13. Компромисс
18 ноября 2020 г., 21:38
Его собственный крик закладывал ему уши.
— Хватит, пожалуйста, хватит!
Вспышка боли. Ослепительная чернота в глазах.
— Я не вру. Поверьте мне, я бы уже признался. Мне нечего скрывать, я добросовестно выполняю свою работу, вы же видели. И я приведу еще.
Настолько больно, что на секунду сознание покидает тело, а когда возвращается — вновь оглушительный крик до крови в глотке.
— Мне жаль, мне жаль, что я вызвал подозрения. Но я чист перед вами. Пожалуйста, хватит.
Пощечина. Грубый мужской вливает что-то бранное и неприятное в уши. Он молча кивает. Его отпускают.
***
— Нет, этого не может быть… Кацуки схватился за голову и готов был уже влететь ею со всей силы в стену, но Денки остановил его, схватив за плечо рукой и развернув к себе лицом: — Успокойся, — секундная пауза. — Черт, я знаю, как отвратительно такое звучит в этой ситуации, но успокойся, насколько можешь. Да, знаю, ты вообще не можешь, но у тебя нет выбора, хотя бы просто сосредоточь взгляд, Бакуго, ты слышишь меня?! Бакуго не слышал. Он выдирал волосы из своей головы, монотонно рыча от боли и безысходности. Не дать таблетку Киришиме — равно убить его. Дать ему таблетку — равно убить того самого Эйджиро, которого Кацуки так ждал обратно, вместо него пробудив монстра. Если первое, то все закончится, то есть, вообще все — и жизнь Киришимы, и жизнь Бакуго, который просто не сможет принять реальность, не выдержит исхода, к которому она пришла. Если второе — придется всеми силами моральными и физическими удерживать чудовище, жаждущее разрушений и насилия, и если получится — по кругу, вновь принимать это решение «убить или убить», пока тело Эйджиро не выдержит и решения принимать больше не придется. Надо попробовать мыслить рационально, но насколько это вообще реально сейчас? Смогут ли они удерживать Эйджиро настолько долго, чтобы успеть найти решение? Как изобрести лекарство, пока их не успели поймать и пока с Киришимой не случилось непоправимого? Как вывести лекарство, не прибегая к посторонней помощи? — Нужно лекарство, — обреченно выдохнул Бакуго. — Его нет. И никто там не может его вывести, никто в этом не заинтересован, а потому изучением веществ и их антидотов никто заниматься не будет, у нас нет денег на такую просьбу, даже выигранных вами не хватило бы. Киришима чуть ли не светился в темноте своей бледностью. Сердце Кацуки остановилось и не билось до тех пор, пока грудь Эйджиро едва ощутимо не поднялась под слабой непривычно ледяной ладонью Бакуго. — Нужно… найти кого-то, нужно что-то сделать, — голос дрожал, бороться с комом в горле становилось невыносимо. — Бакуго… — даже в темноте было видно, насколько печально блестят глаза Денки, отражая свет луны. Вот-вот накопившаяся соленая вода потечет по щекам. — Почему? Почему это происходит, — Кацуки оттолкнул Каминари так, что тот упал на пол. Денки собирался уже встать и удерживать товарища от ожидаемых вспышек и разрушений, но Бакуго лишь приземлился на пол рядом, закрыв лицо руками. — Я не могу. Я не знаю, что делать. Если Эйджиро умрет, то… Я не знаю, не знаю… Он ждал ответа Денки. Ждал, что он найдет решение прямо здесь и сейчас. Он был своеобразным козырем с самого вступления в игру, столько сделал, столько информации добыл, неужели это все? Неужели даже Каминари не знает, что сказать? Хотелось, чтобы чертов Деку, который сейчас ищет способ незаметно среди ночи прибежать к остальным, появился скорее и вновь сказал что-нибудь обнадеживающее. Но как он смог бы что-то сказать? Если даже Каминари молчит, не понимая, что делать, то что сможет сделать самый «правильный» и неосведомленный из них. Разве что выкинуть в воздух еще парочку пустых слов, которые вряд ли смогли бы сейчас воскресить разбитый в пыль дух. Кацуки закричал. Закричал так, что было слышно, как мучаются связки, пытаясь не разорваться. Он не двигался, просто кричал, чтобы не продолжать слушать эту угнетающую тишину. Чтобы разбудить Эйджиро, который не должен был вообще оказаться тут, не должен был лезть, не должен был знать ни о боях, ни о чем. Они с Бакуго не должны были сдружиться, не должны были достигнуть того уровня доверия, чтобы вместе оказаться сейчас тут. Не было бы ничего хорошего, не было бы всех этих чувств, было бы всепоглощающее одиночество, но Киришима был бы в безопасности. Он бы лежал сейчас у себя дома на кровати и видел бы сны о том, как он дает интервью и рассказывает, как здорово, что его называют последователем Алого Бунтаря, ведь именно им он вдохновлялся. Что же сейчас видит Эйджиро? Видит ли он хоть что-нибудь? Какие образы возникают у умирающих людей? Пролетает ли у него перед глазами жизнь?.. — Черт! — протяжно не щадя горло вновь проорал Кацуки. Эйджиро не должен умереть. Он меньше всех на свете заслужил смерти. Почему, почему, почему? Сколько ему еще осталось? — Надо дать ему таблетку, — рвано, явно с болящим после крика горлом, сообщил Кацуки. — Я… я не готов. — Понимаю, — кивнул Денки. — Но первое время после принятия наркотика люди еще способны здраво мыслить, Киришима даже умудрялся ходить на учебу, чтобы никто ничего не заподозрил. Будем надеяться, что эффект не будет мгновенным после такой паузы. Каминари встал и пошарил левой рукой в кармане джинсов. Только сейчас Кацуки, сумев сосредоточить на секунду заплывший взгляд, заметил, как неестественно и странно Денки держит правую руку. В напряженном изгибе, рукав скрывает пальцы, явно неудобно натягиваясь в районе плеча. Бакуго приподнялся и попытался схватить запястье Каминари, но тот резко одернул руку и шумно вдохнул воздух, будто от приступа боли. Будто? — Что с рукой? — Неудачно упал, пока к тебе добирался. Меня чуть не засекли патрульные, пришлось выбрать очень неудобный путь. — Покажи. — Забей, просто ушиб, наверное. Эйджиро жутко прохрипел — и Кацуки действительно мгновенно забыл о руке Денки. — Быстрее! — и вырвал из слабо сжатой ладони конфету, разворачивая на пути к кровати. Аккуратно, насколько позволяли трясущиеся руки, приподнял голову Эйджиро. Тот в ответ слегка приподнялся на локтях, чтобы сделать положение тела менее горизонтальным. Он был в сознании. Он выглядел отвратительно, чувствовал себя наверняка уже почти мертвым, и он все это чувствовал, не облегчив себе участь обмороком или сном? Какой кошмар. Слезы обожгли щеки Кацуки новой волной. — Пожалуйста, не подавись. Сможешь проглотить? — прошептал Бакуго, так и не увидев ответной реакции. Запасы сил Эйджиро не пополнялись, голова всем весом лежала на ладони Кацуки. Ни кивнуть, ни ответить, ни простонать — ничего. Возможно, боялся израсходовать те силы, которые нужны на укус и глоток. Кацуки осторожно приоткрыл рот Эйджиро, большим пальцем надавил на нижние зубы, игнорируя их остроту, чувствующуюся пальцами, и вложил конфету между челюстями. Надавил на челюсть снизу до хруста леденца (как же было страшно, что в таком состоянии Киришиме слишком легко навредить, и что это был хруст кости, лишь от мысли кровь превратилась в лед, остановив свой ход). Едва уловимое шипение. — Подай, — Кацуки протянул руку в сторону тумбы у кровати, не имея возможности дотянуться, не потревожив хрупкое положение Эйджиро. Денки быстро подбежал и подал стакан воды. — Ты готов? — будто бы рассчитывая на ответ, спросил Бакуго, но, естественно, не дождавшись никакой реакции, влил немного воды. Все это выглядело настолько неуклюжим и неправильным, но Кацуки боялся, что секунды, которые он может хоть как-то держать себя в руках, на исходе. Кадык Киришимы дернулся. Во рту больше ничего не было. Кацуки положил парня обратно на подушку, положив пальцы на его пульс, который будто бы должен участиться прямо в эту же секунду. Прошло какое-то время — бесконечные несколько минут — и Эйджиро начал дышать ровнее. Скорее всего, после глотка он отключился, так как не оставалось никаких ресурсов поддерживать себя в сознании. Сейчас он начал немного походить на спящего человека, хотя последствия недель практически без движения все еще были хорошо заметны своей негармоничностью на милом лице. Сейчас оно уродливо, даже Бакуго не мог этого вновь с сожалением не признать. Денки открыл рот, чтобы что-то сказать. Даже было слышно, как он вдохнул немного воздуха, чтобы преобразовать его в слова, но решил остановиться. Наверное, он хотел сказать что-то типа «Теперь все будет хорошо. Хотя бы некоторое время». Но, конечно же, не будет хорошо. Даже нормально не будет, не будет даже сносно. Будет плохо. Только что просто были продлены мучения, мучения всех их. Эйджиро в первую очередь. Насколько его психика превратится в кашу, насколько всмятку помнется его мозг после еще одного такого испытания? А если придется сделать это вновь? Подавлять каждую вспышку адреналина, сдерживать, связывать, чтобы потом он вновь становился собой — слабым и немощным собой — испытывал ужасные муки не только физические, но и совести. Этот этап тоже нужен — Кацуки не выдержит, если не сможет с ним говорить хотя бы раз в несколько недель. Он не выдержит, если потеряет Эйджиро. Даже такой ценой, даже доводя вновь до предсмертного состояния, чтобы запустить все вновь. Пока Киришима не перестанет справляться. Что, если это последний раз? Кацуки не знал, что человек способен выплакать столько слез. — Кажется, он спит, — тихо заметил Денки. Да, он спит. Тяжело было убрать свою руку от руки Эйджиро, но Кацуки все же приложил усилия, чтобы сделать это и развернуться. — Так что с тобой? Денки за спиной натянул рукав ниже — это было заметно из-за исчезнувших складок ткани на плече. — Говорю же, упал. Пришлось лезть через забор, зацепился ногтем, а потом и приземлился очень неудачно. — Покажи. Глаза привыкли к темноте и даже не возникало мысли включить свет. Никто не хотел в красках видеть, во что они превратились. Каминари, прекрасно понимая, что даже на такие споры сил ни у кого нет, послушно вытянул руку. — Твою мать… — не сдержался Бакуго. Мизинец и безымянный палец были сломаны настолько очевидно, что темнота не помешала увидеть, насколько уродливо они опухли, какие они синюшные относительно остальной довольно бледной кожи и как неестественно они изогнуты, из среднего под корень вырвана ногтевая пластина. На рукаве виднелись небольшие пятна впитавшейся крови. Кацуки поднял взгляд — и чтобы отдохнуть от шокирующего зрелища, и чтобы увидеть лицо Каминари. Оно было скошено в отвратительной, отпугивающей гримасе боли. Бакуго не замечал, как страдает Денки? Или же его лицо настолько пропитано муками сейчас, потому что ему приходилось некоторое время скрывать свою боль? Похоже, второе, потому что Каминари не выдержал такого открытого пропитанного ужасом взгляда и застонал, упав на колени и обхватив запястье здоровой рукой. И, кажется, тоже заплакал. Еще один человек, который не может стерпеть физическую боль. Это нормально — никто не может. Всхлипы Каминари в темноте подчеркнули этот парад безумия еще одним штрихом. Стало очень холодно и воздух застыл, залившись свинцом. — Как ты… Как вообще можно было так упасть? — Я же говорю, было темно и страшно. Я почти что попал в свет фонаря, — медленно, с паузами на всхлипы, с усилием говорил Каминари. — Патрульных просто немыслимо, я удивлен, что столько людей добирается до боев. Хотя места тоже хорошо спрятаны, нужно лишь аккуратно добраться до окраин или выйти на скрытую дорогу, а потом уже… — Заткнись, — невыносимо было слушать голос, настолько мучительно выдавливаемый. — Как ты, черт возьми, это терпел? О господи, — взгляд снова упал на изувеченную руку, глаза невольно прищурились, дабы не впитывать это зрелище в полной мере. Попытки предпринять хоть какие-то меры по облегчению участи Денки для Бакуго провалились. Руки дрожали, взгляд не фокусировался. Постоянное желание накрыть руками Эйджиро, потому что навязчивые мысли орали, что лишь секунда невнимательности — и он сбежит. И Бакуго потеряет его навсегда. Каминари только вздрагивал и вскрикивал, когда Кацуки неуклюже пытался зафиксировать пальцы в одном положении, перевязывая и фиксируя сломанным карандашом. Казалось бы, спустя столько испытаний уже можно было бы научиться оказывать помощь при переломах, но руки, да и вообще все тело отказывалось слушаться. Кацуки словно наблюдал за собой со стороны. Невозможно было принять и переварить то, что происходит. — Давай дождемся Мидорию, — Денки медленно отодвинул непривычно холодную руку Кацуки. Тот не стал спорить. Красное от слез лицо Каминари в перекошенном от боли виде делало общее состояние порядком хуже. Деку должен лучше справляться со своими руками, чтобы смочь хоть что-то сделать. До утра нельзя обращаться в больницу — там увидят, что перелом свежий, а состояние крайне тревожное, возникнут вопросы, на которые напуганные и пошатанные в край подростки не смогут ответить быстро придуманной легендой. С другой стороны, если обратиться утром, то увидят, что переломам несколько часов, и тогда возникнут вопросы, почему не обратились к врачу сразу. — Дотерпишь? — А есть выбор? — то ли усмехнулся, то ли всхлипнул Каминари. — Нужно купить гипс и наложить его тебе самостоятельно. Я не могу сейчас сообразить, как обеспечить тебе профессиональную помощь. — Я понимаю. Я бы и не пошел к врачу. Я сам виноват. Он не виноват. Как же жаль, как жаль, Кацуки так жаль, что это происходит. Каминари ни в чем не виноват, зачем он вообще это сказал? — Правильно ли я поступил? Скоро начнется то же самое, что и… все это время. Неужели это так и закончится, — силы покидали трясущееся тело, эмоциональность голоса растворялась в воздухе, но слезы лились не переставая. — У Мидории план. Надо следовать ему. Мы выиграли время, главное, чтобы Киришима продержался, пока мы действуем. — Но если лекарства нет, то какой в этом смысл? Мы раздобудем компромат на одного единственного человека. Долг больше не придется выплачивать. Но проблема теперь куда хуже. Как это поможет спасти Эйджиро? Как мне его спасти? Кацуки не узнавал свой голос. Какой же жалкий. — Это прозвучит очень наивно, но… Если этот Риккиба окажется достаточно высокой шишкой, то у него информации может быть больше, чем известно тем, у кого ее выуживал я. Есть надежда, что мы сможем не просто освободить тебя, но и найти лазейку к спасению Эйджиро. Шантажировать его, чтобы он выдал информацию, а если у него нет информации — заставить достать. Высокие шишки не присутствуют на боях лично, так что можно надеяться, что он достаточно важная персона, чтобы… — Денки взял паузу, чтобы отдышаться. Он очень злится. Злится и плачет. Насколько же непривычно это видеть. — Все ли в порядке с Деку? Каминари зажег экран смартфона и легонько кивнул: — Я просил его время от времени заходить в чат, чтобы статус обновлялся. Он был три минуты назад. И, будто подгадав момент, в дверь робко постучали. — Кацуки, — родной голос, раздавшийся со стороны кровати, заставил вздрогнуть. — Я открою, — сказал Денки, аккуратно поднимаясь с пола. — Возьму аптечку и мы побудем на кухне. Умоляю, кричи, как только потребуется. И он ушел. Где-то на фоне были слышны тихие приветствия, шаги, но Бакуго абстрагировался от них. Он на коленях стоял перед кроватью, сжимая ладонь Киришимы (наконец-то не настолько мертвенно холодную) и смотрел в приоткрытые грустные глаза. — Кацуки, я ведь говорю сейчас своим голосом, да? Это я? Я Эйджиро Киришима? — Да, да, ты Эйджиро, — наверное, парню было больно чувствовать настолько сильно сжатую ладонь, но Бакуго ничего не мог с этим сделать. «Говори. Пожалуйста, говори» — единственная мысль. Они оба понимали, насколько теперь ценно это время. Насколько они не хотят терять друг друга. — Мне легче, Кацуки. Это так ужасно. Мне и правда легче. Это ведь значит, что скоро… Бакуго, так жаждущий слышать этот голос, вдруг прекратил его звучание, резко прильнув к сухим губам Эйджиро. Это был какой-то жест отчаяния. Не было жадности, былой страсти, привычных укусов и сплетений языками, которые им обоим так нравилось. Их губы почти не шевелились, но оба прекрасно чувствовали все, что хотели передать друг другу. Эта чувственность и сожаление, эта болезненная привязанность, то, что словами передать попросту невозможно. Сложно и неловко было даже в мыслях произнести слово «любовь», но оба прекрасно понимали, что этот поцелуй сообщал именно о ней. Во рту становилось солоно. Непонятно, чьих слез больше. Отпрянув совсем немного, Кацуки ладонью зачесал челку Эйджиро назад, чтобы открыть его лицо. Чтобы увидеть его как можно лучше, чтобы обрести вновь еще одну хотя бы маленькую искру запала и жажды спасения. — Я не знаю, что делать, Эйджиро. Мне так жаль. — Свяжи меня, пока я не стал чудовищем. Я не хочу, чтобы тебе снова приходилось делать это силой. Я не хочу драться с тобой, но я ничего не могу обещать. Я ничего не понимаю. Тело все еще болит, но я чувствую, как боль уходит. Мне страшно, что я больше никогда не смогу поговорить с тобой, когда мне не будет больно. — Эйджиро. Кацуки просто не знал, что сказать. — Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы все кончилось вот так. Я думал, что не изменю мнения, что заслужил смерти, но я хочу еще пожить с тобой. Я не хочу, чтобы последнее, что я увижу, было твое грустное лицо. Мне было так хорошо с тобой, Кацуки. Я так гордился, что никто, кроме меня, никогда не видел твоей улыбки. Я хочу ее увидеть еще раз. Я понимаю, какой это сюр, как это безнадежно, я знаю, что я не заслужил ничего иного, но сейчас, понимая, что я как никогда был близок к смерти и буду близок к ней снова, я наконец осознал, как сильно я не хочу умирать. Во всех смыслах — я хочу жить, и я хочу быть твоим Эйджиро. Спаси меня, Кацуки. Пожалуйста, спаси меня. Не прощай меня, но спаси.***
— Я не могу поверить. Я не могу поверить… — без умолку повторял Изуку, хотя это же был его план. — Да, я теперь должен сумму с таким количеством нулей, что я даже пока не считал. — Серьезно? Они настолько тупые, что клюнули на эту схему, — Кацуки тоже не мог осознать, что их, честно говоря, наивный план, сработал. — Эй, лицо попроще. Шото был бледный. Очень бледный. И темные круги под глазами сообщали, что парень не спал ночь, а то и несколько, несмотря на то, что славился своим правильным воспитанным режимом. — Знаешь, формально я вчера сжег человека. Так что лицо настолько простое, насколько для меня возможно. — Так, спокойно, — дрожащим голосом полным какой-то воодушевленной паники произнес Мидория. — У тебя получилось? Ты оставил жучки? Как он себя вел, ничего не заподозрил? Как вообще это было? Тодороки шумно выдохнул, остановив поток быстропроизносимых вопросов Мидории. Он сел, прижав свои трясущиеся в возбуждении ладони к коленям. — Как Киришима? — спросил Шото. Это был их первый контакт с самого начала этой истории про бои. Еще недавно Тодороки ничего не знал, а теперь он вошел в то же положение, что и Бакуго. Ради чего? Ради негарантированной возможности добиться справедливости? Какая наивная глупость. Еще один человек повязал себе камень на шею и спрыгнул в океан. Но, пожалуй, спасибо. Человек с еще не совсем расшатанной психикой в команде немного стирает ржавчину с остальных дряхлых звеньев этой цепи. — Он… держится, — ответил Мидория за Бакуго. — Уже пару дней после… дозы не свирепствует, хотя намек на вспышку уже был — один, мы его удержали, но он борется с собой усерднее, чем в прошлый раз, наверное, после такой паузы на раскачку нужно время. Сам просит снотворное, похоже, оно слегка понижает эффект на время. — Опасно так пихать в человека таблетки… — опустил взгляд Шото. — Мы знаем. Знаем. Но такого безумия, как тогда, еще не было, это и дает надежду, что не давая поводов для возбуждения — можно протянуть дольше, но и пугает, что самое трудное еще впереди. Кацуки напрочь отказывается его приковывать обратно к батарее, ибо запястья еще не зажили. Не отходит от него. Как обычно. Отвратительно, что вырвалось это «как обычно». Как же тошно, что такое стало обычным. Шото интересуется состоянием Эйджиро относительно спокойным тоном. Пусть ему и не свойственна хоть какая-нибудь эмоциональная окраска в голосе, но все же. Похоже, он не так уж недавно узнал о том, что Киришиме плохо, сумел успеть переварить эту информацию. Сколько продержится его хладнокровие, которое сейчас дает мнимую надежду на перевес в сторону уже кажущегося недостижимым баланса хотя бы на грамм? Шото Тодороки сидит в квартире Кацуки и говорит о ситуации, за сокрытие которой Бакуго в какой-то момент не иронично был готов убивать. Он говорил Эйджиро, что свернет шею кому угодно, если это потребуется для спасения, а теперь… Что за сюр, ничего не понятно. Шото перевел взгляд на Денки. — Болит, конечно, — угадав вопрос, сказал Каминари. — Прости, — смутился Изуку. — Я не умею накладывать гипс достаточно хорошо. Через пару дней уже можно будет наведаться к врачу и попросить наложить нормально, сказав, что тебя обслуживал какой-то интерн в местном травмпункте. Думаю, звучит правдоподобно и по времени совпадет… — Все в порядке, забей, — неправдоподобно улыбнулся Денки. Как же паршиво у них проходят каникулы. — Ну, так что? — нетерпеливо тряс ногой Изуку, из-за чего все ребята чувствовали вибрацию от пола. Кацуки из-за какой-то (возможно, инфантильной и жадной) прихоти отказывался лишний раз впускать в комнату кого-то и тревожить Киришиму без надобности, потому ребята уселись в коридоре за приоткрытой дверью, чтобы слова Тодороки доходили до ушей Бакуго и никому не приходилось кричать. Когда Шото услышал, как Кацуки скатился по стене с другой стороны и сел, он приступил к рассказу. Голос иногда становился тише, а темп речи медленнее, но, наверное, это для того, чтобы не пошатнуть всех присутствующих еще одним выдавшим себя дрожащим голосом. Им страшно, им всем страшно. Тодороки рассказал, как чуть больше недели назад по просьбе Изуку он начал посещать тот самый проклятый богатый район. С начала каникул он устроился на неофициальную и не особо серьезную стажировку, чтобы был правдоподобный повод ходить туда каждый день. По сути, примерно то, чем занимались Кацуки с Эйджиро в период своих подработок (когда деньги еще играли какое-то значение и могли стать несправедливым выходом из несправедливости), только в более элитном месте с более высокой ставкой. И все началось до того, как Кацуки дал согласие на участие Шото. Просто потому что Деку посчитал это нужным, даже не особо надеясь, что Каччан согласится. Если бы не согласился — все равно уже ничего нельзя было бы изменить. Время поджимало. А так даже вышло, что разрешение было дано, пусть и, скорее, вымученное и отчаянное, просто чуть позже сроков. Ситуация пустила трещины даже в упрямстве Кацуки. — Мне давали распоряжения в разных частях района, так что я мог оправдать свое нахождение практически везде. Иногда за мной присматривали, иногда нет. И когда нет — нужно было этим пользоваться. Благо, ограбление подростком флористического магазина посчитали достаточно плевым делом, чтобы не особо контролировать мои действия, что позволило мне не очень логично, но в нужном направлении загонять мальчишку в угол, преследуя его. В нужном направлении — к офису Риккибы. И просто создать небольшой шум. На месте задержаний, даже таких мелких, часто собирается народ, так что шанс быть им замеченным был, и был велик. И оправдался. Он выглянул на шум, я видел его фигуру краем глаза — она выделяется. Действительно мерзкий, даже затылком эта аура ощущается — и смотреть не нужно. Я не знаю, каким образом, но, похоже, слежка была уже за мной. У него наверняка в городе есть глаза и уши, чтобы вбросить приманку в нужное время в нужном месте. Не удивлюсь, если среди случайных прохожих есть не только участники боев, но и шпионы зазывал. В общем, это выяснить уже не удалось, да и не так важно. Важно, что я сообразил попасться на приманку и оказаться в удобном месте. Черный кот, застрявший на дереве на аллее по дороге к дому. Который жалобно орал и не мог не привлечь внимание. Было уже темно, на улицах не так много людей, по крайней мере, в этом месте. Этот кот кричал, чтобы именно я его услышал. Я залез, чтобы спасти его — и заметил, как сильно кровочит его передняя лапа. Я постарался снять кота как можно аккуратнее но спрыгивая с дерева не удержал его — и он начал убегать, оставив на моих ладонях липкие пятна крови. Поразительно быстро двигался для раненного животного, но он был очень сильно напуган, возможно, объясняется этим. Я должен был отнести его к ветеринару, чтобы не оставлять умирать там, где он остановится, потеряв все силы. Угадайте, куда привела погоня. Я сейчас даже задумываюсь о том, что кровь могла быть не настоящей. Я… простите, тяжело говорить, что было дальше. Секунду. Шото побледнел еще сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. Все понимали, что сейчас будет кульминация истории, даже напряжение Кацуки за стеной просачивалось сквозь бетон и достигало остальных. — Перед тем, как ты договоришь, — выдохнул собравшееся в горле напряжение Денки, — не слишком ли наивно было полагать, что ты попадешься на приманку в виде раненного кота? — Это было частью моей работы в те дни. Я уже спасал животных, и Риккиба, похоже, знал об этом. Рассчитывал на привычки? Жалость? Я ведь люблю животных… — Ох, ясно, — улыбнулся Каминари. — Просто я боялся, что это слишком просто и вдруг это выглядело подозрительно и он мог бы догадаться, что ты подыгрываешь… — Я не то чтобы полностью подыгрывал… — Какая прелесть, — напряженно усмехнулся Мидория. — Но раз ты… попался, значит, все прошло как планировал и он, и мы, ладно, у меня просто внезапная паранойя, думаю, ничего зазорного в ней сейчас нет, — заключил Каминари. — И каково же это — сжигать людей? Шото шумно сглотнул. — Было достаточно темно, чтобы обращать внимание на то, куда я иду. Нельзя было отвлекаться, иначе я потерял бы кота из виду. Я даже почти не смотрел под ноги. Он возник из неоткуда — просто вспыхнул передо мной и кричал. Его словно вытолкнули откуда-то или сбросили сверху, его кожа с ног до головы уже была сморщена, но он упал и издал последний крик в агонии, я слышал запах жженых волос, ужасный, у меня от него заслезились глаза и чуть не стошнило от вида и запаха горелой плоти, — Шото глубоко вздохнул и сложил ладони друг с другом, уткнувшись в них лбом. Он явно прокручивал тот образ у себя в голове — и ему это не нравилось, как не понравилось бы ни одному нормальному человеку. — Я не успел ничего предпринять. Я просто стоял и пялился, как загорается трава вокруг него и как постепенно утихомириваются его конвульсии. Я не мог ни поднять руку, чтобы потушить огонь льдом, ни убежать. Черт, были бы вы там, вы бы меня поняли. — Я понимаю, — тихо, но четко произнес Кацуки. Даже если учитывать, что Шото был предупрежден, знал, на что идет, понимал, что его может ожидать нечто ужасное — к такому все равно нельзя подготовиться. Помня тот взрыв, подорвавший всю жизнь Бакуго — даже теперь понимая, что он, вероятнее всего, был подготовленным, все равно в воспоминаниях нет ни намека на нереальность, на постановочность. Перед Тодороки, с его точки зрения, сгорел реальный человек, и даже если бы ему выдали четкое описание и время — такое все равно заставит юный мозг дать сбой. — Хорошо, — слабо кивнул Шото. — Я не смог ему помочь, я не знал, что делать. И почувствовал, как меня тащат за шкирку. Лишь это позволило мне вспомнить, кто я такой и зачем я вообще здесь. Я боюсь представить, что чувствовал Бакуго, ведь он не знал, что это заготовленный план, но на том видео я будто намеренно сталкиваюсь с человеком плечом, а затем поджигаю, чуть ли не хватая за горло. Если бы я не был предупрежден, я бы сошел с ума, а потом поверил бы, что происходящее на экране — реальность. Я знал с самого начала, что меня может поджидать подобное, но, черт, я совершенно ничего не понимал. Я вновь смотрел на горящего человека, только в этот раз я смотрел, как его сжигает мое пламя. Голос начал дрожать, Тодороки закрыл рот и выпрямил спину, сделав несколько глубоких вдохов. — Зато, вероятно, тебе даже не пришлось играть замешательство? — ладонь Мидории заботливо опустилась на его плечо. — Да, почти. У меня внутри все заледенело, но пришлось сыграть более яркую панику, чтобы подбежать к экрану. Он стоит на удобном столе, под которым очень удобно незаметно зацепить жучок. — Ты это сделал? — глаза Денки расширились то ли в восхищении, то ли в недоумении. Скорее всего, и то, и другое. — Да. Второй я «уронил» и прижал ботинком в углу, когда якобы споткнулся в коридоре. Третий удалось закинуть лишь снаружи, в кусты, когда он меня вышвыривал. Он слишком сильный и агрессивный для своего телосложения, этот Риккиба. — Ты… боже, ты просто молодец, — широко раскрыв рот беззвучно засмеялся Мидория, вероятно, из-за скопившегося в нем клубка напряжения и тревоги. Шото подтвердил — у него получилось. Нужно выждать время, чтобы на телефон пришла техническая карта дома, надеясь, что жучки не будут обнаружены. — Мы столько денег на это потратили, Господи, я не верю в тебя после всего, что случилось с моими друзьями, но если ты меня слышишь — хоть бы сработало, — Денки запрокинул голову к потолку и говорил звонко и устало манерно — сейчас ребята словами и интонациями выплевывали то, что горчило у них в горле на протяжении всего разговора. Как будто проблема теперь точно решится. Как будто победа близка. Хотя что произошло по сути? — И еще… — сказал Тодороки, — он бы точно заметил, если бы я в процессе попытался включить диктофон, а заранее у меня просто не было возможности: все произошло слишком резко. Боюсь, у меня нет дополнительных доказательств. — Не смей переживать из-за этого. Ты сделал невообразимо много! — ответил Мидория. Шото накрыл одну свою ладонь второй. Сквозь щель в двери Кацуки смог рассмотреть в этом действии намерение скрыть дрожь. Жалеет ли Тодороки, что ввязался в это? Буквально вкинув в дом мудака все заработанные деньги, только вот долг это не покроет, а может навлечь еще больше неприятностей. — Кстати, он упоминал бои, — вдруг продолжил Тодороки. — Не напрямую — просто вскользь. Как там… «Бери деньги у папаши, ищи клад, прогуляйся на подпольные бои», вроде бы, что-то такое он сказал. У меня в тот момент сердце в пятки упало, даже не понимаю, почему. — Возможно, потому что это еще один знак, что мы не ошиблись. Если подставив и тебя, и Каччана, он мог бы быть простым жадным шантажистом, то после этого упоминания можно натянуть вывод, что все же с боями он как-то связан. И это, как бы странно ни звучало, хорошо. Для нас. — Если честно, — задрал голову Кацуки и протяжно выдохнул перед тем, как продолжить, — я не могу поверить, что все прошло настолько гладко. Ну, в смысле, у нас всего-то и были догадки, мы ничего не знали наверняка, отдали все чертовы деньги, которые достались такой чудовищной ценой, просто на… шанс? И получилось? Это же все еще не ясно на сто процентов. И никто даже не заподозрил, что двумордый специально подставился вот так удобно? Если подорвать ему гараж могло бы сойти за мою мотивацию, то на кой Тодороки сжигать какого-то человека. — Видимо, Тодороки слишком роскошная цель, чтобы раздумывать и упускать, — сказал Денки. — А мотивация… Мало ли что Риккиба может придумать, это ты настолько удачно и на виду с ним конфликтовал, а если он отдаст видео с Тодороки в СМИ — он наверняка способен сам придумать какую угодно историю, а, может, и наклепать еще больше компрометирующего материала. Но суть ведь не в этом. В его планы не особо входит уничтожать репутацию людей таким способом. Выглядит так, что он именно вынуждает задуматься о нечестном заработке, а этот концерт с преступлением и фейковым видео — просто пинок для жертвы, которая в панике не взвесит все за и против и не сумеет здраво оценить опасность своего положения, особенно, учитывая наш возраст и опыт. Психология, типа того, — небольшая пауза. — И это все еще единственное, что мы можем сейчас — радоваться, что хоть что-то получилось и каким-то образом сошлось. Кацуки с напором пропустил воздух сквозь зубы, позволив Каминари выдохнуть с небольшим облегчением: Бакуго еще не стал заново стираться, как в те дни, когда Киришима был не в себе. Они оба еще не до конца потеряны, хочется искать поводы и повторять это про себя как можно чаще. Это еще ожидает, скорее всего, но ведь всегда кажется, что если сейчас хоть что-то все еще как обычно — значит, все не фатально плохо. Голова Кацуки одновременно забита мыслями об Эйджиро и одновременно он их избегает. — Как думаете, тот человек был настоящим? — спросил Тодороки почти шепотом. — Нет, я не… — начал Мидория, но почему-то осекся. Все может быть. В мире боев жизнь — даже не ставка, это расходный материал. Если Риккиба замешан, вряд ли бы он побрезговал сжечь кого-то живого. Может быть, какого-нибудь парня, который так же попался, но у которого не было достаточной репутации, которую можно было бы разбить вдребезги каким-нибудь телевизионным эфиром, поэтому нашлось применение получше: сделать наживой для более, куда более крупной рыбки. — Нет, — продолжил за него Кацуки, хотя сам не верил в то, что говорит. Дело не в том, что у кого-то могли отнять жизнь. Плевать вообще, одной больше, одной меньше, если это не жизнь Эйджиро, конечно. Просто Кацуки помнил тот взгляд, полный леденящего ужаса, ту панику в каждом слове, сотрясающую воздух дрожь в несчастном шепоте Киришимы, когда тот пришел со своей бесполезной исповедью об убийстве. Тодороки точно ни в чем не виноват. Но понятия эмоциональной стабильности в их мире теперь не существует, а Тодороки сейчас не нужна правда — ему нужен конкретный ответ. — Это была подстава. Учитывая, какие реалистичные видео этот человек умеет клепать, он мог и декорации хорошенько подготовить. Какая же чушь. Из-за этого чертового плана погиб какой-то человек, а у них все еще нет никаких гарантий, что он хоть как-то поможет Эйджиро. Но Кацуки должен спасти Эйджиро. — По моим данным, Риккиба — беспричудный. Но я подозреваю, что он все же имеет что-то вроде иллюзий с условностями. То есть, вероятно, ему нужен либо гаджет — экран, может быть, даже какой-то конкретный, чтобы эти иллюзии транслировать, поэтому все ловушки и расположены вблизи его дома. Потому что настолько быстро смонтировать нужное видео невозможно. И такую причуду не составляет труда скрыть, ведь внешне она не проявляется, возможно, он этим и пользуется. — Каким образом нам получить информацию с этих ваших сканеров? — обратился Бакуго к Денки, который по идее должен быть осведомлен об этом, так как именно он был покупателем. — Придет сообщение со ссылкой, как только карта будет построена. На мой телефон, так как он самый защищенный, у меня опыт, — печально улыбнулся он, явно не гордясь этим. — Честно говоря, сам не до конца понимаю, как это работает, как-то не предоставлялось возможности узнать, но учитывая, сколько мы за эти устройства отвалили — я пойду драться, если хоть что-то в этой карте будет нескладно. Лишь бы сканеры продержались еще немного. — И что потом? — Ты останешься с Киришимой, Каччан. Не переживай, иных вариантов и не рассматривалось. Я, Тодороки и Каминари пойдем в дом к Риккибе и сделаем что нужно. — Ого, пай-мальчик решил активно действовать. — Это тот момент, когда я уже могу вступить. Рискую всем, конечно, но уже не сказать, что раньше времени. Сейчас уж действительно на кону все и в то же время нечего терять. Каминари своей причудой вызовет замыкание, а мы… — Вы хотите поджечь дом этого мудака и не позвать меня? — оскалился Кацуки. — Нет, — уронил голову Мидория, выдохнув, — я знаю, как тебе этого хочется, но нет. Просто выведем из строя его систему безопасности, чтобы суметь проникнуть внутрь. — И потом? — Ну… Каминари лучше особо не лезть в пекло, поэтому, надеюсь, можно будет как-то воздействовать на систему безопасности, не пробираясь вглубь — по сути, лишь добравшись до одного элемента, можно будет электричеством воздействовать на остальные. Лишь бы это не вызвало сигнал тревоги, надо будет внимательно изучить схемы. Его расписание нам известно, надеюсь, он его не нарушит и будет отсутствовать в свое обычное время, так что если не будет сигнала тревоги — получится проникнуть тихо. Каминари отвечает за это. Мы с Тодороки будем искать все, что можно: один ищет, второй на страже, если Риккиба или кто-то еще захочет вмешаться. Надеюсь, обойдется без драки, но все же… — Но что если вспышка агрессии Киришимы произойдет именно в тот момент, как мы все будем, эм, на миссии? — спросил Денки, сквозь щель наблюдающий, как напряженно скривляются губы Кацуки. — Он пока держится, трудно сказать, когда его разорвет. Бакуго может не справиться один, учитывая, что в прошлый раз мы его только втроем завалили. — Я тоже об этом думал, — вздохнул Мидория. — Но, полагаю, предлагать попросить кого-нибудь еще помочь присмотреть с Каччаном за Киришимой… — Нет, — отрезал Бакуго. — Понял. И так слишком много вмешательств, надо остановить распространение этой заразы и покончить уже с ней. Тогда, Каминари, ты вернешься сюда сразу же, как только откроешь нам проход в дом Риккибы, хорошо? В прошлый раз ты отключил нашего друга электричеством, пусть меня и не будет рядом, надеюсь, у тебя все равно получится с помощью Каччана повторить этот трюк. — Я не уверен, но если у нас нет иного выхода, значит, сделаем так, — кивнул Денки. — Кацуки! — раздался тихий голос и в этот же момент дверь глухо захлопнулась, а в комнате Бакуго послышались шаги, а затем неразборчивый шепот. — Он все еще не может двигаться? — спросил Шото. — Может, причем уже нормально так, — ответил Мидория. — Но последствия недельного пребывания в связанном положении, а потом еще и нахождение на пороге смерти сделали свое дело. Он еще не восстановился, хотя должен похвалить химиков, которые создавали эти таблетки — Киришима регенерируется быстрее, чем можно было представить. Учитывая, что он буквально чуть не умер. — Наверное, это страшно, — сказал Денки, — когда уже вот-вот приоткрываются двери в загробную жизнь, хах. Если — нет — когда все придет в норму, спрошу у Киришимы, каково это. Однако могу предположить, что ощущения не из приятных, а мы все, в том числе и он, прекрасно понимаем, что мы не будем скармливать ему таблетки часто, чтобы облегчить самочувствие. Этот наивный наигранный оптимизм в замене одного слова. Но, в конце концов, устранение проблем для Бакуго все еще является важным делом, и теперь вдвойне нельзя отступать — этой операцией спасается и Тодороки, продемонстрировавший слишком глупую, но слишком значимую жертвенность. И есть еще один крючок, зацепившись за который можно позволить себе питать надежду, что Риккиба связан с боями, и если так, то он наверняка статусом повыше, чем дилеры и прочие мелкие «работяги» на той ступени их иерархии, которая не предусматривает знаний обо всем. А если даже он подтвердит, что лекарства не существует — имея компромат, можно попробовать заставить его повлиять на то, чтобы это лекарство появилось. Больше ничего не остается. Только эта мнимая надежда, что их предположения и надежда не пусты, а имеют под собой почву. Дверь в комнату Кацуки приоткрылась. К какому-то непонятному удивлению, будто в этом было что-то невообразимое, перед ребятами предстал Эйджиро. В искусственном свете лампы его лицо выглядело еще более измученно. Несмотря на то, как поразительно много он спал в последнее время — под его глазами были синяки, темные, почти фиолетовые. Щеки впали, выделив скулы, и это было бы потрясающе красиво, наверное, ему бы подошло, если бы это было не болезненным последствием кошмарных событий, которые еще даже не закончились. Кацуки не держал Эйджиро, но по его рукам и расправленным пальцам было понятно, что он в боевой готовности схватить и уволочь парня обратно в любой момент. — Киришима! — воскликнул Денки на выдохе, чуть ни подавившись. — Как ты? — Лучше, чем хотелось бы, на самом деле, — тихо ответил Эйджиро и заметив на себе вопросительные взгляды продолжил. — Я чувствую себя почти хорошо и это чудовищно пугает, это вещество ужасает, ненормально так себя чувствовать после того, что было со мной столько дней. И мне страшно, что я не успею напомнить вам, какой я на самом деле, превращусь обратно в… то существо. Воздух в одно мгновение стал вязким и свинцовым. Еще один лимит, куда более страшный, ценой в адекватность и даже жизнь Эйджиро. И все понимают отвратность положения слишком хорошо, чтобы иметь силы реагировать на напоминание, которое сжало и распотрошило все органы. Ожидание подобного сжигает холодным пламенем и давит на плечи. — Тодороки… — Эйджиро скатился рядом по стене, усевшись рядом. — Не уверен, что слышал все, но ты чокнутый. Спасибо, что пытаешься спасти Кацуки. Мне стыдно, что я один не смог, надеюсь, у вас получится. — У тебя проблем побольше, идиот, — выдохнул Бакуго. — В порядке очереди, — усмехнулся Эйджиро и этим самым обдал теплым током всех присутствующих. Они все так соскучились. Это не похоже на наигранный смешок, да даже если он искусственный, Киришима так давно даже просто не улыбался именно своей улыбкой, а не жутким оскалом. Взгляд Бакуго изменился. Стал мягче, что ли. Но всего на несколько секунд. К слову, Кацуки начал излучать какую-то иную атмосферу с тех пор, как пришлось скормить Эйджиро еще одну таблетку. Что-то в нем изменилось. Конечно, на него, наверное, больше, чем на всех остальных, обрушилась и проткнула шершавыми шипами суровая реальность, но будто его повисшие руки откуда-то впитали силу, чтобы вновь сжимать кулаки. Он понятия не имел, что делать, но по крайней мере он больше не поддавался тому изничтожающему отчаянию, ни разу больше не упомянул, что все сломано. Он не знал, что делать, но он будет хвататься за то, что сделать возможно. Провалится уже почти готовый план с Риккибой — он выдумает новый. Это читалось в его глазах, особенно, когда взгляд был направлен на Киришиму. — И еще, — Эйджиро набрал воздух в легкие. — Можно ли мне будет прогуляться? — Эйджиро… — сморщился Кацуки, но парень не дал ему закончить сетование. — Я знаю, что нам нельзя нигде появляться, потому что по легенде мы не здесь. Но я соскучился по тому, чтобы банально ходить по траве, асфальту. Я не уверен, что не потеряю сознание от количества свежего воздуха и света, потому что кроме этих четырех стен я уже даже ничего не помню. Но я понимаю, насколько это проблемно, поэтому и вышел, чтобы спросить у всех, кто сейчас участвует в нашей жизни. Чтобы все могли подумать и взвесить решение разрешать мне или не разрешать. Естественно, под присмотром. — Только если ночью по заднему двору, устроит? — расстроенно оскалился Кацуки. Он был не в восторге от того, что даже такую банальную просьбу выполнить страшно — опасно на многих уровнях. — Пусть ночью, конечно, я понимаю. Насчет двора, правда, не думаю, что это можно назвать прогулкой, может, по окрестностям? Несколько кругов по кварталу. Пожалуйста, ребята!.. Это звучало отвратительно. Отвратительно искренне и измучено. Эйджиро поразительно сильный и физически, и морально, раз тело и организм до сих пор держатся, попадая под такие нечеловеческие испытания, а сам он, не находясь под активным действием веществ, способен мыслить и понимать, чего ему не хватает — все еще не сошел с ума, все еще человек с потребностями. — Может, пока он еще в своем уме, сделаем ему одолжение? — сказал Тодороки. — Ты не видел, что здесь творилось, — Кацуки раздраженно запрокинул голову к потолку. Он хотел, он очень хотел, чтобы Эйджиро осуществил это свое маленькое желание, оно ведь такое простое, и бесила даже мысль о том, что его слишком несправедливо сложно выполнить: построено слишком много ограничений, любая ошибка, малейшая оплошность может стоить слишком многого. — Если Эйджиро будет бояться, что его кто-то заметит, это ведь вызовет адреналин, он начнет возбуждаться и это может закончиться плачевно. — Я не буду бояться, мы не пойдем далеко. Каминари может держать руку хоть на моей шее, чтобы зарядить током, как только я начну вести себя неправильно. — Я не хочу злоупотреблять этим, твои мозги и так слишком много шансов раздавиться всмятку имели и имеют до сих пор, — Кацуки слегка пнул стену. — Я это говорю, чтобы выразить свою уверенность в том, что все будет нормально. Кацуки, я сам ненавижу того, кем я был, и я не хочу заново им становиться, и я понимаю, что рано или поздно эффект дойдет до апогея, но пока я это я, пока я могу сдерживаться и контролировать себя, пожалуйста… — его голос едва заметно начал дрожать. — Я чувствую физически, как время ускользает, оно тянется мимо меня и царапает, мне страшно, я хочу еще немного повспоминать и понаслаждаться привилегией быть человеком. Это звучало убедительно. По крайней мере, казалось убедительным. Изуку подозвал не желающего сперва отходить аж на несколько метров от Эйджиро Кацуки и прошептал на ухо, что выставление запретов на такие вещи так же может вызвать реакцию. Как в тот раз: Эйджиро хотел уйти, а ему преграждали путь — и эффект таблетки в полной мере проявился сразу же после ее приема. Нужно быть аккуратным и не создавать ситуаций, которые ассоциируются с нарушением правил, пока Киришима еще держится. Это все так чертовски сложно. Это раздражающее ощущение острия ножа, царапающего пятки. — Ладно, — сдался Кацуки, немного помявшись, но с досадой для себя согласившись с Деку. Нужно напомнить Киришиме о чем-то повседневном и нормальном, чтобы он чувствовал себя спокойнее и, возможно, тогда продержался бы дольше. Вот бы где-нибудь в воздухе над головой Эйджиро витала шкала уровня его возбуждения, чтобы можно было понять, когда наступит критический момент. Сейчас они живут на расчетах и предположениях — и это чертовски сильно выматывает морально. — Жалко, что идти надо всем вместе и свидания у вас не получится, слишком рисковано — Киришима точно перевозбудится, — губы на лице Денки растягивались до тех пор, пока с них не сорвалась усмешка в унисон со звонким смехом Эйджиро. Эта фраза была настолько тупой и неуместной, но она отпружинила от языка сама как издержка нервного состояния. Это так похоже на Каминари и, судя по всему, он в итоге не пожалел, что мозг вдруг сгенерировал и протранслировал такую мысль, потому что слышать смех Киришимы — та неосознаваемая никем, но необходимая отдушина, слегка разбавившая эту вязкозть в воздухе. Кацуки секунд пять стоял парализованный этим неожиданным звуком, по телу табуном пробежались мурашки, а внизу живота внутри что-то вспорхнуло, чуть ли не согнув парня пополам. Киришима покраснел — очень сильно — щеки почти сравнялись цветом с волосами. Он скрыл лицо за ладонями и упал плечом так, чтобы задеть Каминари, который уже заливался в истерическом смехе и был не в состоянии откатиться от навалившего на него друга, поэтому просто поднял раненую руку от опасности подальше, а свободной рукой сделал захват за шею трясущегося от смеха Эйджиро и скатился чуть ниже по стене. В этой шутке даже не было почти ничего смешного (Кацуки, подхватив смущение из воздуха, у себя в мыслях заметил, что, вероятнее всего, это и не шутка вовсе), она была грубой, напоминающей о последствиях, но отвратительно глупой — только такой и нужно было ей быть, чтобы быть шуткой Каминари, чтобы эти два идиота засмеялись на пустом месте, просто потому что. Как они делали это раньше, когда были просто друзьями, а не сообщниками в чем-то настолько нереалистично угнетающем. Мидория пару раз прыснул, но старался сдерживаться, хотя смех тех двоих был жутко заразительным. Но, похоже, он не хотел показаться бестактным и лезущим в личное дело других людей, продемонстрировав своим смешком, что он тоже эту шутку понял. Но стало легче им всем. Это наивное облегчение, ничего не стоящее и, конечно же, мимолетное, но очень нужное. Так не хватало этой беззаботной обыденности, привычности, от которой они все отвыкли. Они все еще не взрослые, инфантильность в них живет совершенно обоснованно и оправдано — и ей нужно пользоваться, чтобы не зачахнуть. Даже если создавая проклятые иллюзии облегчения, после которых может стать еще больнее из-за напоминания о контрасте их нынешней жизнью и той, которую они потеряли. — Пойдем сегодня ночью? — спросил Тодороки, когда ребята немного поутихли и Эйджиро просто расположился головой на животе Денки. Не хотелось рушить эту атмосферу, но нельзя питаться ею слишком долго. — Да, лучше не тянуть, — кивнул Бакуго. — Спасибо большое, — Эйджиро улыбнулся, вновь заставив Кацуки почувствовать это сентиментальное ощущение в животе. Киришима все еще выглядит ужасно со своим исхудалым лицом, синяками и противно отросшими черными корнями, но за эту улыбку можно было простить и перестать замечать что угодно.***
— Мы не слишком далеко от дома? — мял внутренности карманов кофты Изуку. — Нет, нормально. Пока еще нормально. Кацуки хотел бы верить своим словам. Эйджиро пока не подавал поводов для ярого беспокойства, однако медленным шагом они выходили из жилого сектора ближе к городу — и это напрягало, но во внутреннем диалоге Бакуго смог дать себе поблажку на то, что у него паранойя. Прекрасно понимая, что поблажек сейчас никаких быть не должно, он все равно боялся возразить Эйджиро. Начало прогулки было неплохим и даже каким-то уютным. Убедившись, что все окна на ближайшей территории потушены — они тихо, сначала почти на цыпочках, вышли, но затем, по мере того, как Эйджиро менялся в лице и в голосе — остальные тоже расслаблялись. Все-таки, нарезать круги по району, где есть какие-никакие люди, которые могли бы узнать лицо Кацуки — идея все же не лучшая, так что было принято решение пойти чуть дальше. Но не слишком близко к активным районам города, где патрульных полицейских больше, чем светофоров. И не слишком близко к окраинам, на которых также расположились посты из-за логичных подозрений, что места проведения боев могут быть в далеких от цивилизации трущобах. — Я сниму обувь, — сказал как-то Эйджиро. — Сейчас прохладно, — отрезал Кацуки, осознавая, как простодушно он звучит. Как будто перспектива заболеть какой-то там простудой остановит Киришиму после всего, что он пережил и что ему еще, очевидно, предстоит пережить. Босые ноги коснулись травы — и Эйджиро прерывисто выдохнул. — О боже, — Кацуки закатил глаза, но уголки губ его едва заметно приподнялись. — Ты ведь сам давно не был на улице, Кацуки, ты поймешь. Тоже попробуй. Давай, сними обувь, — и Киришима упал на колени перед парнем, потянувшись к его кроссовкам, неэффективно давя смех, сочащийся сквозь зубы. — Ты чего делаешь? — громким шепотом «наорал» Кацуки, отойдя на несколько шагов, никак не сопротивляясь улыбке, которая стала еще чуть шире. — Мне так жаль, что я здесь, — протяжно проскулил Денки, поворачиваясь на пятках на сто восемьдесят градусов. — Господи, Каминари, — прыснул Изуку. — Давайте пройдемся еще чуть прямо, — после нескольких неудачных попыток снять с Кацуки обувь, однажды даже сумев повалить его на землю, Киришима сдался и натянул обратно свои кроссовки. Кацуки, стряхнув с себя мимолетную эйфорию, напрягся. В Эйджиро много сил. Он ведет себя как уже почти здоровый человек. Внешне не скажешь, но физическая сила вернулась если не в норму, то к очень близкому к ней показателю. — Я бы не хотел… — испугавшись своих мыслей и сделанных по ним выводов, ответил Бакуго. — Тебе еще недостаточно? — Мы ходим от силы полчаса, — надул губы Киришима. Черт. — Эйджиро… Страшно возразить, особенно прямым текстом. Страшно спросить, насколько Киришима все еще в себе, насколько он контролирует свою личность. — Немного! Вон до той остановки и обратно. Ладно, до той остановки действительно не так страшно пройти. Повернув голову к остальным, Кацуки взглядом, надеясь, что в ночной темноте что-то будет видно, все же выразил свое беспокойство. И заметил, что напрягся не только он. Твою мать, с самого начала ведь было понятно, что это паршивая идея. Но нужно было успокоиться, все еще выглядит относительно нормально. Но ночная вылазка в любом случае будет ощущаться как что-то опасное. Конечно же, разумеется, чем вообще Бакуго думал? Так и не научился отключать эмоции и сейчас они сыграли против него — слепое желание сделать Киришиму хоть немного счастливее, раз выдалась столь долгожданная возможность, увидев напоминание, что у Эйджиро есть способность улыбаться, он умеет смеяться. И это как наркотик воздействовало на мозг, вскипятило кровь, вызвало желание просить добавки. Дышать становилось труднее. Вряд ли Эйджиро осознавал, что он манипулирует друзьями, он явно не хотел этого. Тот самый Киришима, которого они все знают, никогда не поступил бы так подло. К тому же, такие эмоции не сыграешь. — Что такое, Кацуки? — спросил Эйджиро, наклонившись и заглянув в опущенное лицо Бакуго. Тот только сейчас понял, что яростно, будто желая оторвать, закусывает губу. Почему эти эмоции теперь вызывают страх? — Ты в порядке? Нет. — Смотри, мы почти дошли, сейчас развернемся и все будет хорошо, верно? Это все еще голос Эйджиро, это его голос, он говорит искренне, он не врет, он держит себя в руках, все хорошо, все хорошо, все хорошо. — Наверное, ты волнуешься, я понимаю. Заткнись. — Поводы волноваться есть, боже, я такой проблемный, прости меня. Все в порядке, все в порядке, в порядке, просто заткнись. — К тому же, это место… Просто свернуть — и, увиливая, вполне можно увидеть удачный шанс для моего побега. Сердце упало в пятки, внутри что-то треснуло. Ноги начали подкашиваться, но сейчас как никогда нужно стоять на ногах. Стоять на низком старте. Едва ли хватило сил и смелости взглянуть на Киришиму — это нужно, нужно! Может, это все же паранойя, но глаза парня вновь потеряли тот самый эйджировский блеск — сейчас они блестели ярко, но по-другому. Киришима ускорил шаг (или же Бакуго показалось?), но сам следил, чтобы ребята не отставали, будто показывая, что все в норме. Как же это все нереально. Четверо юношей с хорошей физической подготовкой и сильными причудами ничего не могут сделать против одного, боясь пробуждения монстра. Выбирают интонации, осторожничают со словами, боятся прикоснуться грубее, чем нужно. Чем они думали? Чем они все думали?! — Мы не договаривались идти дальше, помнишь? — сказал Каминари, забегая слегка вперед, срезая путь Киришиме. Со стороны они наверняка выглядели смешно, но на них крупным слоем осел и застыл титановой коркой страх, которые едва позволял нормально двигаться. Насколько же страх способен сделать сильнее, настолько он и выдувает из человека все, что можно было бы назвать достойным — как повезет. Им сейчас не повезло. Этот переход в эмоциях с вечера на нынешнюю ночь ощутился физически и резанул тесаком по легким. У Эйджиро за счет этого в руках была абсолютная власть над его друзьями, которые просто не знали, как поступить правильно. И разворачивать уже поздно Они уже зашли слишком далеко. И это стало понятно по первому патрульному, попавшемуся у них на пути. Эйджиро первый его заметил и притянул одной рукой Бакуго за локоть, а второй Каминари за капюшон, спрятав их за стену, оглянулся, чтобы убедиться, что Тодороки и Мидория сориентировались и спрятались вслед за ним. Дыхание Эйджиро было слышно в натянутой ночной тишине — и оно учащалось. — Не лучшая идея была идти толпой все-таки, — сказал он. Идея выйти в целом была абсолютно отвратительной. Внутри вновь что-то оборвалось, когда выглянув Бакуго увидел, что патрульный не один. На этой площади был, как минимум, отряд, и они расходились. Плохо. Очень плохо. — Пятерых человек легче поймать, может, стоит разделиться? — Нет, никто от тебя не отойдет, — Кацуки терял терпение. Невозможно выдерживать этот груз, это невыносимо, страх его душит, и если раньше он лишал разума, позволив Кацуки потакать желаниям Эйджиро, то сейчас он начал стирать уже и рассудок полностью. — Надо перебежать, сюда кто-то идет, — прошептал Тодороки. Почему, черт возьми, это должно было случиться. Как они оказались в этой игре в прятки, где проигрыш равен окончанию всего, концу их света. Теперь забредать все дальше от дома случайным образом было не прихотью Киришимы — это было необходимостью. Денки несколько раз всхлипывал от боли, ибо в процессе перебежек не всегда находилось время думать, как бы залезть куда-нибудь, оставляя сломанные пальцы и дальше в покое, но ни слова не говорил и непрерывно смотрел на Эйджиро. На Эйджиро, который, кажется, не замечал, какими глазами на него смотрят, и не думал, что он творил. Он был тем, кто направлял их, он был поглощен этим процессом, он даже не выглядел обеспокоенным — и это дьявольски пугало. В один момент Каминари отрезало. Киришима даже не обернулся. Его можно было бы оправдать тем, что думать времени особо нет, но все знают, что Эйджиро не оставил бы раненого лучшего друга на произвол неизвестности. Но важны не последствия — для него важна сама ситуация. А потому почти сразу отделился Мидория, замыкавший их цепочку, растворившись в ночной черноте. Пусть он вновь объединится с Каминари, ради всего святого, находиться одному в такой ситуации — не то испытание, которое Денки и его нервная система заслужили. Помня о его нездоровой руке — как же не хочется — но нельзя отказываться полностью от вероятности, что его могли поймать. Патрульных, как муравьев, или снова страх играет в свои игры? — Какая досада, что приходится справляться самим своими человеческими способностями. У вас слишком заметные причуды, чтобы просить у них помощи, — вдруг сказал Киришима спустя десятки минут молчаливых перебежек. «Ты хотел сказать, что у тебя гребаное преимущество». Этот подонок просыпается. Если Эйджиро сейчас резко сорвется с места — никто не сможет его остановить. Ледяная стена, пламя и уж тем более взрыв точно привлекут внимание и выдаст обладателей причуд, чего допустить ни в коем случае нельзя. В темноте и так очень сложно ориентироваться, а устраивать кулачную драку с человеком под веществами, созданными для жертв боев — тоже маловероятно, что получится провернуть незаметно, не создавая шум. Если это был план, то этот монстр, порожденный наркотиками — чертов гений и на самом деле проснулся уже давно. Примерно в тот момент, как Киришима попросил пройти дальше, натягивая кроссовок на ногу после танцев на траве. Даже если он сам не осознавал — власть над телом потихоньку начали захватывать. Кацуки уже четко понимал: он проиграл. Снова. — Эй? — раздался грубый мужской голос — и ребята на секунду увидели перед собой собственные тени от светящего за их спинами фонаря. Эйджиро коротко, отрывисто и хрипло (и все же жутко) усмехнулся, прежде чем рвануть в сторону и потащить Кацуки, предусмотрительно успевшему буквально за мгновение до перебежки вцепиться в руку парня. Судя по звукам, Тодороки сумел быстро спрятаться, чтобы не привлекать внимания, потому что никаких криков, которые обычно раздаются при задержании, сзади не было слышно — были слышны частые шаги. За ними погоня. Бакуго еще никогда не держался ни за что так крепко, как в тот момент за запястье Киришимы. Его ногти впивались в кожу и наверняка поцарапали или растерли старую натертую рану от наручников, но Эйджиро, кажется, не замечал этого. Ему не было больно, он несколько раз впечатывался плечом в стену, не успев активировать причуду для защиты, но просто делал шаг назад и бежал. Кацуки про себя молился, чтобы ни с кого из них не спал капюшон. Это все не по-настоящему. Время и пространство превратилось в кашу. Ничего не было видно, но было понятно, что нужно бежать, прятаться, а потом снова бежать. Дышать было уже практически невозможно, голова кружилась вместе со всем окружением, в боку кололо, подошва, казалось, могла успеть стереться. Вокруг вихрь из темноты с периодическими проблесками фонарей. — Что же ты наделал? — едва смог выдавить из себя Кацуки, все еще не разжимая пальцы, будто они слились с рукой Эйджиро, будто от того, насколько крепко он сжимает, зависит его жизнь. По сути, не так далеко от истины. Во всех смыслах. — Знаешь, это тупик, — задорно произнес Киришима. Бакуго слышал, как дыхание сочится сквозь обнаженные зубы. — Мы убежим, — сказал Кацуки. — Убежим и вернемся. — Вдвоем вряд ли, — протянул Эйджиро. Пока мы тянем друг друга своим весом — мы не так мобильны. Чертов ублюдок. До боли знакомая ситуация. Омерзительное чувство дежавю. Они ведь уже однажды так стояли: Кацуки схватил Эйджиро за запястье и ожидал, что тот останется в своем уме и не отвергнет его. Желал только одного — чтобы рука оставалась в руке. Чтобы Киришима не отдалился, чтобы остался, не отвернулся. Сердце превратилось в стекло и вновь звонко пошло трещинами. Зачем он опять купился на эти приятные моменты, поддался чувствам, которые отнимают разум, которые создают контраст и ставки, которые слишком страшно проиграть — страшнее, чем умереть. Послышались шаги, которые били по ушам и встряхивали мозг, заставляя прилагать еще больше усилий, чтобы помнить, что происходящее — реальность, а не страшный сон. Их вот-вот найдут — и убежать они действительно смогут, лишь разделившись и разбежавшись в противоположные стороны. Ради чего это все? Ради чего этот кошмар наяву, сцена из криминального фильма, ради чего такой риск для ребят, которые бескорыстно вмешались, чтобы помочь. Будут ли в порядке Каминари, Деку и Тодороки? Будет ли в порядке Эйджиро, если отпустить его сейчас. — Мы убежим вместе. Мы вернемся, — как заведенный, повторил Кацуки. — Ты же понимаешь, что это слишком проблемно. — Эйджиро, не поступай снова так со мной, — Кацуки знал, что именно его родной Эйджиро его не слышит. Эйджиро бы так и не поступил. Он снова теряет его, он чувствует физически этот грузящий режущий момент ожидания. Он знал, что последует дальше, но как наивный расстроенный ребенок, который пытается разговаривать со своим котенком, все понимая, но все равно надеясь, что вдруг он заговорит, все равно сверлил Киришиму взглядом в ожидании ответа, который, вероятно, уничтожит его. Вновь. И Эйджиро действительно услышал. Его взгляд поменялся, улыбка сошла с лица, как и весь цвет, оставив чудовищную бледность. Он повернул голову к Кацуки и одновременно с тем, как в просвете появилась фигура в черном, произнес: — Помнишь? Пожалуйста, спаси меня. Рука Киришимы отвердела и с силой, сдирая кожу с пальцев Кацуки, вырвалась из хватки. Его черный силуэт растворился в темно-синем воздухе, без намека на ожидание.
