39. Незнакомец
8 декабря 2025 г., 08:16
Команда Иорвета не оставляла места для неповиновения или споров.
Бринна, продолжая держать нож у чужого горла, застыла. В ушах отдавалось звучание собственного сердцебиения, а она не смела сделать даже одного жалкого вдоха! Подняла глаза выше, глядя на мерзкую ухмылку перед ней — эльф не боялся, совсем нет. Скорее, чувствовал безграничное… преимущество? Он улыбался так, будто заранее знал, что она уже проиграла.
Рыжая нахмурилась. Перед глазами промелькнула догадка, что за глумлением Рамейра скрывалось нечто большее, но мысль тут же покинула ее, испугавшись голоса командира Белок, который прозвучал за ее спиной, хуже грома среди ясного неба. Бринна, посмотрев в последний раз в темные глаза Рамейра, которые слишком явно смеялись над ней, скривилась, но все же повиновалась — не потому что хотела, а потому что больше ничего не оставалось. И все же с остервенением швырнула нож на землю к столпившимся Белкам так, будто желала им подавиться острым лезвием.
Клинок ровно воткнулся в землю.
На короткое мгновение на лагерь опустилась полная тишина. Белки окружили ее со всех сторон, молча пожирая глазами, ожидая наконец-таки увидеть ее кровь, а Иорвет… этот чертов одноглазый хрен…!
— Опустила. Доволен?! — разозленно рявкнула она, оборачиваясь к нему…
…никак не ожидая, что этот самый Дьявол, которого, как думала, знала, окажется полным незнакомцем. Это был вовсе не Иорвет. Перед ней гордо и устрашающе возвышался безжалостный командир скоя’таэлей, острый взгляд которого нависал над ней, словно заточенное лезвие гильотины — вот-вот рухнет и лишит головы.
В нем не было ничего от того мужчины, которого знала — это был совершенно чужой ей эльф. В его отчужденном взгляде не было… ничего. Совершенное, мать его, ни-че-го! Ни злости, ни гнева… Ни воспоминаний о той ночи, когда он нес полумертвую ее на руках. Ни отблеска того мимолетного милосердия, которое он когда-то проявил.
Лишь холодная дистанция.
— Он… — начала было она, как…
— Я видел, — процедил командир Белок, резко перебивая ее.
Бринна опешила. Ошеломленно уставилась на грозного командира скоя’таэлей. Внезапная тишина — давящая и гнетущая, — которая последовала после, звучала страшнее приговора. Точнее, она и была приговором. Глядя на эльфа перед собой, в котором не было никакой человечности, до нее наконец дошло, что значила та ухмылка Рамейра — он знал, что бы они ни сделали, как бы далеко ни зашли, Иорвет всегда — всегда — примет их сторону. А она…
Она и так знала кем была — никем… А точнее даже полным и абсолютным ничем.
И все же, когда этот одноглазый ублюдок, наконец, показал свою рожу, Бринна на мгновение подумала, что, может быть — только может быть…! Но потом Белки посмотрели на нее так, как смотрели голодные собаки перед кормежкой, а Иорвет — словно собирался позволить своим псам наестся от пуза.
Почувствовав слабую дрожь в коленях, и то, как резко кровь хлынула к голове, Бринна сделала осторожный шаг назад, отходя подальше от чудища перед собой.
— Ты обнажила оружие в моем лагере. Против моих людей, — продолжил Иорвет наседать, медленно приближаясь, преследуя свою жертву, поднесенную ему чуть ли не на тарелочке с голубой каемочкой, готовую быть поглощенной на месте, здесь и сейчас. — Совсем страх потеряла?!
Вдоль хребта прошелся ток. В плече стрельнула резкая боль. Перед глазами… Может, она опять теряла зрение, может, у нее просто кружилась голова, но видела она все хуже и хуже. Все эльфы здесь — на одно лицо, а перед ней… очередной монстр, который собрался ее публично освежевать. Бринна, точно зажатое в угол животное — испуганное, отчаянное, — не думая, выпалила:
— Что, твои Белки испугались вида ножа? Тоже мне, какие нежные. Я даже…
— Ты не в бандитской шайке…! — тут же высек командир Белок.
— А твои Белки ведут себя похуже любых бандитов! — выкрикнула она, не сдержавшись, отчаявшись настолько, что даже не побоялась перебивать палача перед собой.
Впрочем, этот палач даже ухом не повел. Он лишь посмотрел на нее убийственным взглядом и спокойно — слишком спокойно — произнес:
— Это не важно.
И то, как он это сказал — размеренно, без выражения, — ранило сильнее, чем если бы он закричал. Иорвет всегда знал, как причинить больше боли — будь то пытками или словами. Особенно когда это касалось ее, его излюбленной игрушки для битья.
— Не важно? — переспросила Бринна, как будто ослышалась.
Краем глаза она заметила, как на лице Рамейра промелькнуло самодовольное выражение, и Бринне пришлось сдержать себя чуть ли не цепями, чтобы не кинуться и не содрать это выражение с его лица. Иорвет этого не заметил — или, может быть, заметил, но ему было все равно.
— Ты не имеешь права доставать оружие в моем лагере. Ты не угрожаешь моему народу. Ты здесь, потому что я разрешаю, не более того. Думаешь, что можешь вести себя так, будто одна из нас, только потому, что я позволяю тебе дышать?
Его тон постепенно становился все более резким — точно лезвие, которое все ближе опускалось к ее шее. И от звона стали в его голосе по костям прошелся леденящий душу мороз.
— Да больно…! Надо мне быть одной… Из вас! — слабо выкрикнула она, прямо как птенец, который силился переспорить пантеру. — Я здесь… Я вообще здесь не по своей воле…!
— Вот именно, — вновь прервал ее Иорвет, на этот раз резче, разрезая жесче. — Не забывай, что здесь ты не более пленницы. Здесь тебе ничего не принадлежит, Бринна. Ни уважения. Ни безопасности. Ни черта.
Она замерла.
Впервые…
Впервые он произнес ее имя — не Ринна, не Anad’enel, — а ее настоящее. Она даже не знала, что оно ему было известно. Вот только ее имя, брошенное из его уст, прозвучало как пощечина.
Она открыла рот, но слова застряли где-то между яростью и унижением. Кровь отхлынула от лица, глаза увлажнились, а боль разрывала плечо на мелкие кусочки. Его куртка на плечах внезапно потяжелела, превращаясь в цепь узницы. Стеганка все еще пахла им: холодным железом, сосной, дымом. Запах, который на одно хрупкое мгновение показался ей спасением, но теперь каждый новый вдох казался невыносимой пыткой.
— И что же… — вдруг подала слабый, почти покорный голос, с трудом задавая вопрос, на которой, увы, заранее знала ответ. — Мне просто терпеть их издевательства?
Иорвет не ответил. Он лишь посмотрел на нее так, будто она была проблемой, с которой он устал разбираться.
— Терпеть значит, — ее голос дрожал, но уже не от страха. Теперь в ней говорила ярость, отчаянная и живая, кровоточащая и оголенная.
Ведь она знала, что Рамейр и его стая не дадут ей покоя, пока не добьют. А еще знала, на какие «благородные» поступки были способны эти Белки — даже у нее, убийцы со стажем, стыла кровь при виде их грязной работы. И если Иорвет позволит им…
От одной мысли об этом, слова полились из нее сами собой, как кровь из открывшейся раны:
— И что же, когда твои эльфы решат, что могут делать со мной все, что вздумается, тоже терпеть? Терпеть, если они решат сделать то же, что и Б…
Иорвет среагировал быстрее, чем она сумела закончить свою мысль или отреагировать. Один шаг, и его рука легла ей на плечо и сильно сжала куртку. Он притянул ее к себе, чуть ли не приподняв над землей. Ей — лишенной сил, раненной и хромой — ничего не оставалось, кроме как позволить таскать себя, как безжизненный мешок.
***
Он не думал. Не мог, не успел. Рука дернулась сама, рывком притягивая ее к себе — не сильно, но достаточно жестко. — Замолчи, — прошипел он прямо ей в лицо, настолько близко, что их носы почти касались друг друга. Несмотря на их близость, ее короткое дыхание, как у мелкой птички, даже не доставало до кожи. — Ты думаешь, я позволил бы им прикоснуться к тебе? — прошипел он ей в лицо, наклоняясь. — Ты думаешь, я бы… — он оборвался на полуслове. Она еле дернулась, широко распахнутые глаза — а в них боль и паника, — смотрели ровно на него. И впервые… Иорвет с трудом сглотнул ком в горле, впервые увидев мольбу в ее глазах — мимолетную и хорошо скрытую за гневном, — но все же мольбу. Только когда она вцепилась в его руку, что держала ее, Иорвет наконец ощутил вес чужого тела в своей руке — даже не понял, как поднял ее. И только после заметил кровь — темно-бордовое пятно там, где открылась рана. Секундой позже пришло осознание, обрушившись на него бадьей ледяной воды. Идиот. Запаниковав, он тут же ослабил хватку — слишком резко, достаточно, чтобы она, коснувшись ногами твердой земли, не удержалась и чуть было не упала. Ее больная нога — та, что была туго перебинтована, — резко подвернулась. Девка так и замерла, еле балансируя на одной ноге. Куртка соскользнула с плеча и криво повисла, обнажив пропитанные кровью бинты. Ему стало дурно. Глядя на нее, он отчетливо понимал, что все это было неправильно. От начала до конца, просто омерзительно. И то, как она выглядела… Иорвет сжал руки в кулаки. Он знал — видел! — как ей было больно, но не смел даже прикоснуться. Не после того, как сам же разбередил еле зажившие раны. Но это было необходимо. Сейчас он не мог поступить по-другому. Иорвет повторял эти слова снова и снова, пока почти не верил в них. Скоя’таэли наблюдали за ним. Его эльфы, как и эльфы Иветт, все до единого смотрели на него, ожидая, смягчится ли их командир, проявит ли вновь ненужное милосердие к общему врагу. И он знал, никому не пойдет на пользу, если он оправдает их ожидания. Ей тем более. Только скоя’таэли, особенно эльфы Иветт, усомнятся в нем — она не жилец. Иорвет выпрямился. Его голос звучал спокойно и жестоко одновременно. — Единственный, кто стоит с обнаженным оружием и кому-то угрожает, так это ты. Ни я, ни Рамейр, а ты. Сейчас ты представляешь угрозу. Ты та, кто поднял оружие. Ты говоришь, что на тебя напали, но я вижу совсем другую картину. Над лагерем повисло молчание. Девица, выбившись из последних сил, приняла поражение и опустила взгляд. Он видел, как она продолжала жевать и без того хорошо пережеванную губу, от которой уже не оставалось никого живого места, и пара капель густой, темной крови упала на влажную землю. — Ты и без того большая проблема, — хладнокровно продолжил Иорвет. — Постарайся сделать так, чтобы проблемы от тебя не перевешивали пользу. Иначе… Ты должна сама понимать, что последует в этом случае, не так ли? В ответ послышалось лишь одинокое завывание ветра где-то позади него. — Отвечай, — потребовал он. — …да, — сдавленно ответила девица. Она подняла на него свои чертовы глаза. Смотря на нее, было ясно одно — в ее обезумевшем взгляде не было ни толики понимания, лишь паника. Которая вскоре сменилась уже знакомой ему ненавистью, что горела пламенем в глазах цвета темной крови. Иорвет бы даже не удивился, если этой ночью, несмотря на раны и хромоту, она пробралась бы в его шатер, чтобы наконец отомстить за все. Его привела в себя неожиданная мысль — он был бы не против, если бы она пришла… …? Он тут же отвернулся, поворачиваясь к наблюдавшим за ним эльфами. На их лицах читалась смесь любопытства и удовлетворения. Внимательно оглядев каждого, заглянув в глаза тому, кто не был слишком напуган, чтобы встретить прямой взгляд командира, Иорвет наконец начал — медленно, но жестко, хорошо разжевывая каждое слово, чтобы понял каждый: — Она под присмотром, не под защитой. В следующий раз, если обнажит оружие в лагере, заплатит за это жизнью. Я не делаю предупреждений дважды. На него уставились несколько горящих в темноте глаз. Несколько кивков. Шепот: "Да, Иорвет". — А ты…! — рявкнул он в последний раз, обращаясь к девице, которая смотрела на него волком. — Даже не прикасайся к оружию. Пока кто-нибудь не всадил его в тебя. Уходя он заметил Сигги, которая все это время стояла за его спиной и ждала. Он посмотрел на нее — немая команда увести девицу отсюда. Та послушно кивнула, тут же подчиняясь приказу… хотя сама же его ослушалась, приведя девчонку сюда. Однако Иорвет не думал, что Сигги сделала это по своему желанию. Скорее всего, ее кто-то очень настойчиво попросил. И у него даже были догадки, кто это мог быть.***
Иорвет остановился лишь тогда, когда свет лагеря перестал обжигать спину, а мрак ночи полностью поглотил его тощую фигуру. Он уходил как можно глубже в чащу, туда, где ему становилось спокойнее всего — подальше от лагеря и поближе к природе. Глубоко в лесу, куда даже звери боялись заходить, воздух был иным: холодным, чистым, пронзительным. Сделав пару глубоких вдохов, он надеялся, что мысли быстро проясняться, что он наконец придет в себя, но… Bloede, это не помогало. А на языке как ощущался, так и продолжал ощущаться вкус пепла. Эльф покачал головой. Его не переставала беспокоить одна и та же мысль — он должен был закончить все чисто, решительно, сдержанно; навести порядок, не дав беспорядку превратиться в хаос, однако… И вроде бы сделал все как надо, но его не покидало неприятное ощущение неправильности. Будто он выпотрошил живем ягненка и оставил его истекать кровью на глазах у всех. Иорвет провел рукой по лицу, с силой сжав челюсти. Он не был дураком — с самого начала знал, что девчонка была невиновна, по крайней мере сегодня. Он прекрасно видел их взгляды, слышал их смех. Они заманили ее в ловушку, заставили действовать, а после успешно разыграли карту «Иорвет», которую он сам же вручил им в руки. И на которую они имели все права. Он прекрасно знал, что девица была всего лишь разменной монетой — ее использовали, чтобы убедиться и наглядно показать, кому на самом деле был верен их командир. И ему было нужно, чтобы они увидели, что он по-прежнему принадлежал им. Что никакая женщина, никакая слабость, никакая жалость не способны поколебать его. И если бы он снова защитил ее, на глазах у всех… Это была бы не защита, а заявление, которое могло бы подорвать его контроль. И слухи, которые ходили по лагерю — что он был уже не тот, что размяк, что вел скоя’таэлей не в том направлении, — превратились бы в ножи. А ее… Ее бы выпотрошили, как только бы он отвернулся. Поэтому сделал то, что должен был сделать. И неважно, насколько глубокую пропасть он вырубил своими словами между ними — она всего лишь инструмент, от которого он избавится, когда придет время. Вот только… сколько бы вдохов он ни делал, холодный гнев не отпускал его. И всего на мгновение задумался — была ли это стратегия… Или трусость? Он не успел как следует обдумать эту мысль, как за спиной послышались шаги — по-кошачьи тихие и аккуратные. Не многие посмели бы последовать за ним так глубоко в лес. — Yvette [Иветт], — глухо произнес эльф, даже не оборачиваясь. За мгновением тишины последовал ее бережный голос, который, теряясь в мраке леса, с трудом достиг его ушей: — Еssea duen [это место]… tá an аn oiread sin steall anseo [здесь так много магии]. Tingles sé fiú beagán [даже немного покалывает]. Greannmhar [забавно…]... Иорвет ничего не ответил на это — ему было правда нечего сказать. Ведь Иветт пришла поговорить далеко не о магии лесных чащ. А потому он терпеливо ждал, когда она перейдет к тому, за чем явилась сюда. После короткого мгновения тишины Иветт и правда вновь продолжила, так же аккуратно и бережно, точно лисица, что бродила по тропе, усеянной ловушками. — Esseath i gcónaí еalú aen duen сathain es'bodhraigh ort. [ты всегда сбегаешь в такие места, когда тебя что-то беспокоит]. M`essea díreach wett a ifit eseath go maith [я лишь хотела убедиться, что ты в порядке]. M`essea bodhraigh, squaess [прости, что потревожила]. Ее голос звучал спокойно, даже нежно, а еще так… покорно, точно обращалась к нему со всем уважением. Вот только… Ха! Животики можно надорвать со смеху. То, что произошло сегодня, было сущим пустяком — разумеется! Подумаешь, детская забава — немного пошутили над какой-то пленницей. И все же… это был пустяк, подстроенный за его спиной. Подстроенный против него! И хотя не было и не малейшего шанса, что он подвел бы свой народ… Их сомнение в нем — пусть даже самое мизерное — настораживало. Он не помнил, чтобы скоя’таэли когда-либо осмеливались проверять его на верность. Кого угодно, да, но… Подвергать сомнению своего командира — просто неслыханно! — En bhfuil esseath do dhéanamh [это все ты]? — сухо бросил он в темноте ночного леса. Она не ответила. Не сразу. И на мгновение между ними повисла тишина, которой он никогда не ощущал раньше — холодная и отстраненная. — Te'es an rogha ceart [ты поступил правильно], — еле дотянулся ее голос до его ушей. Иорвет, пойманный врасплох ее откровением, наконец обернулся. Иветт не улыбалась. Этой ночью в ее огромных глазах, обычно горящих золотым теплом, был странный, незнакомый ему мрак. Лишь ее светлые волосы, заплетенные в косы, слабо блестели в свете луны. — Me n'essea cen tuve аr bhealach difriful [у меня не было выбора]. — Maith [верно]. Te n'es cen tuve аr bhealach difriful [не было], — мягко повторила она. — Siad'essen nimór seo vel`s [они должны были это увидеть]. Иорвет не ответил, продолжая изучать эльфийку перед собой. Иветт всегда была той, с кем он сражался бок о бок, кому мог доверить не только собственную жизнь, но и судьбу своего народа. В кого он безоговорочно верил — потому что знал, что она никогда не подведет, никогда не свернет с верного пути. Но теперь… этот странный холод в ее глазах был настолько незнаком ему, что эльф на мгновение подумал, что совершенно не знал женщину перед собой. Он не понимал, это она так изменилась или же… изменился он сам? Он неосознанного нахмурился. Иветт же, наоборот, приблизилась, сокращая эту холодную дистанцию между ними. — Siad n'essen sen`h, Iorveth [они не слепые, Иорвет]. Ее голос зазвучал неожиданно мягко в ночном мраке. — Te'es beirleat i aep chodladh, te'es tabhair i ite, en dídean, fiú, a d'yeabl aep arse, aener`s a`bealubenn [ты привел ее сюда, дал еду, безопасность, даже, черт подери, вылечил раны]… Ее слова не звучали как обвинение. Скорее, она казалась обеспокоенной — как близкий друг или сестра, что переживала за брата, который вот-вот оступится и совершит непоправимую ошибку. — Me ifit a`te [я знаю тебя]. N'esseath qued cinntí a dhéanamh gan chúis [ты не тот, кто принимает решение без причины]. She aen bloede lass es fós beo, bheith leis aen chúis [и если эта девица жива, значит, на это тоже есть причина]. Иорвет медленно кивнул — знак, что Иветт была права. Он и сам верил, что у этого всего была причина. Рациональная. Логичная. Прагматичная. Все это было ради их общей цели, все… — Еvelienn'es do marthanais [все ради выживания], — уверенно заявил эльф, в голосе не было слышно и нотки сомнения, лишь железная уверенность и давно принятое решение. — N'imní [не беспокойся]. Еvelienn me tuve, evelien'es do aen gwaim [все что я делаю, все это ради народа]. — Maith [хорошо], — она медленно кивнула, продолжая изучать его лицо, точно фарфоровую вазу на предмет мельчайших трещин. И вдруг, будто заметив какой-то дефект, еле-еле нахмурилась. — Mar gheall ar trócaire [потому что милосердие]… Trócaire es maraigh aep chuid is fearr dínn [милосердие это то, что убивает даже лучших из нас]. Te'es oide a'sinn seo [ты сам нас этому учил]. Он не сразу осознал, как напряглась челюсть от ее слов. — Esseath mire, essea dearmad? [думаешь, я забыл?] — и хотя разговор больше ощущался как допрос, Иорвет без труда ответил ей с ухмылкой — легкой, дружеской, даже игривой. Иветт, однако, не купилась на его игру. Ее лицо оставалось таким же серьезным. — Me mire… [я думаю] — осторожно начала она, — s'erant keren eaken da cent isteach [что мы изменились сильнее, чем можем признать]. Ее рука ненадолго легла ему на плечо — как в старые добрые времена. Аккуратно, искренне, по-братски… Иорвет посмотрел на ее ладонь. Она казалась такой хрупкой и небольшой, но на самом деле держала меч крепче любого воина и стреляла из лука так, что пробивала стальные доспехи насквозь. Ее руки, хоть и небольшие, были покрыты мозолями и шрамами — руки той, кто повидала все тягости войны. Руки, которые когда-то держали меч рядом с ним. — Me ifit conas seo'est féach [я знаю, как это выглядело], — тихо добавила она, почти признавая, что перешла черту. — Ach te'es tuve ariht [но ты сделал то, что должен был]. Ее холодная рука соскользнула с плеча. Иветт сделала шаг назад, но Иорвет сам не понял, как остановил ее, осторожно ухватив за предплечье. Его все не переставала докучать одна неприятная мысль… — Fós esseath fuaim díomá [и все ты же звучишь разочарованной]. Иветт тяжело вздохнула. Как будто совсем не хотела озвучивать свои мысли. Как будто боялась признать свои же переживания. Вслух. Прямо перед ним — тем, кто был всему причиной. — N'ess aeved cad atá ar siúl leat [я не понимаю, что с тобой происходит]. Roimh te'eras stoirm [раньше ты был грозой], — произнесла она так, что в голосе все еще было заметно былое восхищение, пусть даже его жалкие остатки. — Dothuartha [непредсказуемой]. Scanrúil [ужасающей]. Gearr swathe trí gach rud [срубал все, что стояло на твоем пути]. Ach anois… [а теперь…] А! Вот она о чем. Разумеется, Иорвет догадывался, что многие были недовольны положением дел. Тут она верно подметила: если раньше скоя’таэли были грозой, сейчас — еле заметной моросью. Они превратились почти что в призраков, прячась по лесам, маскируя облавы под нападения монстров — буквально были ниже травы, тише воды. И это… Это была стратегия Иорвета. Меньшего, чего он хотел сейчас, когда шла война, когда на его хвосте сидели Нильфгаардские засранцы, чтобы к скоя’таэлям было обращено хоть какое-то внимание. Он даже распространял слухи о собственной смерти. И все ради того, чтобы все забыли об их существовании. Хотя бы на время. Хотя бы пока он не разобрался в том, что планировал Нильфгаард. Пока они не станут достаточно сильными, чтобы встретиться с могущественным врагом. После того, что случилось в Вергене, в ущелье Гидры… После стольких потерянных попусту жизней, Иорвет уже не мог рисковать. Не мог и не хотел. Не теперь, когда шла война между двумя сильнейшими сторонами, когда Нильфгаард сделал его своей главной целью. Он, как командир, как лидер, не мог подвести свой народ. Не мог утянуть их за собой в пропасть, куда его затягивало что бы он ни делал! А потому… планировал сделать все тихо. Скрытно. Незаметно. И самостоятельно. Он не собирался привлекать к этой проблеме скоя’таэлей. Он не собирался жертвовать ими снова. Но были те, кто был недоволен — разумеется они были! Иорвет своими руками сделал из них бойцов, для которых их общая цель была намного ценнее жизни. И как они могли сидеть в сторонке и просто ждать, когда их командир сделает все за них?! Почему они должны были терпеть месяцы в ожидании, бесцельно торча в лесах, лишь прячась от посторонних глаз?! Но Иорвет просто… Он правда не мог позволить их ярости вырваться сейчас, когда они были особенно ослабленным, а враги невероятно сильны. — Ach anois esseath mall [а теперь ты медлишь]. Esseath amhras [сомневаешься]. Te'es dicette, esseath amhras meán aen caill [ты же сам говорил, сомневаться — значит проиграть]. Он усмехнулся. Иветт прекрасно знала, что делала. Специально апеллировала к его же словам, когда хотела, чтобы он прислушался — не как равный, а как ученик, что цитирует своего учителя, заставляя того вспоминать собственные уроки. Но в ее словах не было жестокости или злобы. Лишь страх увидеть как командир, за которым была готова отправиться хоть в огонь, хоть в воду, начинал ломаться. — Celas tuilleadh sinn cent díreach suigh agus voerle, cathain sinn'estim cwellen [сколько еще мы можем просто сидеть и ждать, когда нас убивают]? See geas d'yaeble on`hiere aep ar luned shed beanna, ach sinn díreach… folaigh?! [эти проклятые демоны охотятся на наших детей и женщин, но мы просто… прячемся?!] Ní dhéanann sé ciall ar bith [какой в этом смысл?] Is fearr bás a fháil ag troid [лучше умереть, сражаясь, чем]… — Yvette, le do thoil, iontaobhas a me. Uair amháin eile. [Иветт, прошу, доверься мне. Еще раз], — его голос прозвучал неожиданно уверенно и твердо. — Esseath geall, beidh sé ceart go leor [обещаю, что со всем разберусь]. Gan íobairt [без ненужных жертв]. Иветт изучила его в последний раз — в поисках эльфа, за которым когда-то последовала в огонь. Возможно, она все же нашла то, что искала, потому как в конце концов согласно кивнула и ответила: — Maith [хорошо]. Iontaobhas a te [я верю тебе]. Лишь когда она скрылась из виду, Иорвет смог сделать глубокий вдох. Bloede… Он прошел испытание Иветт — доказал, что по-прежнему оставался самим собой, тем, в ком нуждались скоя’таэли — в командире, который ни за что не предаст своих, который сделает все, ради победы. Но когда взгляд устремился в ту сторону, где скрылась Иветт, где находился лагерь… Воротник доспеха, который обычно был свободным, вдруг показался слишком тугим. Тяжесть собственных слов неприятно надавила на грудь. Вместе со странным, удушающим чувством, что того командира, в которого Иветт все еще верила, больше не существовало. И тот, кто сейчас стоял на его месте, был чужаком даже для него самого.
