Ikigai

      Накахара Чуя любит дорогое коллекционное вино, отдых после изнурительной работы и Акутагаву Рюноске, который так близко-близко, что для нового поцелуя даже тянуться к нему далеко не нужно. Переплести всё вместе, как кажется на первый взгляд, совершенно не трудно, но, если быть совсем уж откровенным, это попросту невозможно. Акутагава всегда в делах-делах-делах, и это бесит, раздражает и выводит из себя, потому что хэй, Чуя по рангу его выше, да и то выкроить свободный вечерок может. Чуя всегда на него злится неимоверно, а после, подумав хорошенько, находит лазейки и даже непоколебимое акутагавское «занят» ломается надвое под его напором.       Вот только «вино» в этом слаженном трио Чую подводит. И после пары бокалов мирный вечер с любимым человеком превращается в шкодливое хихиканье Накахары и и практически жалобное «не стоит» Акутагавы.       Рюноске просит набрать в ванну «нормальную, черт возьми, человеческую воду» и тогда он в ней с Чуей «хоть утонет», но Накахара по-прежнему пакостливо смеется и зубами очередную бутылку вина открывает под усталый вздох где-то над ухом.       Чужие тонкие руки обнимают его за талию и тащат в сторону от ванной. Накахара изворачивается в чужих руках, с открытой бутылкой балансируя, и кусает Рюноске за щеку, в надежде хватку ослабить.       — Старый трюк, — бормочет Акутагава еле слышно и медленными шагами Чую, надувшегося после неудачного «тактического хода», из ванной комнаты пытается увести.       Но Чуя — кремень. Чуя что трезвый, что пьяный так просто не сдается. Выплескивает одну треть вина Акутагаве на рубашку (кажется, этой рубашкой он и будет убит) и, воспользовавшись секундным замешательством, на всех порах летит в сторону ванны. Секунда — и все оставшееся содержимое бутылки оказывается в ванной.       — Залезай, любовь моя… ик! Мы будем покорять моря!       — Чуя, блять!.. Накахара-сан, это не море — это целая ванна вашего дражайшего и дорогого вина.       — Не спорь с капитаном, лучше раздевайся!       Рюноске смотрит на этого пьянющего «капитана» как на идиота и вздыхает горестно-горестно, снимая рубашку с отвратительно огромным розово-алым пятном. Чуя воспринимает это как призыв к действию, а потому штаны с него стягивает сам, совершенно счастливый и довольный своей затеей.       Стоит ли говорить, что Акутагава просто хотел стянуть мокрую верхнюю одежду и поскорее уйти, а не идти на поводу у собственного парня? Рюноске думает об этом с минуту, в то время как Накахара с невиданным энтузиазмом снимает еще и трусы, и по итогу все-таки проигрывает в еще не начавшейся схватке, невольно заглядевшись на довольные черты лица без намека на усталость в них.       — Лезь первым, Чуя, — несвойственно мягко говорит Рюноске, переводя взгляд на ванну. В ней, совершенно белой, так красиво колышется красная жидкость, чем-то напоминающая кровь, что даже жаль становится такую эстетику рушить.       — Ты убежишь! Ты не любишь куп- купа… ик!.. купаться.       — С тобой — люблю.       Накахара смотрит на него стеклянными, совершенно пьяными глазами, и у Акутагавы сердце птицей в грудной клетке бьется, отчего кашлять почему-то хочется, но он сдерживается — вдруг орган вылетит еще ненароком. Он лишь отворачивается, едва замечая, как внимательно Чуя смотрит на его лицо, будто на секунду замерев.       — Правда? — Чуя неуклюже качается и буквально виснет на Рюноске, что тут же руки подставляет, чтоб поймать. Так еще и глаз своих, синих океанов, с лица юноши не сводит, будто знает, что не упадет и его вот-вот поймают.       — Правда. Полезай.       Акутагава помогает парню залезть в ванну. Вино в ней весело качается, точно хозяина приветствуя, и Рюноске, перед тем как залезть, тоже на мгновение замирает, рассматривая обмякшего в воде вине Чую. Такой бледный, худой и расслабленный, он будто бы в крови лежит, а отнюдь не в вине.       Почему-то такое представление будоражит сознание. Рюноске мотает головой, чуть хмурясь, и лезет следом, наблюдая как поднимается уровень вина в ванной.       — Я всегда мечтал, — доверительно шепчет Чуя, хлопая ресницами. Его взгляд откровенно плывет, но лишь по телу и лицу Акутагавы. — Хорошо, что я исполнил эту мечту с тобой, правда?       Юноша молчит. Рассматривает свои ноги и торс, что теперь чуть порозовели от красной жидкости, и вздыхает обреченно, думая что да, правда.       Чуя молчит от силы пять минут, не то постепенно засыпая, не то в мыслях своих пьяных дрейфуя. И Рюноске расслабляется, прикрывает глаза и позволяет себе не ждать опасности ото всюду, как он обычно делает, вдыхая пары алкоголя и чуточку от него пьянея.       От отдыха отвлекает чуть шершавый язык, что начинает медленно, точно смакуя, танцевать по его груди, выливая и играя с бусинами сосков.       — Что ты- — Акутагава открывает глаза, и он даже договорить теперь не в силах, глядя на Чую, устроившегося у него на груди. Такой пьяный и такой, чтоб его, любимый.       — Рю-чан, а ты пьянишь… — хихикает Чуя и начинает медленно вылизывать шею, собирая губами оттуда капельки вина из ванной. Пьяный, любимый идиот.       Рюноске молчит, как и всегда, слишком недоумевающий и слишком смущенный происходящим. Он даже не спорит, вздыхая, но в глубине души легкий голосок все же сопротивляется недавно сказанным словам, потому что…       Нет, пьянит здесь только Чуя.