Агрессивно зависимый

      Бакуго Кацуки в сети.       Кацуки: Эй.       Кацуки: Эй.       Кацуки: Слышь!       Это уже третий раз за утро, когда Бакуго безуспешно пытается достучаться до Киришимы.       Кацуки: До звонка четыре минуты, где тебя носит?       С утра лишней возможности встретиться перед занятиями не было. Выполняя поручения в разных отделах фабрики, они не всегда имели смены в одни и те же дни, так что в свои свободные утренние часы они условились подрабатывать по мелочи, например, занимаясь общественными работами. Так что утро они провели порознь. Когда в установленное по умолчанию время Эйджиро не появился на горизонте, чтобы вместе пойти в академию, в голову Кацуки начали закрадываться самые ужасные, злящие и одновременно пугающие его предположения.       Кацуки: Ты же понимаешь, как я злюсь?       Кацуки: Где ты, черт возьми?       Он не мог спать практически всю ночь. Пару часов Кацуки лихорадочно переворачивал вверх дном свою комнату, а затем и весь дом, надеясь найти проклятую тетрадь, которую, как он хотел верить, мог просто перепрятать и забыть. Но у Бакуго хорошая память, и уж такую серьезную вещь он точно запомнит. Парень прекрасно понимал, что ни черта он не ошибся и тетради нет на полке не потому, что он ее переложил.       Ему нужны были объяснения как можно скорее. Потому что без объяснений в голове рисовался только самый худший сценарий.       Кацуки: Не ответишь прямо сейчас — я с тобой больше никогда не буду разговаривать.       И Кацуки уже погасил экран смартфона, намереваясь запихнуть его в карман, но практически сразу раздалась вибрация.       Киришима Эйджиро в сети.       Эйджиро: Прости меня.       Эйджиро: Я дома.       Кацуки: Ты где?!       Эйджиро: Дома. Прости^^ Я долго не мог уснуть ночью и понял, что не выдержу день в академии.       Кацуки: Ты спал сейчас?       Эйджиро: Да, сообщения меня разбудили. Но все в порядке, я сам виноват, мне нужно было тебя предупредить~       Кацуки: …       Эйджиро: Эй, ты злишься?       Бакуго Кацуки не в сети.       Кацуки опустился за парту, нервно закинув телефон в рюкзак. Он услышал еще несколько вибраций, но демонстративно отвернул голову, будто Киришима мог это увидеть. Он понимал, насколько инфантильно себя ведет — прерывает диалог, который сам провоцировал все утро. Более того, разбудил Киришиму, которому сон просто необходим. Но его ужасно раздражал теперь уже явный факт, что для того, чтобы поговорить с Эйджиро, придется ждать конца занятий. Через чат не вариант: слишком легко соврать — у собеседника есть время сформулировать ответ и невозможно услышать эмоцию полученного сообщения.       Кацуки нервно стучал носком ботинка о пол, за что получил замечание от учителя и привлек внимание учеников.       Черт, мало того, что этот красноволосый придурок заставляет его переживать и терпеть, так еще и подставляет — наверняка придется снова объясняться за свое поведение и отсутствие друга, который вчера вел себя подозрительно. И получать передачку от Яойрозу тоже придется в одиночку, и уж от диалога с ней отмахнуться не получится никак. Кацуки благодарил небеса и самого себя за свою смекалку и мозг, в котором было достаточно знаний, чтобы отвечать на внезапные вопросы учителя с ходу, это очень помогло сэкономить время и отрепетировать в голове слова, которые предстоит сказать Момо, выглядя при это естественно, не выходя за рамки придуманной легенды об утраченной реликвии и убитым волнением Киришиме.       Телефон время от времени продолжал издавать вибрации, что злило еще больше, потому что этому идиоту была дана возможность спать, а он продолжает строчить сообщения, наверняка с извинениями, в которых Кацуки не нуждался. Он чуть было не рявкнул вслух свои проклятия и «да отключись ты уже», но сдержался. Он действительно хотел, чтобы Киришима сейчас был дома и лежал в своей кровати, лишь бы так и было.       Однако телефон все же пришлось достать, не дожидаясь звонка с урока. Навязчивые мысли очень неприятно царапали голову изнутри, и эти ощущения отдавались волнением в животе. Подгадав момент, чтобы не привлечь внимание учителя, Кацуки залез в телефон, смахнул уведомления о сообщениях, в которых, как он и полагал, он увидел бессмысленные извинения, и залез на новостной портал. Он надеялся навсегда забыть обо всем, что связано с боями, не упоминать, игнорировать разговоры о них, не читать новости, но сейчас одержимость его ужасными предположениями вынудили его найти сводку, в которой каждое утро публиковалось количество пострадавших и даже погибших (в больницах или на месте преступления, если его в этот день обнаружили) участников боев и зрителей, которых сумели раскрыть и задержать.       Конечно, в открытую на новостных порталах имена не публиковались, уж слишком неприлично, да и муторно для СМИ, но если постараться, то и список имен можно найти, например, в инфосводках больниц или правоохранительных органов.       Официально количество пострадавших с каждым днем становилось меньше, потому что меры наказаний усугублялись, так что участники нелегального мероприятия все чаще предпочитали прятаться, истекать кровью и спасать себя самостоятельно, нежели сдаться, получить помощь, а после этого подвергнуться суду и получить клеймо преступника. Как будто кто-то вообще обратил бы внимание, кроме знакомых. Сейчас, когда бои стали общественной болезнью, преступников развелось столько, что все просто смешиваются и теряются в толпе таких же очернивших себя беззаконников.       Чтобы успокоиться, Бакуго должен был увидеть, что за прошедшую ночь пострадавших от боев не обнаружено вовсе. Но в статье он обнаружил двузначную цифру и прикусил губу, впившись зубами чуть ли не до крови. Бои ночью все-таки состоялись, и даже есть раскрывшие себя жертвы.       Его разрывало понимание, что на данный момент у него нет никаких доказательств, что Киришима не появлялся на арене, что с ним все в порядке. Вдруг он не спал, а лежал без сознания. Вдруг он не в своей комнате, а где-то в подворотне, все еще пытается доползти до дома, не попадаясь никому на глаза. Вдруг он — составляющее этой цифры, сообщающей количество пострадавших, вдруг он в больнице и у него отобрали телефон, поэтому он так долго не отвечал, потому что возможности просто не было. Вдруг он тоже уже преступник.       Пропажа тетради, пропуск занятий, вчерашнее поведение — все слишком идеально складывалось против Эйджиро.       «Ты не мог этого сделать, идиот».       Кацуки начал внутреннюю борьбу с собой, приказывая подозрительной части себя замолкнуть. И так слишком много давления на Киришиму, и пока ничего не ясно — нельзя обвинять его, даже в своей голове. Это, как минимум, похоже на предательство, ведь этот человек жертвует своим временем и здоровьем ради его, между прочим, преступной задницы.       Но внутреннего диалога, естественно, не хватило, чтобы хоть каплю успокоиться, так что было принято решение проверить хотя бы одну из версий — список попавших в больницы сегодня ночью и утром.       За этим занятием Кацуки не заметил, как урок закончился, и по его плечу легонько постучала чья-то ладонь, заставив парня вздрогнуть от неожиданности и резким движением перевернуть телефон экраном вниз, впечатав его в парту.       — Ой, прости, — Момо тоже вздрогнула от неожиданной реакции Кацуки.       — Это ты, — выдохнул Бакуго.       — Киришимы сегодня нет… Мне тебе отдать?       — Да, пойдем.       Момо кивнула и вернулась к своей парте за портфелем, а потом, выждав секунд тридцать, вышла из аудитории вслед за Кацуки. Бакуго даже мысленно похвалил ее за предусмотрительность. Эйджиро наверняка сейчас растекся бы в лужу от осознания, насколько же Яойрозу эмпатичная, понимающая и сообразительная. С ней намного проще иметь дело, чем предполагалось, и все еще очень жаль, что она даже не понимает, какую аферу проделывает, ведь от друзей не ожидаешь чего-то дурного, но большое ей за это спасибо.       — Вот, — Момо протянула сверток черной ткани, перевязанный черными лентами. — Я бы попросила Киришиму проверить, все ли совпадает, но раз его нет, можешь ты посмотреть, я потом помогу упаковать обратно подальше от чужих глаз, если нужно.       — Да нет, я тебе верю, — Бакуго принял сверток — и руки потянулись к полу от его веса. Тяжелый. За это в ломбарде много бы отвалили, даже будь это какой-нибудь не самый дорогой драгоценный металл. — Спасибо, от Киришимы тоже, он тебя потом еще отдельно поблагодарит.       — С ним все в порядке? Вчера ему все-таки нездоровилось?       — Этому придурку просто слишком неловко, что мы заставили тебя оказать нам такую услугу.       — Мидория меня все утро расспрашивал, о чем мы говорили вчера после занятий. Он беспокоится, да и не только он. Я понимаю, что если ты не ответил до этого, то и сейчас не станешь, но, пожалуйста, не пренебрегай заботой, Мидория с ума сходит и вряд ли успокоится, пока не удостоверится, что все действительно в порядке.       — Перебесится, ничего, будто впервые он себе нервы на пустом месте треплет, — закатил глаза Бакуго.       — Я бы не сказала, что повода нет, — Момо обессилено улыбнулась и сердце Кацуки ушло в пятки.       Неужели она все-таки что-то подозревает? Их легенда все же недостаточно убедительная? Что, если Киришима и завтра не явится и все затрещит по швам?       — Просто надеюсь, что теперь все будет хорошо, — Яойрозу развернулась и направилась обратно в класс.       Кацуки молча смотрел, как она уходит, чтобы затем, когда она свернет и пропадет из поля зрения, ударить кулаком в стену, потому что те эмоции, что сплелись внутри и иглами пробивали живот и горло, хотелось перебить физической болью. Терпеть это зудение, вызванное волнением вперемешку с раздражением, страхом и замешательством, терпеть было невыносимо. Это умиротворение, на которое Кацуки надеялся, уезжая от Киришимы с готовым планом действий, исчезло, он не мог, как предполагалось, без эмоциональных барьеров разговаривать с кем-либо, и он ужасно злился. Злился на себя в первую очередь. С Эйджиро было бы проще, но с ним черт пойми что происходит.       Причина главных страхов Кацуки, кажется, уже не первостепенно в его собственных преступлениях.       Но удар, вызвавший разряд по всему телу и побагровевшие костяшки пальцев, действительно помог более или менее прийти в чувства и вновь обрести способность генерировать связные мысли. Кацуки положил сверток с драгоценностью на дно сумки, накрыв его другими вещами и, озирнувшись по сторонам, дабы убедиться, что никто не караулит его, зашел в чат с Киришимой.       Сообщений с извинениями было около десяти с перерывами в две-три минуты, что взбесило Бакуго, ведь это значит, что Эйджиро вместо того, чтобы заниматься собой или рассказать хоть что-нибудь по делу, потратил около получаса на бессмысленные извинения. Последним сообщением было «Чтобы загладить свою вину, я сейчас выйду поработать, мне уже лучше, правда!»       — Какую еще вину, придурок! — выругался Бакуго и чуть было не выскочил в окно, но вовремя опомнился и свернул, все же решив выйти через дверь.       Внезапно стало плевать, что о нем подумают одноклассники и что придется потом объяснять еще и побег с уроков посреди дня. В конце концов, Кацуки понял, что эти эмоциональные швыряния не закончатся, пока вообще все не будет под его контролем, а поговорить с Киришимой немедленно казалось более приоритетной задачей.       Если уж он втянул в эту историю Киришиму, то играть они будут вместе, пока вместе не выиграют или не проиграют. Уже начали вызывать подозрения именно как парочка пропадающих, так что уж терять.       Он выбежал из школы так молниеносно, что несколько раз впечатывался плечом в проходы, но не замечал этого, даже несмотря на все еще оставшиеся отметины преступных боев, которые еще не успели сойти полностью. На ходу бросив в чат с Эйджиро «Только попробуй оказаться не дома» с кучей опечаток, но с уверенностью, что друг его и так поймет, он запрыгнул в уже закрывающиеся двери автобуса, защемив локоть и снова не обратив на это никакого внимания и даже на некоторое время забыв о том, какая баснословно дорогая вещь находится в его сумке и вообще-то следует быть поаккуратнее.       Он не понимал, злиться ему или бояться. Он удивлялся, как ему вообще хватило терпения даже прийти на работу и в академию утром, ждать момента встречи, а не ломануться за Киришимой вслед как только обнаружилась пропажа тетради об участниках боев.       Какого черта? Какого черта тот, кто всегда успокаивал Кацуки, всегда остужал его пыл и усмирял поведение, теперь взбудоражил его так, что заставил бежать сломя голову, забив на возможные последствия. С лица не сползал злобный оскал, брови напряжены так, что морщины надолго впечатаются в лоб, дыхание глубокое, быстрое и громкое. И все из-за Киришимы.       Так быть не должно.       Время тянулось слишком долго и находиться в столь возбужденном состоянии порядком изматывало, и это выводило из себя еще больше. Сообщение от Бакуго было помечено как прочитанное, но ответа ему не последовало. И это тоже непривычно. Непривычно, что сообщение Кацуки в диалоге последнее. Но беситься смысла не было, потому что Кацуки нуждался в личном разговоре. Он не может доверять переписке, когда отношения между ним и его другом стали настолько отличаться от нормы.       Чтобы хоть как-то убить отвратительно медленно тянущееся время поездки на автобусе, Бакуго снова принялся беспорядочно перебирать глазами имена пострадавших и в последствии задержаных. Читать все имена полностью не хватало выдержки и терпения, вместо этого глаза просто бегали по первым буквам и сердце пропускало несколько ударов, когда взгляд цеплялся за букву «К», но страхи ни разу так и не оправдались — Киришимы в списке не было. И без проверки можно было этого ожидать, ведь если бы кто-то из «А» класса студентов Юэй оказался в списке преступников — весь город и уж тем более сама академия стояли бы на ушах. И почему это умозаключение не пришло в голову раньше? Все равно хотелось лично удостовериться, чтобы точно больше не было причин об этом не думать. Кацуки тяжело выдохнул и закашлялся. Стало лишь немного легче, но чем ближе автобус подъезжал к нужной остановке, тем сильнее вскипала ярость и крепла уверенность в том, что Эйджиро все же заслуживает получить по башке. Страх за то, что Киришима мог быть пойман, ушел, а значит, больше внимания теперь можно уделить злости на его глупость, безмозглость, кретинизм.       Вариант, что пропажа тетради, странное поведение и смертельный недосып и усталость — нелепая ошибка и совпадение, уже не рассматривался. Перед глазами пробегали прошедшие дни, и каждый элемент поведения Эйджиро теперь казался подозрительным. Бакуго проклинал себя за то, что позволил себе расслабиться раньше времени, за то, что не смог предугадать такого развития событий, что не распознал проблему раньше, не смог предотвратить. Киришима был на боях.       И вот он уже выплескивает свою ярость, колотя руками по деревянной двери, которая норовилась сорваться с петель от такого напора, но вскоре за ней послышались торопливые шаги и взволнованный крик «Ты что творишь?».       Дверь отворилась и за ней Бакуго увидел все так же ужасно выглядящего Киришиму, спутанные сальные волосы падали на округленные глаза, синяки под глазами уродовали юношеское лицо так, что и смотреть не хотелось, но Кацуки смотрел, осматривал с ног до головы в поисках возможных увечий (но пришел к выводу, что если бы Эйджиро в таком состоянии решился на бой, то он сейчас валялся бы где-то под ареной в неестественной позе и остывал) и сверлил взглядом, будто забыл, что еще не высказал свою претензию, и ждал ответа прямо сейчас.       Но через бесконечно долгую секунду Кацуки вновь уловил связь с реальностью и кулаки его крепко ухватили ткань мятой красной футболки и притянул друга к себе, заставив того встать на цыпочки. Эйджиро был настолько слаб, что будто бы обмяк, настолько легко его было схватить и приподнять. Когда их лица были настолько близко друг к другу, Бакуго мог четко увидеть, что синяки Киришимы уже не просто синяки — они имеют рельеф, ужасно уродливые линии, как трещины и неровности на обычно свежем, улыбчивом и даже симпатичном лице. Сейчас же это лицо словно пренадлежало кому-то другому. Это был неправильный Эйджиро, какой-то сломанный.       — Что происходит?! — рявкнул Кацуки, заставив друга сщуриться.       — О чем ты? — полушепотом ответил Киришима.       — Зачем ты ходил на бои? — Бакуго осекся, услышав, насколько громко он говорит, посмотрел по сторонам и не отпуская одной рукой толкнул Эйджиро с порога в дом, заперев за собой дверь. — Ты совсем кретин?       — Я все еще не понимаю, о чем ты, — глаза парня округлились еще сильнее и выражали вспыхнувшую эмоцию настолько красноречиво, что ее было невозможно прочитать. Но похоже на испуг. Однако трактовать, чего именно испугался Киришима — слов или грубого поведения — не удалось.       Выудить из головы нужные слова и сформулировать из них связную фразу у Кацуки не получилось, им правило раздражение, поэтому он просто припечатал Эйджиро к стене и отпустил, от чего тот скатился по стене с тихим стоном, заставив Кацуки грубо проклясть себя за необоснованную грубость к тому, о ком он вообще-то волнуется, но внутри бушевал неусмиримый ураган, который он не умел контролировать. Он направился в комнату, в которой еще неделю назад родился план по его спасению. Он не ожидал увидеть там порядок — Киришима никогда не отличался чрезмерной аккуртностью, да и исписанные стены, кипы бумаг со списками и схемами не поднялась бы рука убрать, пока план не подойдет к концу, но помимо их творческого беспорядка комнату поглотил настоящий хаос: в углу громоздилась целая гора жестяных банок ядовитых цветов, очевидно, от энергетиков, недалеко от них на полу лежало несколько кружек и обертки от снэков. Повсюду разбросаны вещи, простынь выбилась из-под матраса.       Сглотнув, Бакуго проморгался, доказав себе, что ему не кажется, и только и мог издавать несвязные звуки и междометия, пока мозг генерировал слова, оправляясь от увиденного.       — Ты так быстро прибежал, я не успел убраться, — Киришима обошел Кацуки, почесывая затылок, и присел на корточки с мусорным пакетом, принимаясь сгребать пустые банки. Как наивно было полагать, что Бакуго поверит, что до этого момента была предпинята хоть единая попытка привести комнату в порядок.       — Ты ведешь себя странно.       — Я… я устал, — ответил Эйджиро. — Но прошла всего неделя, дальше будет легче, я почти привык.       Бакуго с силой наступил на жестяную банку, к которой уже почти прикоснулись пальцы Эйджиро, едва не задев их. Банка с оглущающим треском прогнулась и лопнула, а Киришима одернул руку, словно дотронулся до кипятка, и поднял круглые глаза вверх.       — Хватит играть, актеришка! — наконец точка кипения Кацуки была достигнута, и в таком состоянии уже не нужно было думать — слова, окрашенные яростной интонацией, вырывались сами. — Ты меня за идиота держишь? Думаешь, я совсем тупой?       — Кацуки, успокойся! — Киришима встал, чтобы смотреть на друга не снизу вверх.       — Успокоиться? Есть ли хоть одна причина для спокойстия, кретин? Ты ходил на бои!       — Что?       — Прекрати мне врать! — с треском превратилась в лепешку еще одна жестяная банка.       — Прекрати меня обвинять, — Эйджиро старался сохранять спокойную интонацию, но прерывисто вздымающаяся грудь выдавала в нем возбуждение и волнение. — Я не ходил на бои. С чего ты это взял?       — Со всего! — Бакуго развернулся вполоборота к стене, чтобы в случае, если он не сможет держать себя под контролем, от выплеска эмоций пострадала стена, а не друг. — Буквально со всего.       — Объясни…       — Ты тянешь время, чтобы придумать оправдание? Ты даже не пытаешься аргументировать, только провоцируешь меня на слова.       — Нет, я просто не понимаю, чего ты от меня хочешь. Ворвался и орешь, что я должен тебе сказать, а? — волнение Киришимы прорвало барьер спокойствия, его голос дрожал и срывался, и это било Кацуки по ушам. Еще и голос теперь изуродован.       — Ты с каждым днем выглядишь все мертвее, и я же вижу, что это из-за того, что ты не спишь. Бои проходят каждую ночь, последние несколько дней ты опаздывал и приходил в явно не свежей одежде. Ты забил на стирку и тебе нормально ходить в мятом и грязном, но раньше ты себе такого не позволял, так что очевидно — ты не переодевался с вечера и ночи, потому что у тебя не было времени между боями и работой.       — Кацуки, — Эйджиро прижал дрожащие руки к телу и обреченно наклонил голову. — Все, что ты сказал, я могу запросто объяснить все той же сменой образа жизни. Я и правда не сплю, и этим объясняется буквально все. В голове просто не появляется мыслей о том, что ты выглядишь как-то не так, что твоя одежда мятая, если все силы уходят на то, чтобы держать глаза открытыми.       Бакуго таки не сдержался и мощным ударом поразил стену, вызвав небольшой дождь из посыпавшейся с потолка штукатурки.       — Прекрати бушевать, это вообще-то мой дом и не хочу замерзать из-за дыр в стенах! — возмутился Киришима, но бессилие в его голосе только сильнее раздражило Кацуки.       — Это не дом, это помойка. Ты видишь, что с тобой происходит? Хочешь сказать, я не прав?       — Я уже ответил тебе, у тебя нет ни единого по-настоящему весомого аргумента, чтобы обвинять меня в том, что я — о боже, серьезно? — ходил на бои.       — Где тетрадь? — выпалил Бакуго и задержал взгляд на лице Киришимы с целью увидеть каждое движение, любую мимическую реакцию. Эйджиро заметно побледнел.       — Какая тетрадь?       — А то ты не знаешь! Где она?       — Я понятия не имею, Кацуки, хватит так смотреть на меня, — бледный цвет лица начинал походить на белый и, кажется, нижняя губа дрогнула, а затем искривилась, и злость Кацуки на мгновение уступила обеспокоенности.       Может, он перегибает палку? Он действительно еще никогда не применял настолько враждебные интонации к другу. Всегда разговор на повышенных тонах был негласно дружеским, и оба это понимали. Но сейчас Эйджиро действительно напуган — это видно. Его колени и руки дрожат, глаза не могут смотреть прямо. И эта картина ужасала и своим видом, и контекстом. Меньше всего на свете Бакуго хотелось доводить своего ближайшего друга и спасителя до такого состояния.       — Ты обвиняешь меня в краже? — прошептал Эйджиро, выдавливая слова из сжавшегося горла. Внезапно его лицо сменилось, брови нахмурились, губы искривились в печальном и сердитом оскале, а глаза заблестели. И голос теперь звучал громче, чем можно было ожидать от парня, секунду назад готового упасть на пол от замешательства и бессилия. — Вот такого ты обо мне мнения?! Как ты мог такое подумать?       Нависшая на них атмосфера ложилась на плечи и ощущалась настолько тяжелой и напряженной, что ее при желании, кажется, можно разрезать ножом. Они оба дышали громко и прерывисто, оба слышали это и у обоих вскипала кровь.       — Я не понимаю… Я не понимаю! То есть, в твоей голове действительно зародилась мысль, что я мог у тебя что-то украсть и за твоей спиной уйти записывать себя в отбросы, в преступников? Я похож на такого человека, Кацуки? Я настолько плохой друг?       — Ты снова бессмысленно тянешь время! Ты просил аргумент — я его привел. В конце концов, ни у тебя, ни у меня нет ни единого доказательства, что ты на бои не ходил.       — Почему у тебя возникают такие мысли? — Эйджиро вцепился пальцами в свои спутанные волосы и прокашлялся от слез, затекающих в открытый рот. — Как ты вообще можешь думать об этом?       — Да потому что я волнуюсь, идиот, чтоб тебя!       Затем все произошло слишком быстро и необъяснимо для обоих.       Руки Кацуки сами потянулись к лицу Эйджиро, схватив его за щеки с двух сторон. Искусанные от нервов губы Бакуго впились в холодные уста Киришимы, а зубы прикусили его нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы парень дрогнул, но достаточно мягко, чтобы остался стоять неподвижно. Спустя несколько мгновений, когда разум Кацуки совсем немного прояснился, чтобы осознать, что он творит, охваченный необъяснимым азартом, он решил, что абсурднее уже все равно невозможно, терять уже нечего. Одна горячая ладонь переместилась на затылок Эйджиро, подавая его лицо еще ближе, сделав поцелуй еще глубже. И разорвал его Кацуки только почувствовав, как Киришима начинает задыхаться. Но несколько мгновений до этого, Бакуго был уверен, парень ответил. Слабо, почти незаметно, но реакция была.       Они разошлись на шаг и оба смотрели в пол, не осмеливаясь увидеть раскрасневшиеся лица друг друга. Несколько секунд назад они были красные от злости, теперь же вообще непонятно, что они должны чувствовать.       Атмосфера перестала так сильно давить, но напряжение осталось. Благо, это было иное напряжение, не такое агрессивное.       — Чт… Что это было? — Эйджиро первый решился прервать тишину.       Кацуки молчал. Время для него остановилось и, кажется, даже пыль, отражающая свет из приоткрытых занавесок, застыла в воздухе. Он не понимал, как себя чувствовать, не мог проанализировать и вообще понять, что он только что совершил и каковы могут быть последствия. Как будто кто-то взял и разорвал сценарий его жизни на этом самом моменте, оставив главного персонажа совершенно беспомощным без дальнейшей инструкции.       — Я… Ты… О боже, — Эйджиро нервно засмеялся, но потом его смех зазвучал привычно — звонко и харизматично.       Невыносимо рад был Кацуки слышать этот смех. Это смех не насмехательский, не истеричный, не вымученный, а тот самый, искренний и заразительный смех Эйджиро, которого он давно знал. Еще секунда — и Бакуго сошел бы с ума, взорвался бы. А сейчас, когда раздавался столь приятный ушам смех, эмоции мгновенно улеглись и лишь издали подавали признаки присутствия. И абсолютная пустота в голове. Он забыл все слова, что так рвались наружу, но так и не нашли выхода из-за скомканности мыслей эмоционального взвинченного Кацуки.       — Я сплю, наверное, — Киришима приземлился на пол.       И вновь тишина. Что вообще говорят в таких ситуациях? Как вообще могла произойти такая ситуация?       Они молчали несколько минут, даже не шевелясь, и в какой-то момент все же пришло осознание, что время не остановилось и момент не застыл, что нужно что-то делать дальше.       — От тебя смердит, как от собаки, — неуверенно выпалил Кацуки и резко отвернулся, услышав вновь разразившийся смех Киришимы. Как хорошо, что тот заблаговременно уселся на пол, иначе сейчас он бы упал.       — Пойдем примем душ вместе, ты на это намекаешь? Раз уж на то пошло…       — Завались! — прервал его Бакуго и покраснел еще сильнее. — Ты от разговора все равно не уйдешь, я просто хотел тебя успокоить, слишком уж ты истерике поддался.       — Себе ты тоже таким образом здорово помог, кстати, отличный план, — ответил Эйджиро, но уже действительно спокойным ни капли не истеричным голосом. — Поговорим сейчас, или же мне все-таки принять меры, чтобы от меня не смердело, как от собаки?       — Иди уже.       Бакуго не находил в себе сил развернуться. Даже если по голосу Эйджиро он мог оценить, что все в порядке, что он не разрушил своим имульсивным жестом ничего, что было так дорого, он все равно боялся увидеть лицо Киришимы. Он боялся, что ему кажется, что его мозг интерпретирует услышанные интонации так, как ему хочется, как ему нужно, но если вдруг на лице Эйджиро будет написано нечто иное, отличающееся от настроения в его голосе — для Кацуки это будет ударом. И хочется подольше успокаивать себя, что ничего не рухнуло, на всякий случай, не рискуя.       — Ты уверен, что не хочешь со мн…       — Иди, я сказал!       И Киришима удалился, прижимая ладонь ко рту, дабы сдержать смех, оставляя Бакуго переосмыслять свершенное наедине со своим смущением и замешательством. Но краем глаза Кацуки все же увидел, что теперь лицо, которое несколько минут ранее ослепляло своей бледностью, теперь чуть ли не светится красным.       — Как я и говорил, я не ходил на бои, — Киришима говорил непринужденно, что в этих обстоятельствах добавляло убедительности, теребя свои мокрые волосы через полотенце. — Ты сильнее меня в разы, к тому же, у тебя опыт: ты привык почти не спать и жить в истощении еще с тех пор, как начал участвовать в боях, поэтому и такая жизнь тебе дается легче. Мои же организм и психика просто в шоке от такого удара, когда я без перерыва чем-то занимаюсь, а от нервов еще и уснуть не могу. Я же раздолбаем всегда был, если с тобой сравнивать.       — Я не узнал ничего нового, — фыркнул Бакуго, но виновато опустил взгляд. Выслушивать, что его опасения, пусть и не самые страшные, но все же оправдались, было неловко. Эйджиро разваливается и борется с собой ради того, кто своим отношением и поведением и помощи-то не заслужил.       — Потому что нет ничего нового. Прости меня, — печально улыбнулся Эйджиро.       — Хватит постоянно извиняться.       — Если бы я держал тебя в курсе всего, если бы делился, как мне тяжело, не скрывал ничего — все было бы в порядке, и ты бы так не разозлился, — голос Эйджиро снова начал слабеть, от чего Кацуки сжал ладони, лежащие на его коленях, в кулаки. — Ты ведь и правда беспокоился, а я со своим «все в порядке, все в порядке». Сам же понимаю, как это задевает, когда от тебя кто-то близкий пытается скрыть что-то, особенно, настолько очевидное.       — Но как ты объяснишь пропажу тетради? Я ни за что в жизни не поверю, что я ее потерял, меня в холодный пот бросает от каждого указателя на мою причастность к боям, уж такой оплошности я не допущу. Она пропала после того, как ты был у меня и подозрительно себя вел. Все очевидно, Киришима, не заставляй меня снова повышать голос, потому что убедительнее сказать я смогу только так.       — Подозрительно себя вел? — спросил Эйджиро, но встретился глазами со строгим взглядом собеседника, покраснел и выдохнул, понимая, что больше он добавлять не станет. — Понимаю… Но такое поведение тоже было издержкой усталости, правда. Да, я взял тетрадь. Но это все равно не значит, что я ходил на бои.       — Зачем она тебе тогда? — Бакуго хотел снова разозлиться, но вовремя взял себя в руки, ведь он и так знал ответ — и нет никакого смысла злиться на то, что его подозрения оправдались, свою ярость он уже выплеснул.       — Мне было интересно. Я просто хотел почитать, что представляют из себя люди, которые на постоянной основе участвуют в подобном.       — Почему ты просто не попросил меня показать ее?       — Я испугался, что ты что-то заподозришь на ровном месте, ведь у нас сейчас очень нервная операция, и любое упоминание боев может выбить тебя из колеи. Ну, я так подумал. Я бы вернул ее при первой возможности, но из-за своего состояния я был не в силах придумать адекватный план или хотя бы вести себя нормально, чтобы ты не понял все так быстро и не надумал невесть что.       — Ты дал мне тысячу поводов надумать невесть что. Можешь обвинять меня в недоверии, но и ты не лучше, давай впредь без этого обойдемся, — процедил сквозь зубы Кацуки. — Прочитал? Отдай обратно сейчас же.       — Конечно, — Киришима достал из выдвижного ящика тетрадь и вложил в вытянутую ладонь Бакуго. Их пальцы на секунду соприкоснулись и у обоих вспыхнули щеки от разряда, что от кончиков пальцев прошелся по всему телу.       Какой идиотизм, неужели теперь реакция на прикосновения будет такой. Раньше это было обычным делом. По крайней мере, Кацуки за собой не замечал, что вообще придавал какое-либо значение подобному.       — Сколько у нас времени до работы? — спросил Эйджиро, прервав слегка затянувшуюся тишину.       — Неважно, ты сегодня пропустишь.       — Что? Нет! Я спал все утро.       — Яойрозу передала очень дорогую, если судить по весу, вещь, думаю, один день твоего отдыха ничего нам не испортит, — Кацуки был рад ухватиться за новую тему для разговора.       — Ох, точно! Покажи.       Кацуки аккуратно, насколько мог, достал сверток ткани и развернул его. Он ведь и сам видел украшение впервые, и зрелище его впечатлило настолько, что с губ сорвалось обескураженное «ого».       — Мне кажется, ломбард нам за такое еще должен останется, — прокомментировал завороженный Киришима. — Неужели правда все настоящее. Хотя зачем Момо нас обманывать.       Бакуго только и мог смотреть широко раскрытыми глазами, даже потрогать было страшно — от колье исходил запах какой-то элитарности, изысканности и неприличной драгоценности, которая несовместима с пальцами среднестатистических школьников. Оно будто резкими контурами выделялось на фоне беспорядка в комнате подростка.       — Нам вообще поверят, что это наше? — спросил Кацуки.       — Не думаю, что им интересна история вещей, которые им приносят, но вообще я тоже начал сомневаться.       — Ладно, на месте и узнаем, — заключил Кацуки. — В конце концов, ничего ж подобного в розыске нет, так что они не смогут доказать, что это не наше.       — Надеюсь… — Эйджиро продолжал пялиться на колье, пока Бакуго не завернул его обратно в ткань, понимая, что они могут смотреть на него вечно.       — Поэтому ты сегодня остаешься дома. Чтоб я тебя больше в таком состоянии не видел. Если нужно — пропускай работу, что-нибудь придумаем.       — Я не могу упускать заработок и просто надеяться на «что-нибудь придумаем», помня твое выражение лица, когда ты рассказывал о своем долге, Кацуки. Ты бы его видел — понял бы меня. Надо разобраться с этим как можно скорее.       — Но не ценой твоей жизни, идиот.       — Да все со мной в порядке будет, ты чего меня хоронишь, — усмехнулся Эйджиро. — Но так и быть, мне весь день спать?       — Да, чтобы с постели не вставал, — отрезал Кацуки.       — Эх, понял, — выдохнул Эйджиро. — Но в ломбард нам лучше вместе идти. А то вдруг реально возникнут вопросы, ты же их просто задавить сможешь, а я буду выглядеть доброжелательнее и убедительнее, может, со мной внушим больше доверия.       Кацуки бросил на друга фирменный укоризненный взгляд, и тот вынужден был добавить:       — Ну да, ну да, когда просплюсь и в порядок себя приведу. Черт, мой режим уничтожен, как бы его заново собрать.       Теперь уже Бакуго хотел извиниться, но отчего-то не стал. Возможно, предполагал, что Киришима лишь округлит глаза и спросит, за что он извиняется, ведь все в порядке, он рад помогать, даже такой ценой. Ведь Эйджиро действительно, пусть и жаловался, но это ни разу не было в упрек, а просто как минутная слабость, да и то зачастую вытянутая именно поведением Кацуки. Эйджиро, несмотря на то, в кого он превратился, воспринимал свои мучения как нечто бытовое, не обязывающее, а само собой разумеющееся для помощи Бакуго. От этих мыслей возникло какое-то странное ощущение в животе, схожее на волнение, только более легкое и… приятное, что ли. Но очень уж непривычное.       — Скоро промежуточные тесты, так что завтра обязательно нужно провести наш урок, понял? Чтобы был сосредоточенным, а не как в прошлый раз, — сказал Кацуки.       — Да, конечно. До завтра еще куча времени, успею подготовить мозг, не волнуйся за меня так, пожалуйста.       Было решено, что в этот день возвращаться на занятия в академию уже бессмысленно. Прибавилась новая нота напряжения в их беспокойное сознание, ведь побег с уроков выглядит еще более подозрительно, чем пропуск целого дня, оправдание придумывать муторнее, но они твердили себе, что в их положении уже действительно усугублять почти нечего, а выкрутиться придется, иного выхода нет. Ужасно, что к необходимости скрывать такую огромную проблему прибавляется необходимость следить за ложью, которую они порождают. Лишь бы не запутаться. Вот бы однажды была возможность рассказать все в открытую, чтобы не выглядеть взбалмошными, безответственными и скрытными психами, коими они сейчас себя представляют в глазах окружающих.       — Если напишу тебе, а ты ответишь — получишь по лицу, — сказал Кацуки, затягивая шнурки кроссовок. — Я бы не уходил вообще, но если сразу вдвоем не явимся — будут проблемы, а нам эта работа еще нужна.       — Я тебя не понимаю, не ты ли на меня сегодня дулся, что я не отвечаю? — протянул Эйджиро, запрокинув голову.       — Обстоятельства были другие.       Повисло молчание, в котором ясно читалось, что им обоим хочется сказать что-то. Что-то конкретное.       — Ты не будешь объясняться в том… что сделал сегодня? — неловко спросил Киришима, прикладывая явное усилие, чтобы не опустить взгляд.       — А ты хочешь об этом поговорить? — ответил Кацуки.       Снова это чувство в животе. Настолько яркое и непривычное, что едва удалось сдержаться и не выдать его мимикой.       — Ты ведь… был не против? Просто, ну, я почувствовал, что ты…       Говорить было тяжело физически, Кацуки почувстовал себя очень глупо, и Эйджиро это заметил.       — Спасибо тебе, — со смущенной улыбкой перебил его Киришима, за что Бакуго был благодарен. Он не готов продолжать этот разговор, уж слишком эта тема кажется сейчас абсурдной и нереальной. — Я очень рад, что мы справляемся со всем вместе. Я очень рад, что ты со мной и что ты настолько сильно за меня волнуешься, я безумно это ценю. Прости, если что не так.       Щеки Кацуки начали жечь настолько больно, что он отвернулся и пошел прочь, но точно знал, что Киришима не увидит в этом грубости. Он все поймет и, возможно, умилится.       На душе так неспокойно, но ощущается это по-иному. Тревога никуда не делась, но это новое чувство в животе подавляло ее настолько эффективно, как ни одно логическое умозаключение и самоубеждение не могло. Зародилась какая-то уверенность в том, что все наконец-таки стало лучше, только вот еще запутаннее. Кацуки предстоит с этим разобраться. И желательно выкинуть хотя бы на время из головы эпизод столь импульсивного и неожиданного для него самого поцелуя, потому что невозможно ни на чем сосредоточиться, пока вкус мягких губ Эйджиро все еще ощущается на его собственных губах и языке.       Но теперь можно быть уверенным, что Киришима в безопасности, насколько это можно вообще назвать безопасностью. Он не переступал черту, не становился преступником, он все тот же старательный, невинный и чистый Эйджиро, пример для Кацуки и его спасение. Так стыдно было за свое поведение, за это безумство, которое напугало друга настолько сильно, аж до истерии, он явно этого не заслуживал. Он делал что мог, он молча страдал ради Кацуки, отдавал всего себя, и что получил взамен? Но исход их встречи смягчил все.       Ведь не мог же Эйджиро продолжать врать после того, что между ними произошло? После этого жеста абсолютного вручения себя друг другу. Это слишком весомое событие, после которого этот парень точно не смог бы не сознаться или даже подумать чем-то подлом перед Кацуки. Он не мог бы этого сделать. Он ведь просто не мог?