как будто до конца не понял смысл её слов. Но руки сработали раньше головы: он сорвал рацию с пояса, движением пальца включил и… За хриплым треском помех прорвался голос.       — Эй, полк…о-оовник… как… дела? — с издевкой протянул Туз, и даже сквозь хрип линии слышалась его ухмылка.       У Джессики глаза округлились. Она почувствовала как огромная скала соскользнула с ее плеч, а воздух, до этого тяжёлый и липкий, вдруг стал чище, чем когда-либо.       — Похоже, ваша информация о «сопутствующих жертвах» была не очень точной, — холодно заметила она, уловив мгновенное замешательство на лице Курца.       Он метнул в неё взгляд — резкий, как удар плёткой, взгляд, от которого хотелось отшатнуться. Но вслух не ответил. Вместо этого Курц медленно поднёс рацию к губам, и в его движении чувствовалась едва сдерживаемая злость.       — Сержант Харлоу, — процедил он, нажимая кнопку НЧГ, — где вы находитесь?       Ответ прозвучал мгновенно. Голос Туза был грубым, с хрипотцой, но в нём сквозила та наглая бравада, которой Харлоу мог выбесить любого.       — Эт.ого. я. теб.е не ска.жу, говн.юк, — послышалось через секунду. — Но могу сказать одно: ес…ли с гол…овы аг. ента Оугрен…или докт…ра Бартон упа.дёт… хоть… один во…лос — клянусь, вы не поки.ните эти джун…гли жив.ым.       На губах Джессики дрогнула едва заметная тень улыбки. Она отвернулась, чтобы Курц не увидел, но он и так всё понял. Его пальцы на рации побелели от напряжения.       Курц сжал рацию так, что пластик едва не затрещал, и только усилием воли удержал себя от того, чтобы размозжить её об стену. Он резко обернулся к Гэри:       — Это все слышали?       — Канал же общий, — пожала плечами Адамс, но во взгляде у неё было больше растерянности, чем спокойствия.       Курц шумно выдохнул сквозь зубы, фыркнул и, прихрамывая, направился к выходу.       — Спутниковый телефон ещё работает?       — Да, сэр.       — Отлично. Мне нужно связаться с большой землёй. Посторожи агента Оугрен. Чтобы она не выкинула чего.       Джессика проводила его взглядом, отмечая, как тяжело тот передвигает протез, и только потом перевела глаза на Гэри. Лишь теперь она заметила, насколько распух у техника нос. И, черт возьми… это была её работа.        Курц вышел наружу и шумно выдохнул, двигая челюстью, будто хотел разжевать собственные мысли. Влажный воздух джунглей ударил в лицо, пахнул прелой зеленью и глиной. Харлоу и Крайз оказались живы. Более того — сумели уйти. Это не просто неприятность, это настоящая проблема… и её придётся решать.        Он втянул в лёгкие воздух, задержал дыхание, а потом повернулся к Джонсу, сидевшему на валуне и лениво вертевшему в пальцах догорающую сигарет.       — Слышал? Харлоу и его дружок, оказывается, всё ещё живы. Те ещё занозы.       — Да, сэр, — кивнул парамедик. — Похоже, им как-то удалось проскочить. Тогда, в той буре, всё равно мало что можно было разглядеть. Мы их упустили.       — Есть мысли, где они сейчас? — спросил Курц, и голос его звучал так, будто он спрашивал одновременно и у Джонса, и у самого себя.       Тот пожал плечами, задумчиво глядя в сторону развалин:       — В джунгли они вряд ли сунулись бы. А вот в пещеры… логичнее всего. Они ближе к тому месту, где мы их потеряли, а ещё все выходят в развалины. На их месте я поступил бы именно так.       — Даже зная, что в пещерах скорее всего живут те крылатые твари? — спросил Курц, кривя губы.       — Ну, не всегда в экстренной ситуации есть возможность выбирать между двух зол, — спокойно ответил Джонс, пожав плечами. — Лично я бы предпочёл зубы у задницы, чем пули над головой.        Слова прозвучали без вызова, но сам факт того, что подчинённый осмелился возразить, задел Курца. Раздражение вспыхнуло мгновенно и, не дав себе времени остынуть, он оборвал разговор:       — Передай остальным: периметр под вниманием.       Не взглянув больше на парамедика, Курц развернулся и зашагал прочь, прихрамывая сильнее обычного. Каждый шаг отзывался скрипом в протезе и тупой болью в культе, но сильнее всего его жгло другое — мысль о том, что ситуация ускользает из-под контроля.       — Есть… сэр, — сдержанно отозвался Джонс, провожая командира долгим взглядом — меланхоличным и напряжённым. Когда Курц скрылся за углом, парамедик молча докурил сигарету, стряхнул пепел и привычным движением выудил из подсумка небольшой цилиндровый контейнер. Снял крышку, бросил окурок внутрь к остальным, и щёлкнул замком.        В тот же миг за спиной раздался треск. Джонс мгновенно развернулся, пальцы сами собой потянулись к оружию, но впереди — лишь тёмные ступени, ведущие в полумрак, и чёрный мешок для трупов, брошенный у входа.       — Чёрт… — пробормотал он, раздражённо фыркнув. Конечно же, Стиз с Миллсом не могли затащить мешок поглубже в дом. Но сейчас было не время разбираться. Спрятав контейнер обратно в подсумок, Джонс торопливо зашагал к остальным.       Обезболивающее сработало, как и положено — быстро и без сбоев в организме. Но даже так каждый шаг отдавался неприятным дискомфортом: приходилось делать упор на пятку, чтобы не скривиться от боли. В итоге походка получалась неуклюжей, и Туз невольно представил, как со стороны должен выглядеть — разжиревшая домашняя утка, вывалившаяся на прогулку. Хорошо хоть в этих катакомбах было темно, как у самого дьявола в заднице, и никто из живых не мог наблюдать за этим позорищем. Ну, разве что Билли, но этот точно опустит комичный момент, если дело дойдёт до рапорта… Если, конечно, дойдёт.        Билли был впереди, как более маневреный в их ситуации. Правда, Туз то и дело одергивал парня, но не из-за ноги, а чтобы парень не спешил… Билли всегда делал один шаг поспешнее, чем остальные. Рвение молодого бойца, которое может вытравить только скопившийся опыт или свинцовая пуля в лоб. От последнего Туз всеми силами старался удержать друга, пока у того не накопится тот опыт, что замедляет шаг в нужную минуту.       Коридоры, по которым они шли, были, несомненно, естественного происхождения, промытые водой. Только в начальном участке, под самым Сарнатом, были видны следы вмешательства человека. Чем дальше, тем было меньше следов горных работ, наконец они исчезли совершенно, уступив место естественным и величественным сталактитам, с которых вода капала на сталагмиты. Поверхность сделалась неровной, надо было идти медленнее и осторожнее. Когда под ногой Билли что-то захрустело в очередной раз, он наклонился, посветил фонарем на стволе пулемета. И вздохнул. Следы деятельности человека исчезли. Но не следы самого человека. А точнее, его останки. Они ступали по разбросанным человеческим костям.       — Мда, похоже, вот где кормушка у этих здоровенных летучих мышей, — протянул Туз, разглядывая обилие костей под их ногами. Утешало одно, все они были пожелтевшими от времени, а значит очень и очень старыми.       — Как думаешь, сюда утащили людей с экспедиции доктора Бартон? — спросил Билли, кивнув на кости.       — Возможно, но проверять у меня это никакого резона нет, — Туз пожал плечами, жестом показывая Билли двигаться дальше. — По этому, постараемся не углубляться, а выйти через ближайший выход и как можно скорее. Канарейки то у нас нет.       — Канарейки? Типа как у шахтёров? — переспросил Билли, шагая вперёд и стараясь лишний раз не хрустеть костями.       — Ага, — коротко отозвался Туз. — Только вот у нас их нет. Так что если воздух дерьмо — почувствуем мы это слишком поздно. И хорошо, что я потерял зажигалку, а то курить жесть как хочется.       — Да, хорошо, что ты ее потерял, а то вдруг мы бы стали сосисками барбекю от одной искры, — криво усмехнулся Билли.       И вдруг где-то впереди сухо осыпались камни. Звук был слишком близко, чтобы его можно было списать на эхо или случайность. Мгновенно сработала привычка: Туз и Билли синхронно развернули оружие, стволы взяли на прицел темноту. Фонарики разорвали мрак, выхватывая неровные стены и колеблюющуюся в воздухе пыль.        Луч Билли скользнул вверх по выступам скалы — и застыл. В свете показалась фигура, цепляющаяся за камни, чтобы не упасть.       — Док?! — Туз приподнял брови, не веря собственным глазам.        Доктор Бартон стояла на свету, вся в грязи, волосы сбились в липкие пряди и больше напоминали птичье гнездо, лицо белое, как мел, а глаза — широко распахнутые и полные ужаса. И вдруг, сорвавшись с места, она метнулась прочь, в тот самый туннель, из которого, похоже, только что вылезла.       — Э?! Стойте! — выкрикнул Туз, но ответа не последовало.       — За ней! — рявкнул он уже Билли.        Крайз, не теряя ни секунды, рванул вперёд, прыгнул, словно заяц, и помчался за убегающей женщиной. Туз стиснул зубы, бросился следом. Его движение больше напоминало судорожные прыжки кузнечика, чем бег, но останавливаться было нельзя.        В узком каменном мешке их шаги гулко отдавались эхом, фонари метались по стенам, вырывая из мрака блики влажных сталактитов. Камни били по ботинкам, мешались под ногами, воздух был густым, как свинец. И вдруг сквозь тяжёлое дыхание, Туз отчётливо услышал её надрывный крик:       — Оставьте меня в покое!        Оказавшись там, где туннель расширялся, он увидел, как Бартон с отчаянным визгом бросилась к узкой расщелине. Она юркнула туда, словно перепуганный до смерти грызун. Билли успел прыгнуть следом и ухватился за её ногу, но тут же получил каблуком ботинка прямо в переносицу. Парень коротко рыкнул, выпустил ботинок и отшатнулся, хватаясь за нос.       — Сука! — выдохнул он сквозь струю крови.        Туз уже был рядом. Не тратя ни секунды на разговоры, он рванул вперёд и с руганью влетел в ту самую нору.       — Я не хочу! Я не хочу! — визжала в истерике Бартон, брыкаясь и царапаясь, пытаясь протиснуться глубже, туда, где свет уже не пробивался. — Оставьте меня в покое!        Её ботинки били Туза по лицу, в грудь, по плечам, каждый удар отдавался тупой болью и злостью. В груди вскипел настоящий вулкан. Туз рыкнул и, навалившись всем телом, схватил её за бёдра. Пальцы стиснули ткань брюк (кажется, и за трусы зацепились) так, что хрустнули швы. Он рванул Бартон на себя с такой силой, что они оба кубарем выкатились обратно в освещённый участок тоннеля, под хриплое дыхание, крики и гулкий стук их тел о камень. И под ошалелый взгляд Билли.       — Я не хочу! Я не хочу! — завывала Бартон, захлёбываясь слезами, что текли по лицу нескончаемым потоком, словно сама природа решила устроить из неё пародию на Ниагарский водопад. Руки и ноги её метались без всякой логики, лупя по камню, по воздуху, по Тузу— как у разбушевавшегося в истерике ребенка. — Я не хочу! Я не хо…       Фраза оборвалась для Туза, когда её кулак угодил прямо ему в глаз. Голова рванулась в сторону, вспышка боли заставила его скрипнуть зубами, но он удержал не только учёную, чтоб не вырвалась, но и самого себя — от того, чтобы не влепить в ответ звонкую пощёчину. Вместо этого он железной хваткой вцепился ей в плечи и резко дёрнул на себя и тряхнул.       — Да что вы не хотите?! Что, дура образованая, ЧТО?! — рявкнул он, голос раскатился по каменному мешку, словно выстрел.       Бартон на мгновение застыла. Огромные, полные слёз глаза смотрели прямо в него, расширенные зрачки дрожали, как у загнанного зверя. Она вся ходила крупной дрожью, зубы клацали, дыхание сбивалось на всхлипы. А потом, заикаясь, спотыкаясь на каждом слове, она выдавила:       — Я… не… не хочу, чтобы меня ликвиди…рова-ЛИ!..        Последняя буква сорвалась в отчаянный визг, и тут же она снова заревела — громко, в голос, без стыда, захлёбываясь соплями и рыданиями. С этого момента она выглядела не как уважаемый учёный, а как перепуганная до костей девчонка, которой только что сказали, что её дни сочтены.       — Да с чего вы вообще взяли, что вас кто-то ликвидирует?! — резко спросил Туз, стараясь перекричать её, но при этом чуть сбавив тон, будто в надежде вернуть Элви Бартон хоть к какой-то реальности.        Бартон сглотнула, судорожно хлюпнула носом и на одном дыхании, ломая каждое слово, выпалила:       — Ваш… ваш… ваш… командир!.. — она судорожно вдохнула, едва не захлебнувшись воздухом, и всхлипнула. — Так сказал!..       — Чего?! — синхронно, почти в унисон, выкрикнули Туз и Билли.       Спутниковый телефон был тяжёлым и угловатым, будто кусок кирпича с антенной, но в руках Курца он превращался в самый ценный инструмент в данной ситуации. Он уселся на камень, осторожно перенося вес с протеза на здоровую ногу, и включил телефон. Индикатор мигнул красным, затем загорелся зелёным. Сигнал есть.        Курц шумно выдохнул, сжав зубы. В челюсти хрустнуло, словно где-то внутри заело плохо смазанный механизм. Слишком много раз за последние дни приходилось держать ярость взаперти, прятать её под маской спокойствия. Он ввёл код канала, прислушался к затухающему писку и стал ждать.        Туууу… Туууу… Туууу…        Гудки казались издевательски долгими, каждый бил по нервам, будто молотком по голове. Наконец динамик ожил.       — Алло.       — Танго. Дельта. Готель. Семнадцать. Индия. Четыре. Альфа. Двадцать три. Омега, — отстучал Курц, ровно, без эмоций, будто перечислял список покупок.        Пауза. Потом резкий вздох на том конце.       — Чёрт, Эрик, — голос собеседника исказился треском, но раздражение было слышно отчётливо. — Ты же в курсе, что эта линия не защищена.       Курц криво ухмыльнулся, чувствуя, как пересохло в горле.       — Это уже неважно, Гарри. Я достал объект. У нас получилось.        На том конце замолчали, и тишина тянулась чуть дольше, чем следовало.       — Что? Ты шутишь? — удивление прорезало голос Гарри, и даже сквозь металлический фильтр спутникового канала оно звенело чисто, без примесей.        Курц чуть наклонил голову, будто бы смотрел собеседнику прямо в глаза.       — Никаких шуток, один из этих хищников сейчас валяется на дне реки. И мне нужна поддержка с твоей стороны, чтобы его достать без лишнего шума.       — Я не могу тебе помочь, — коротко отрезал Гарри.        Курц замер, будто не расслышал. Потом нахмурился, пальцы сами собой сжали телефон так, что пластик жалобно скрипнул.       — Почему?        На линии повисла короткая пауза, и лишь треск статики заполнял её, пока наконец Гарри не произнёс:       — Тобой интересуются. — его голос звучал сухо, без эмоций. — В Министерстве обороны недовольны твоей самовольной операцией. И, похоже, ты еще наступил на хвост цру-шникаи.        Курц тихо выдохнул сквозь зубы, размазывая ладонью пот по лбу.       — Чёрт… Это нужно замять.       — Уже не получится! — резко бросил Гарри, и в его голосе зазвенела злость. — Своими амбициями и раненой гордостью ты чуть не похоронил то, чего мы добивались долгие годы.        Курц прищурился, глаза сверкнули холодным стальным блеском.       — Вы хотите меня слить?       — Если бы хотели, я бы бросил трубку сразу, как услышал твой голос. — Последовала короткая пауза, а затем тяжёлый вздох. — Что у тебя там происходит?       — Контролированно напряжённая ситуация, — выдавил Курц. — Вступил в конфронтацию с агентом ЦРУ и бойцами «Дельты».       — Те самые, которых ты собирался использовать как наживку?       — Да.        На том конце раздался звук, словно кто-то с силой ударил ладонью по столу.       — Твою мать… — выругался Гарри. — Ладно, слушай внимательно. Всё, что мне известно — за тобой уже отправили группу. Когда они доберутся, на месте не должно остаться ничего, что сможет тебя утопить. Понял?        Курц молчал, только слышно было, как он скрежещет зубами.       — Сделай так, чтобы свидетели исчезли, — продолжил Гарри, тише, но жёстко. — Все до единого. Если Пентагон увидит конечный результат — мы сможем повлиять, чтобы они закрыли глаза на то, каким образом ты его добился.       Тишина повисла тяжёлая, как камень. Курц чувствовал, как вместе с болью в культе по жилам расползается холодная необходимость.       — Понял, — сказал он наконец, и связь оборвалась сухим щелчком.        Курц ещё пару секунд сидел, держа трубку у уха, хотя связь уже оборвалась. Сухой щелчок в динамике всё ещё звенел у него в голове. Он медленно опустил спутниковый телефон, посмотрел на него, будто на игрушку, потерявшую всякий смысл.        Внутри нарастало знакомое чувство — не ярость, не паника. Лёд. Чистый, холодный и обволакивающий. Гарри сказал всё предельно ясно: его фактически списали. Оставили только один коридор выхода — кровавый.       Он шумно выдохнул, смещая челюсть, и поморщился от боли в культе. Даже собственное тело напоминало о том, что время работает против него.        Курц опёрся рукой о колено и поднялся, тяжело, с усилием. В голове гулко билось: не сдаться. Никогда. Если его пытаются слить, он ещё докажет, что незаменим. Откинув крышку фляжки, он сделал долгий глоток. В голове уже созрел план, как все провернуть. И в этот ему поможет Хищник.