Агрессивно зависимый

      Эйджиро хотел сказать ему, что он ждет продолжения, но это конец. Бессмысленно упираться, так зачем же он продолжает это делать? Киришима своим глупым сумасшедшим выпадом должен был отнять всю надежду, и так уже не имеющуюся и, скорее, придуманную, чем реальную, но это чертово «спаси меня»… Кретин, урод, идиот. Это ведь конец. Это конец.       Кацуки произносил бы это вслух, чтобы лишний раз убедить себя сдаться и лечь на землю, по-детски спрятав лицо в капюшоне и песке, будто бы это помогло ему стать невидимым и испариться, если бы хоть немного зацепился за реальность и вернул себе контроль над собой. Но он провалился в пучину какой-то головокружительной укачивающей до тошноты темени, в которой невозможно ориентироваться и в которой слишком просто потеряться. Полностью утратить власть над своими мыслями и действиями.       Непонятно, были ли это остатки разбитого вдребезги здравого смысла, либо же Кацуки просто забыл о существовании своей причуды, но в ночной синеве не зажглось ни одной вспышки, не раздалось ни одного взрыва. Взрывались лишь его внутренности, начиная с сердца, беззвучно оглушая, еще больше путая и отбирая способность ориентироваться.       Он отбивался кулаками. Совершенно молча.       В порядке ли тот бедолага патрульный, которому не посчастливилось встретиться лицом с кирпичной стеной, а после с грязью? Скорее всего, нет, но жить будет, наверное. Хотя какая разница. Куда более важно, что этот кретин орал от боли, тем самым привлекая внимание недалеко находящихся коллег.       Забавно и печально. Он в мыслях называет кретином и ненавидит человека, который просто выполняет свою работу, находясь на той — светлой — стороне, на которой Кацуки не удержался, свалившись в болото, которое так же сильно, как любой сторонник закона и морали, хочет осушить, уничтожить и забыть.       Бакуго натянул капюшон ниже, сглотнув надежду на то, что первый патрульный либо не успел увидеть ничего — ни лица, ни цвета волос, ни телосложения, ни роста — либо же что он ударился головой достаточно, чтобы эти сведения вместе с кровью вытекли из носа и впитались глубоко в землю.        Все еще не владея собой, и при этом непонятным образом принимая четкие решения, Кацуки рванул навстречу приближающимся шагам. Его внутренний автопилот говорил, что так нужно. В том направлении его дом. А если он не обезвредит всех, кто его видит, его дом — его укрытие, в котором на каждой стене под воздействием мрачной горькой атмосферы образовалась ядовитая неосязаемая, но четко ощущаемая корка, хранящая в себе все накопленные страдания и мысли, но и детские надежды — будет найден вместе с хозяином. И вот тогда точно конец. А Эйджиро просил продолжения.       А потому надо устранить всех, чтобы не оставлять и шанса на хвост.       Абсолютно плевать на них, прямо сейчас они просто манекены, бездушные мешки. Кацуки будет жалеть, он, вероятно, даже захочет извиниться, ведь он не глупый и не гнилой — понимает, что он сейчас в большей степени злодей, чем этот отряд, который просто работает и борется за безопасность. Но несправедливо и слишком обидно будет попасться сейчас. Так же как и они для него — он для них просто персонаж, не имеющий ничего, кроме основной характеристики: опасен. Никто не станет слушать и никто не поймет, справедливость в нынешнем мире однобока, и если ты преступник в малой мере и даже не по своей воле — ты все равно преступник. Но только не до того момента, как ты попался.       Они все без сознания. Вероятно, они не успели ничего осознать, как и Кацуки. Но их недостаток был в том, что им, вероятно, не столь важны были зарплата и долг, как для Кацуки важен был Эйджиро — кому нужно больше защитить, тот и сильнее. Все же пришлось воспользоваться причудой (ведь это еще одно преимущество перед простой полицией), когда на ногах осталось всего двое. Их лица, минуту назад накрытые ладонью со скопившимся на них нитроглицерином, смотрели вниз, и Бакуго не хотел видеть, на что они похожи. Но все же заставил себя развернуть их и убедиться, что взрывы были недостаточно сильными, чтобы убить или изуродовать. Скорее, они оглушили и ослепили, вытолкнув сознание из тела. Но ноги все равно подкосились от мысли, что при расследовании будет найдена лазейка к причуде. Убить их и избавиться от тел?       Черт, нет, конечно же, нет.        Сердце вот-вот готово было разорвать грудную клетку. Под воздействием адреналина человек действительно способен на многое, скорее, на время переставая быть человеком. Кровь запачкала его кроссовки и костяшки пальцев. Кровь людей, ни в чем не виноватых, но пострадавших. Быть может, лучше было бы снять капюшон и поднять руки, открыв лицо свету их карманных фонарей, но вместо этого Бакуго с силой раздавил их, уничтожая свет, скрывая свои отвратительные поврежденные и грязные конечности от самого себя.       Едва уловимое брюзжание лампочки растворилось в воздухе, тишина тяжелой вуалью упала на плечи. Когда спустя время какая-нибудь женщина, выходя на работу, вскрикнет и вызовет скорую, заметив беспорядочно разбросанные тела, либо же когда самый удачливый из отряда очнется и позовет на помощь — это место больше не будет прежним. В следующий раз в этом районе будут в разы более сильные и многочисленные отряды, если не герои. Все еще сложно ориентироваться, но хотелось бы выяснить, что Эйджиро завел друзей достаточно далеко от дома Кацуки, чтобы не захватить его в подозрение, и выдохнуть.       Казалось бы, куда уж хуже, но ситуация все больше походила на сюр. Студент геройской академии ночью стоит над пятью (считать не было сил и желание, но примерно) тренированными полицейскими без сознания. Какой-то нереальный триллер продолжается, только вот это все происходит на самом деле, а потому еще сложнее принять такую действительность.       Никогда бы он не поверил, что способен на такое. Эйджиро дает сил побольше любого наркотика.       Теперь можно бежать. Вдруг у кого-то из полицейских была тревожная кнопка и подкрепление уже в пути.       Адреналин покидал тело вместе со способностью стоять ровно. Нужно найти Эйджиро, но как это сделать? Он убежал, не дав никаких подсказок. Искренними были лишь эти слова — «спаси меня», они были произнесены из последних сил, на последнем издыхании, не имея ничего между строк, ни идеи, ни призыва, ни смысла — просто «спаси меня», скорее, крик с извинениями, ибо тело же уже вновь было не во власти Киришимы, и он успел только бездумно произнести это.       Тело предательски не воспротивилось дрожи, которая не пробежалась, а ударила, отняв равновесие.       Из кружащейся перед глазами темноты раздалось тихое «Каччан».       — Я сойду с ума, я точно сойду с ума, — Кацуки бился головой о подушку, заботливо подставленную Деку, дабы оградить от стены. Иногда вместо головы прилетали удары кулаками, из-за чего приходилось следить, чтобы подушка держалась достаточно крепко, и ни руки, ни стена, ни Изуку не пострадали.       Они вновь находились в доме Кацуки уже порядком десяти минут, но все еще тяжело дышали и не могли унять дрожь, то ли от страха, то ли от холода и усталости.       — Мы все, — простонал Денки. — Удивительно, почему мы еще держимся. Я думал, я там подохну.       — Поскорее бы уже сбрендить, чтобы не воспринимать все, что происходит, здравым умом, это невыносимо, — мощный удар кулаком выбил подушку, Мидория едва успел отшатнуться, чтобы не получить урон, который звучно пришелся на многострадальную стену. — Я же был так близок, так почему не дожал, почему я все еще способен все понимать и злиться?!       — Лучше злись, — сказал Изуку, поднимая подушку с пола и взбивая ее. — Нам всем так легче, и уж тем более Киришиме. Он бы не обрадовался, если бы увидел, что ты сам не свой настолько, что не можешь злиться.       Снова эти аргументы с упоминанием Эйджиро. И, черт, работают. Вот же въелся в мозг, кусок неприятностей.       — Откуда такая уверенность? Он будто именно и стремится свести меня с ума, — понимая, что врет вслух и сам себе, сказал Кацуки. Он лучше всех знает, что на душе у Эйджиро и какие чувства он испытывает, но желудок словно грызла необходимость услышать его же мысли со стороны.       — Киришима с тобой сблизился, видя твой нрав, вы подружились и он зацепился за тебя, невзирая на твой характер, ты нравишься ему собой, так что лучше злись, правда, — сказал Денки, поерзав на полу. Его гипс в отвратительном состоянии: грязный, потрескавшийся, скорее всего, уже совершенно бесполезный. Каминари поддерживал его второй рукой, ибо тот выглядел так, будто вот-вот развалится, да только разницы не будет никакой.       Как же, должно быть, Денки ненавидел Эйджиро этой ночью. Но все равно не сказал ни одного плохого слова в адрес лучшего друга. Усталость и отчаяние или же действительно Киришима настолько хороший друг, что даже ночное кромсающее нервы опасностью приключение не сподвигнет на гадкие высказывания? Каминари его в каком-то смысле сейчас даже защищает, ведь говорит от его имени, произнес столько слов о нем — и все приличные.       — Тодороки хорошо знает город, он ведь сможет найти дорогу? — спросил Денки, ни к кому конкретно не обращаясь, даже не вложив достаточно вопросительности в интонацию.       — Он точно справится, уж он-то не пропадет, — борясь с явным намерением голоса дрогнуть, ответил Мидория. По его словам, они с Каминари пытались найти Шото, но пришли к выводу, что проще вернуться в место по умолчанию, чем надеяться, что получится состыковаться, блуждая случайными маршрутами, на которых то и дело может встретиться шанс на разрушение жизни и репутации в виде патрульных. А Бакуго они нашли благодаря щедрой удаче в выборе одинакового направления к дому, и уж после этого, когда нужно было помочь другу на трясущихся ногах дойти до спокойного (насколько это пропитавшееся тревогой укрытие можно было назвать таковым) места, оставалось лишь надеяться, что Тодороки действительно так хорош, как всегда показывал себя, и справится в одиночку. Но никто не смел даже спорить с собой о том, насколько страшно им было. Шото вступил позже всех — и это будет непростительно, если он мало того, что попадет под удар, так еще и сделает это первее всех.       — Эйджиро… — шумно и прерывисто выдохнул Кацуки, упав на пол, направив взгляд в пустой потолок. Вероятно, на случай, если вдруг эти отвратительные слезы решат вернуться — чтобы не дать им вновь выкатиться из глаз. Нужно злиться, продолжать злиться без слез, которые слишком легко задают динамику эмоциям.       Киришима совершенно один. Наедине со своим внутренним монстром. У него нет с собой вещей, нет денег. Что, если в эту ночь у него и произошел финальный взрыв адреналина, и уже скоро он будет валяться где-то в закоулке каменных джунглей в своей рвоте и слезах, ожидая либо своего обнаружения, либо смерти. И непонятно, что из этих двух вариантов хуже.       — Неизвестно, что с ним станет без присмотра. Он ведь не сможет купить себе новую дозу, — слова выходили из горла со скрипом.       — Да, но он сможет ее выиграть, — сухо произнес Денки.       — Что? Он не в том состоянии, чтобы драться, даже с учетом веществ — он еще не восстановился.       — Ты веришь, что его это остановит? — Каминари сверкнул молнией из глаз, и это была не причуда. Он устал и он напряжен. Его жизненные силы на исходе, вместе с терпением, но самое отвратительное, что терпение не может иссякнуть — срываться некуда, эта кошмарная бездна не имеет дна, и ситуация будет мучить их вне зависимости от их состояния и изношенности. Порой ужасно быть человеком, ведь по факту человек может вынести практически все.       — Нет, не остановит, — прорычал Кацуки, вгрызаясь ногтями в корни волос. — Но каким образом он попадет на бои? Сегодня у него не было возможности просмотреть приглашение — я бы увидел, да и он спал, когда оно пришло. И он… он ведь не брал с собой телефон. Или же?       Обыски комнаты не дали ничего, звонок тоже выдал издевательское «абонент недоступен». Черт дери тебя и твою недоступность, Киришима. Черт тебя дери. Это все-таки был план, он наверняка боролся с собой, но все же поддался и сбежал не потому что нашел возможность, а целенаправленно, просчитав свои действия. Таблетка дает не только силы и жажду адреналина, она еще и вбивает в мозг мысли о боях как о лучшем средстве раскрытия полноты всей гаммы ощущений при взрыве адреналина. Эйджиро не смог откинуть эти мысли, он все еще желал вернуться туда, хотя меньше всего на свете хотел этого. «Спаси меня» было не постфактум, это крик о помощи в разгаре катастрофы.       — Завтра он пойдет на бои, — заключил Каминари. — Если не помрет раньше где-нибудь в подворотне, но наверняка его жажда управляет мозгом, и поэтому он понимает, что надо свой азарт экономить. Я думаю, он продержится.       — Черт, мы на исходной, только теперь все в разы хуже, — Кацуки таки вырвал клок волос, но лицо его исказилось не от боли. — Я иду на бои завтра, Каминари, отдай телефон.       — Зачем? — прекрасно понимая зачем, но вынуждая объясниться в слух, дабы хотя бы попытаться усомниться в своей идее, спросил Денки.       — Деку не подписан на рассылку приглашений, если мне не изменяет память. А ты у нас завсегдатай. Хочу держать телефон у себя, чтобы точно ничего не пропустить.       — Нет, — отрезал Каминари.       — В смысле «нет»? — Кацуки поднялся на локтях. — Опций не предусмотрено.       — Ты не пойдешь на бои. Я выслежу его сам.       — И как ты планируешь справиться с ним и дотащить до безопасного места? Ты из нас сейчас самый недееспособный.       — Я разберусь, Бакуго, тебе нельзя на бои.       — Ты запрещаешь мне?!       — Да, запрещаю. Это ради вас, дураки.       Накалившуюся атмосферу то ли разбавил, то ли разбил на пронзающие насквозь осколки стук во входную дверь. Сначала повисла гробовая удушающая тишина, даже сердце не смело биться, но потом, когда получилось выдохнуть, к одному из ребят все же пришла облегчающая мысль.       — Ждет, — прошептал Изуку. — Это Тодороки.       Если бы пришли по их души, не стучались бы так деликатно и не ждали бы ответа так долго, не стуча снова, дабы не действовать на нервы. Это предположение даже в головах звучало натянутым, но как же хотелось верить, что оно логично. И все же боязно, борясь с неминуемо возникшим тремором, Мидория аккуратно открыл замок и слегка распахнул дверь.       Его дрожащий выдох облегчения было слышно из другой комнаты.       — Ты в порядке? — спросил Изуку, закрывая дверь за спиной Шото.       — Наверное, — голос Тодороки наконец вернул дыхание Каминари и Бакуго, наконец предоставив доказательство, что к ним постучался действительно их друг. — Как хорошо, что ты уже в безопасности. Ребята тут?       Вместо ответа Изуку провел Шото в комнату, и все наблюдали в его глазах печальное разочарование:       — Все же самое главное потеряли.       — Да, потеряли, — Кацуки закрыл лицо ладонями, ибо тяжеловато было чувствовать на себе еще один расстроенный взгляд. В этой комнате так много людей, и кроме него самого изначально вообще никого здесь не должно было находиться, но теперь их аж четверо, и все разбиты и напуганы после пережитого потрясения в виде триллерной игры в прятки и догонялки, в которых они дотянули до финиша лишь чудом, а Бакуго жестокостью. И в итоге он даже ничего не выиграл, а лишь проиграл самое ценное и самое основное. Снова.       Но Кацуки обязан найти Эйджиро. Киришима попросил, он хочет жить, он в кои-то веки, невзирая на состояние и свое положение, говорил это так искренне, никто и никогда не ощущал желание жить так сильно, как он в тот момент. Пусть он сам же себя и убивает — это делает его жажду жизни еще красноречивее.       — Я ходил… интересными маршрутами в надежде встретить кого-нибудь, но если кого и видел, то только патрульных. Поиски сообщников в таких условиях почти невозможны, страшно было даже достать телефон, чтобы светом или радиоволнами случайно не выдать себя. Поэтому пришлось сдаться и выбираться одному. Но и шумихи вблизи не было, то есть, я не слышал, чтобы кого-то задерживали, это наверняка было бы не в тишине.       — Значит, можно себе позволить надеяться, что Киришима сбежал, — протянул Мидория.       Это лучший из вариантов, но он все равно звучит отвратительно.       — А теперь поясни при всех, Каминари Денки, какое гребаное право ты имеешь запрещать мне идти на бои?       Денки настолько напряженно вздохнул, что даже в полумраке движение его кадыка было заметно.       — Нельзя. Этого допустить, — тяжело произнес он с паузами.       Он нервничал. Это можно было легко оправдать, но в один момент — после фразы Кацуки — аура Каминари стала излучаться более тяжело и мрачно, буквально врезаясь и скребясь о свинцовый воздух.       — Чего нельзя допустить? — Бакуго кулаком стискивал улетучивающееся терпение, что его нутро подсказывало, что в упрямстве Каминари есть потайное дно.       Денки задрожал так сильно, что дрожь вот-вот начала бы выглядеть конвульсиями. Мидория рванул к нему, но тот лишь отмахнулся и отшатнулся, простонав от боли после движения раненной рукой.       — Что с тобой? — прошептал Кацуки.       — Не нужно меня жалеть, пожалуйста, — сказал Каминари неожиданно сухо, но предельно печально. — Я последний человек, который заслуживает жалости.       — Объяснись наконец! — Бакуго повысил голос и сам вздрогнул от своей резкости, мгновенно пожалев о теряющемся самообладании в момент, когда его надо соблюдать, чтобы проследить за тем, чтобы рассудок Денки (и его собственный) не покинул их.       — Пообещайте ударить меня, когда объяснюсь.       — Что? — даже Шото не мог сохранять спокойное выражение лица. То, во что превращалась гримаса Каминари, какими рваными были повороты его головы, не могло не настораживать до тянущей боли в животе. — Никто не будет тебя бить, успокойся, пожалуйста.       Денки уселся на колени и с глухим, но неприлично громким для такой обстановки звуком упал лбом на пол, приняв позу молящегося человека. Или же… извиняющегося?       — Нельзя допустить Бакуго на боях, — его голос звучал приглушенно, так как губы почти соприкасались с полом. — Нельзя допустить двух студентов Юэй на боях, помимо меня, одновременно. Это закончится ужасно. Все и так трещит по швам, пожалуйста, не суйся.       Кацуки, не выдержав, подошел к Каминари и поднял его за шкирку, заставив посмотреть в глаза, а не в пол:       — Хватит морочить голову и говорить загадками, у меня нет сил их разгадывать.       — Не загадками? — Денки очень странно и смертельно болезненно улыбнулся. — Хорошо. Я знаю кое-что. Потому что я работаю на бои.       Пальцы Бакуго невольно разжались. Каминари даже не попытался удержать себя и просто обмякшим мешком с костями упал обратно на пол, встретившись виском с деревянной доской.       — Ты… что?       — Тодороки, ты точно уверен, что никто не будет меня бить? — и Денки рассмеялся. Этот смех не был похож ни на смех, ни на какой либо другой знакомый звук. Чистая уродливая мелодия отчаяния, скорби и разочарования, со всхлипами, давящими на горло. Он положил свою ладонь на шею, то ли чтобы накрыть больное место, то ли самостоятельно помочь этому приступу все закончить.       В звенящей тишине этот смех когтями царапал уши до крови и вгрызался в перепонки. Он не был громким, но был невыносимым. Однако никто не мог отважиться остановить его. Ведь после него придется слушать продолжение объяснений и тогда в череп врежутся осколки глупой надежды, что им всем просто показалось.       Но рано или поздно это бы все равно случилось.       Денки сел обратно на колени, сложив на них руки, больше не пытаясь удержать разваливающийся гипс.       Никто не подталкивал его на речь — было и так очевидно, что сейчас его очередь говорить. Он перестал смеяться, даже улыбаться, его глаза обрели травмированный прищур, а нижняя губа то и дело вздрагивала.       — Я не падал, Бакуго, — Денки поднял вверх руку со сломанными пальцами и прикусил губу, чтобы не всхлипнуть. — Кое-кто сделал это со мной.       — Кое-кто?       — Мой… коллега. Только слегка выше по званию. Я не знаю о нем ничего, он был в маске, которая каким-то образом искажала даже голос. Я не врал вам — иерархия в боях существует, и самые нижние ступени не знают ничего о тех, кто повыше.       — Ты… — беззвучно, но красноречиво начал одними губами Бакуго.       — Я нижняя ступень, — продолжил Денки, криво улыбнувшись, видимо, только для того, чтобы не заплакать.       — Я… я не могу поверить, — Деку смотрел вниз.       — Но смог поверить, что столько информации, столько знаний и добычи я достал для вас только потому, что был каким-то там завсегдатаем? — усмешка, похожая на скрип. — Вы и правда думаете, что информация о боях настолько не защищена, что слухи настолько часто оправдывались и могли быть использованы простыми посетителями? Я, конечно, хорош, но даже я не имея связей не смог бы зарыться так глубоко.       Доходчиво, но все еще невозможно поверить.       — Все это время ты… — кажется, глаза Кацуки никогда не были раскрыты так широко. — Ты обманывал нас? Ты на их стороне.       — Бакуго, прошу, не путай понятия. Как я и говорил, ты можешь меня ударить, вы все можете, но не смейте думать, что я не на вашей стороне, — он вновь поднял покалеченную руку, в этот раз повыше. — Это доказательство. Меня пытали, но я все еще жив и я сейчас с вами, тоже живыми и… почти невредимыми. Ни за мной, ни за вами никто не пришел. Потому что я умею врать.       — А не врешь ли ты нам сейчас? — Бакуго стиснул зубы. — Если тебя пытали, им от тебя было что-то нужно, и если ты, как говоришь, живой и с нами, возможно, ты просто выполняешь чьи-то требования.       — Стойте, о боже мой! — Мидория схватился за голову. — Вы петляете по одной теме, но я не могу собрать картину. Пытали? За что? Да к черту, с начала: как ты можешь работать на бои? Какого черта? Как это случилось?       Тодороки положил руку на плечо Изуку, пытаясь каким-то образом ладонью подавить его дрожь. Деку вспомнил, что иногда нужно дышать, и вдохнул, казалось, половину кислорода в комнате.       — Пожалуйста. Объясни. Как и тогда, когда ты впервые решил нам открыться и помочь. Только теперь, прошу, правду, — и Изуку сделал еще один глубокий вдох, положив ладонь на грудь, будто бы пытаясь убедиться, что она вздымается, что он и правда дышит. Ибо в таком потрясении легко забыться и запутаться даже в своих механических действиях.       Завязка была намного проще, чем можно было подумать. Не было никакой вербовки, никакого принуждения. Было просто желание подзаработать и азарт. Просто этот противный интерес попробовать что-то новое и необычное. Тут он тоже не соврал — на бои его привел именно интерес. Денки добровольно согласился «сотрудничать». Сначала ведь это было просто каким-то острым развлечением с денежными призами, сначала ведь это не было чем-то нелегальным и преследуемым законом. А потом уже пути назад отрезаны, когда с бешеной скоростью начали пополняться списки жертв. Сбегать стало поздно. И никто бы его уже не отпустил, зато при условии, что он останется — ему гарантировали деньги и безопасность. Безопасность, конечно, смешно звучит, но в случае катастрофы в виде обнаружения места проведения боев героями или полицией или же просто новости о пойманном следе — как сообщника Каминари бы нашли способ защитить и спрятать, потому что если хоть одно звено, владеющее хоть какой-то информацией, попадет в руки полицейских — может рухнуть вся система. Простых участников и зрителей защищать не будут, но при его попытке побега — ему бы помогли. Это был и шантаж, и защита. Кнут и пряник. Своеобразный сухой пряник, конечно, но и его было достаточно. Не нужно было контролировать работников — в них был вселен страх, который прекрасно справлялся с этой работой и не давал бедолагам шагнуть за пределы размытого, но пугающего договора.       — Моей задачей было привлекать народ.       — Как Риккиба? Ты с самого начала знал, что он замешан? — встрял Изуку.       — Нет, я же говорил. Он шишка покруче, я понятия не имею, кто еще замешан, нам не говорят. Скорее всего, тоже из соображений безопасности, чем меньше знаний — тем лучше в случае, если меня все-таки поймают и меня не успеют спасти. Он тоже, как мы выяснили, отвечает за привлечение людей к боям, но его цели — более важные и интересные личности, как студенты Юэй, — он печально ухмыльнулся половиной рта. — И он толкает прямиком на участие. Моя же задача приводить хотя бы зрителей.       — И многих ты привел? — спросил Шото.       — Достаточно, чтобы не считать, — выдержав стыдливую паузу, ответил Денки.       — Господи… — шумно выдохнул Кацуки.       — Не то слово, — кивнул Каминари.       Адекватные, свойственные молодому юноше эмоции вернулись в мимику и голос. Денки будто бы исповедовался, хотя чем дальше шел рассказ, тем больше было понятно, что он вовсе не сообщник преступников, не злодей, а точно такая же жертва обстоятельств, как и Бакуго. Вляпался в трясину по наивности и глупости. Не имея изначально никаких злых намерений, всего лишь боясь за свою репутацию и жизнь, Каминари продолжал тонуть и тянуть в это болото людей, просто потому что, как и любой другой напуганный студент, решил, что в такой опасной и неправильной ситуации нужно выжимать немногочисленные и сомнительные, но преимущества, потому что решение проблемы не то что казалось недостижимым — его просто не было даже в мыслях.       — Вы не представляете, как я себя чувствовал, когда я увидел Бакуго на арене. Я не помню, но, кажется, я упал, потому что от одних воспоминаний у меня начинают трястись и ныть колени. Я не мог поверить. До того самого момента мне казалось, что это стихийная и просто лично моя беда, которая не затронет ничего и никого больше, ведь все, кого я видел на боях — просто безликие, я их не знаю и знать не хочу. Это был отдельный темный мир, в который я уходил по секрету и у которого не было ничего общего с тем нормальным миром, в котором я учусь в Юэй, общаюсь с друзьями и ною из-за того, что у меня плохие оценки перед экзаменами. С появлением Бакуго я четко ощутил, как эти миры начали смешиваться, и меня до сих пор от этого тошнит. Они смешались, слишком хорошо смешались. А потом еще и Киришима на ринге, под наркотиками и явно кайфующий. Он бы не ушел сам, как Бакуго. И никто не мог ему помочь, кроме меня, больше было некому. Вы были единственными, на кого мне там было не плевать, и если Бакуго справился сам, то стоять и смотреть, как Киришима убивает себя и других я мог бы до потери сознания, потому что он бы не остановился. И теперь мы тут, снова потеряли друга, который с какой-то стати приперся в мой грязный мир и запачкался куда сильнее меня. Хотя как сказать… причастность к организаторам это смертный грех. Я одно, пусть и мелкое, но звено системы, которая установилась и затянула Киришиму. Так что и на мне лежит ответственность, мой друг умирает из-за меня.       Кацуки до крови расцарапал колени, слушая Денки. Вот к чему были его слова, свидетельствующие о чувстве вины. Вот почему он не хотел, чтобы его жалели. Он себе отвратителен. Но он все еще не виноват. Он тоже преступник, он поступал ужасно, привлекая людей в нелегальщину, но уж перед Киришимой с Бакуго ему точно не нужно было извиняться. Единственный, кто виноват — Кацуки. Он протянул руку к Эйджиро, чтобы тот вытащил его, но ком скопившейся грязи оказался слишком тяжелым — Киришима не выдержал его веса и сорвался вниз.       — Но знаете, что? — Каминари вдруг резко поднял голову. — С вашим появлением пусть я разбился, но это и дало мне надежду. Я теперь не совсем один в чужом мире. Вместе сбежать проще. Думал я, — медленный вдох и такой же медленный выдох. — Я не сдержался и начал помогать Киришиме. И из чувства долга — он ведь мой лучший друг — и из-за желания наконец избавиться от этого опасного одиночества.       — Стой, ты говорил, что Шинсо в курсе, что ты ходишь на бои, — сказал Изуку. — Получается, он все равно не знал, что ты на них работаешь?       — Ненавижу твою память, Мидория, — усмехнулся Каминари. — Нам предложили работать одновременно, но он отказался, как чувствовал. Он не знает деталей, потому что меньше всего, после осознания, насколько эта пропасть темная и бездонная, я хотел втягивать кого-то еще, тем более Хитоши. Но он однажды спас меня, когда я по глупости выбрал не самое лучшее место и начал распрягать о боях в баре, в котором проводил свой выходной какой-то полицейский. Меня почти задержали, но Хитоши отвлек этого мужчину гипнозом и заставил заказать столько выпивки, что продрав глаза он бы уже ничего не вспомнил. Хитоши, конечно, это не понравилось, и он зарекся еще хоть раз мне помогать или даже находиться рядом вне академии, но таким образом он просто высказал мне свое глубочайшее пожелание быть осторожным. Уверен, он бы не отказался, если бы мы попросили его о помощи.       — Вместо Тодороки? — тихо спросил Мидория. — Поэтому ты его предлагал, потому что, пусть и совсем косвенно и чуть-чуть, но Шинсо уже был немножко втянут и осведомлен.       — Да. Но аргументы про ценность вербуемого меня убедили. Хитоши действительно мог не сработать как приманка. Прости, Тодороки, сам виноват, что ты так крут, — вновь попытался по-привычному улыбнуться Денки. Почти получилось. — А ты, Бакуго, не смеешь злиться на себя за то, что кто-то еще из знакомых шарит в теме, Хитоши был в курсе боев еще до того, как ты пришел.       Отвратительно. Бои вгрызлись и распространились куда шире, чем могло казаться, хотя масштабы беды неоспоримы и без того. Кацуки прекрасно понимал, о каких чувствах толкует Каминари — это сравнение с обычным миром и грязным, ох черт, как же он это понимал. Теперь не получалось злиться на стечение обстоятельств, в котором Денки теперь участвует в катастрофе Эйджиро — они просто встретились на темной стороне. Каминари, пусть, возможно, сам не подозревая, все больше сходил с ума, помогая организовывать и создавать массовость преступных мероприятий.       — Что ж… — Кацуки прочистил пересохшее до трещин горло. — Что с рукой в итоге.       — Два пальца сломали, как сучок и как еще один сучок. И вырвали ноготь пинцетом.       — О боже, — выдохнул Тодороки. — Это сделали твои… начальники? За что?       — Я слишком старался помогать вам. Вероятно, моя помощь Киришиме на боях не прошла совсем бесследно, а потом Киришима вдруг пропал с боев, а я начал выуживать информацию о противоядии от веществ, которые он принимал. И вообще я начал слишком активничать. Конечно, на той ступени иерархии, на которой нахожусь я, мы все в одной лодке, вряд ли на меня донесли специально, но никто не застрахован от слухов и случайных высказываний. И со мной… так скажем, провели воспитательную беседу. Я пытался соврать, что был таким старательным в добыче информации, чтобы попытаться повысить свой статус, и эта отговорка сработала… — он посмотрел на свою руку, — примерно на три пальца. Дальше ломать не стали и выдвинули условие.       — Условие? — спросил Кацуки, уже, кажется, догадываясь, о чем речь.       — Я должен привести одновременно двух студентов геройской академии на бои. Я должен вернуть либо тебя, либо Киришиму, а также вовлечь Тодороки, на которого в момент моей пытки уже велась охота, он был под прицелом. Но возвращение Киришимы вместе с твоим — думаю, их такой поворот устроит более чем. Им нужны два студента Юэй одновременно, хотя бы один из них должен быть популярен и подавать надежды, они имеют какую-то цель, о которой я не в курсе, но им чертовски это нужно. Иначе зачем им оставлять меня в живых — только я из всех работающих на них могу близко подобраться к вам, — было сказано слишком много слов без передышки на дыхание, поэтому Каминари пришлось взять паузу, чтобы вспомнить вкус кислорода. — Вот такое условие. За него я получил две таблетки, два сломанных пальца и вырванный ноготь как бонусы.       Тошнота подступала к горлу. Каминари, будь он не двойным агентом, а просто приспешником боев, сработал бы просто идеально. Кацуки все еще не видел иного сценария, кроме как выловить Эйджиро на боях, но теперь уговоры Денки имели смысл. Он не хотел, чтобы у него получилось выполнить приказ начальства.       — Что будет, если я приду?       — Я же сказал — не знаю. Но у них есть план. Я не хочу проверять, какой.       — Одна таблетка была принята Эйджиро, а вторая?.. — спросил Деку.       — Она у меня. Ее я должен дать Тодороки. По срокам как раз самое время, его ведь только недавно поймали в ловушку.       В ушах звенело, голова кружилась и ощущение своего присутствия в реальности вновь куда-то ускользало. Самое уродливое, что Бакуго постепенно начинал верить во всё сказанное, потому что это походило на жизнь, которой он теперь живет.       — Они хотят столкнуть двух студентов? — задумался Шото.       — Возможно. Но я не позволю им столкнуть моих друзей, — Каминари глубоко втянул воздух носом. — Я сыт по горло, я больше не хочу жить под их крылом с пониманием, что им ничего не стоит убить меня в любой удобный им момент, когда я больше не понадоблюсь, и чтобы избежать своей смерти я должен затаскивать в пропасть своих друзей? — голос задрожал, передавая вибрацию в воздух. — Мне было просто страшно, но по большей части все равно, когда на боях было простое месиво из незнакомцев, но когда там появились вы — я будто пришел в себя и понял, в какой беспросветной жести я нахожусь и какую аморальщину поддерживаю своим участием, я начал по-настоящему грустить и злиться. Мне очень жаль, что вы все замешаны, но в то же время я рад, вы помогли мне очнуться и наконец увидеть надежду на выход. Мы спасем не только Кацуки от долга. Мы не будем шантажировать Риккибу — мы его уничтожим. Найдем компромат и отошлем полиции, дав им следы и разрушив систему, потому что Риккиба более важное звено.       Откуда такая уверенность? Если Денки не знает практически ничего о своих коллегах, о верхушке и о системе боев, то слишком смело полагать, что компромат на того мудака даст полиции больше информации. Каминари, будто прочитав сомнение в глазах Кацуки, завершил мысль:       — Надежда это все еще единственное, что у нас есть. Учитывая его статус и состояние, а также методы завлечения участников, у него может оказаться куда больше интересностей, чем кажется. К тому же, — Денки пошарил в карманах в поисках смартфона, — пока я ныкался в городе, в ожидании, что меня кто-нибудь подберет (спасибо, Мидория), я наивно пытался связаться с кем-то в чате, будто бы мне кто-нибудь из вас ответил, ха, смешно, правда? Мое слабоумие вскружило мне голову и я решил по-быстрому проверить карту. Еще не все загрузилось, но уже видно, — он зажег экран и ткнул его в уже привыкшие к темноте глаза Кацуки, отчего тот раздраженно зажмурился, но после молча заставил себя продрать глаза и взглянуть на какой-то непонятный неоново-голубой объемный план-схему, — что у него есть подвал с очень странной планировкой и какой-то техникой. Секреты у него точно есть. Наш офисный планктон хранит свои скелеты в подвале.       Удивительно, неужели эта штука и правда сработала?       — Значит, можно идти? — твердо сказал Кацуки почти без вопросительности в интонации.       — Что, куда? — удивился Каминари.       — Ну, прихлопывать мудака.       — Нет, конечно! Мы только-только из приключений вылезли. Да и карта еще не готова, мы не можем идти только с ее наброском.       — А Эйджиро можем оставить? Просто ждать, пока прогрузится карта, сидя здесь, в то время как он шляется непонятно где и непонятно в каком состоянии? У него больше нет подстраховки в виде денег и наркотика, что, если прямо сейчас он в отключке, вдруг его организм не выдержал?       Мидория выставил руки, будто готовясь разнимать друзей, хотя никто драться не собирался. Хотя, зная Бакуго, всегда нужно быть готовым, но на него все еще каким-то парализующим транквилизатором действовали новости от Каминари.       — Спокойно, Каччан. Как ты и сказал, мы понятия не имеем, где он. И единственное место, где его найти шанс велик — бои. Давай еще немного поверим в чудовищность Киришимы и будем ждать его на боях. Каминари, ты ведь отследишь приглашение?       — Буду молиться, что место сменится и оно действительно придет, чтобы Киришима узнал, куда ему идти. Если нет, будет грустно, придется и ему, и нам еще немного потерпеть, но в последнее время место проведение меняется ежедневно, уже как система. Но в целом Мидория прав: бои — место для охоты на Киришиму с повышенным шансом на успех. Если там его не будет, то, обещаю, я громче всех буду требовать обыска каждого уголка города и проверю все базы данных по раненым и задержанным.       — Подождите, все ли я правильно улавливаю? — Кацуки почти перешел на хриплый крик. — Мы планируем собрать компромат и отослать полиции, дав следы. Следы для расследования и поиска организаторов и участников.       Денки сглотнул запредельно нарастающее напряжение:       — Я не совсем понимаю, к чему ты ведешь и что тебя так злит, но базы данных участников и зрителей вести невозможно, ибо никто не называет имен, да и лиц слишком много. Так что не думаю, что с компроматом будут сведения о Киришиме. Если будут — их мы уничтожим.       — Я не об этом, — Бакуго прикрыл рот рукой, чтобы не рявкнуть, сам не одобряя своей кипящей злости. Вероятно, ему просто страшно, страшно за Эйджиро, оттого он и готов выплескивать гнев, потому что Киришима эту его эмоцию принимал спокойно и мог с ней совладать. А вот со страхом Кацуки неизвестно, как бы он справился, да и ему бы просто это не понравилось. — Что, если они обнаружат бои до того, как мы найдем Эйджиро? Нагрянут прям на них и увидят его, или же успеют разобраться с тем, чтобы раунд не состоялся? Как мы тогда найдем Эйджиро? Он же не узнает о наших планах и успехах, если мы каким-то чудом их достигнем, он не получит приглашение и будет шляться в неизвестности, пока не сорвется и не утолит свою жажду жестокости на случайных людях! И потом его задержать не составит никакого труда, он поможет полицейским просто тем, что отключится, а после такого истощения еще непонятно, выдержит ли он еще одно испытание адреналиновой вспышкой, вдруг это будет фатально, — Бакуго резко замолчал. Нельзя говорить слишком длинными предложениями без пауз — голос начинает дрожать.       — Это имеет смысл, — кивнул Тодороки. — Нам нужно либо придумать способ найти его как можно скорее, пока расследование не приведет к боям, либо же выловить его до того, как отошлем компромат.       — Мое терпение на исходе, — прорычал Бакуго.       Хрусталь моральной устойчивости было слишком просто разбить всего лишь слабым дуновением, у каждого из них. Никто не смел осуждать Кацуки, никто не хотел его останавливать, потому что нельзя было не понимать его, и любое возражение ранило не только Бакуго, но и произносящего контраргумент. И все же нужно было продолжать спорить, в таком помятом, уничтоженном состоянии и страхе, но продолжать что-то решать, продолжать думать, как бы сложно это ни было, продолжать соображать и прокладывать самый разумный маршрут для их действий.       Кацуки четко дал понять, что никто и ни за что не остановит его от посещения боев следующей ночью. Плевать на план организаторов, плевать на все, больше ни одной ночи он не собирается проводить без Эйджиро. Он взорвет арену, если потребуется, и сбежит с помощью взрывной волны с Киришимой на руках.       Слишком хорошо было видно, насколько Бакуго сходит с ума и насколько он не хочет возвращаться в состояние мешка с мясом. Ведь если он снова потеряет себя, но в поле зрения не будет Эйджиро — это конец. Для них обоих. А потому Кацуки не врал — его действительно ничто не удержит, даже страх смерти, потому что у него есть страхи похуже. Из шкафа были вывернуты все вещи, чтобы подобрать максимально невзрачные и бесформенные. Черная футболка была разорвана, и пока Тодороки придумывал, как из кусков ткани можно сложить маску или хотя бы сделать крепкую повязку на лицо, Деку искал способ намертво закрепить капюшон на голове. Кацуки предложил срезать волосы под корень и даже уже почти принялся искать ножницы, но Каминари остановил его, полагая, что капюшон стоит цеплять именно за копну. Даже сумел найти силы пошутить, что раз Бакуго еще не поймали, то незачем забегать вперед и делать себе стрижку заключенного.       — Я куплю тебе краску, как только откроются магазины, — сказал Мидория. — Повезло, что у тебя светлые волосы.       Ну хоть в чем-то повезло.       Бакуго пообещали, что в каком бы ни была состоянии карта — если она не прогрузится полностью до следующей ночи, они все равно пойдут пробираться в дом Риккибы. От замыкания нужно отказаться, потому что без присмотра на бои пускать Кацуки — самое глупое, что только можно допустить, а потому на бои он пойдет вместе с Каминари. Ни Мидории, ни Тодороки, нельзя рисковать появляться там, ведь тогда замысел будет перевыполнен — самые желанные кадры, да еще и вместе с Кацуки. Вряд ли им удастся сдержанно и спокойно ориентироваться в таком кишащем гнилыми людьми, смрадом и жестокостью месте, в отличие от Каминари, который давно привыкший.       — А еще я не смогу быть полезен в задержании Риккибы и моему напарнику придется делать все самому в неизвестности, а на боях во мне взыграет чувство превосходства и я смогу действовать правильно. Я, честно говоря, от боли сдохнуть хочу, и если у тебя в аптечке не осталось обезболивающих, Бакуго, то я, пожалуй, так и сделаю.       Было проглочено две таблетки, потому что укол, даже если бы он был, никто не осмелился бы поставить настолько трясущимися руками, вызвав к переломам еще и кровоточащие царапины и слушая крики, которые бы Денки точно не смог бы сдержать.       Да и Бакуго бы прокричаться, если честно. Обязательно наорет на Эйджиро, когда все закончится.       Вторая команда — Мидория и Тодороки, следующей ночью пробираются в дом Риккибы. Систему безопасности придется просто обойти, используя карту. Если же некоторые звенья обойти не получится, придется обезвредить, охладив до непригодного состояния каждый элемент, таким образом прокладывая себе путь, или же в самом прямом смысле сжечь проводку.       Никто не отбрасывал вариант, что придется контактировать с Риккибой, потому что нет никаких гарантий, что система безопасности будет успешно пройдена, возможно, опираясь на предположения, что причуда Риккибы могла быть связана с техникой и иллюзиями, все окажется куда сложнее, чем могут зафиксировать сканеры. А потому идти нужно тоже минимум вдвоем, чтобы один наседал над врагом, может быть, выпытывая словесный компромат, пока второй ищет вещественный.       Пожалуй, так даже лучше. Пусть этот мудак видит, как приближается конец, а не просто будет прихлопнут мгновенно, не успев помучиться.       После добычи нужных улик — они будут отосланы полиции. Прямо из дома Риккибы, с его собственного устройства связи, ибо заморачиваться над шифрованием не было уже ни сил, ни времени, ни средств. А вместе с этим — сообщены координаты проведения боев. И второй команде будет дан сигнал бежать прочь с места преступления, любой ценой, сквозь толпу, по головам, схватив Эйджиро за шкирку, если до сигнала вытащить его еще не удастся. Сбежать как можно быстрее и дальше, чтобы не стать одними из тех, кого массово задержат герои и полиция. Это не уничтожит бои полностью, но точно пошатнет их строй, ведь в ловушке будут сотни или даже тысячи людей, которые из мест заключения не смогут явиться на следующий раунд. Очень жаль, но все люди эгоисты. Плевать Кацуки хотел на то, что будет со всеми этими людьми, даже если среди них есть не плохие, с семьями и друзьями, такие же несчастные жертвы обстоятельств или просто невинные, но любопытные. Это не имеет никакого чертового значения. Если ими нужно пожертвовать, но спасти Эйджиро — он сломает их жизни без раздумий (звучит не по-геройски, но чтобы снова суметь себя таковым называть придется пройти огромнейший путь работы над собой и курс сеансов психотерапевта). Если это хотя бы немного испортит организаторам настроение — он вцепится в эту наивную возможность даже столь маленькой «мести».       План действий настолько туманный, но стремление ворваться в этот туман лилось через края, перетекая во внутренности и обжигая, сжигая каждый орган в теле.       Но сейчас нужно было сделать перерыв на сон, чтобы не свалиться в ответственный момент. Это сложно, практически невыполнимо, но нужно. Непрестанная борьба с собой, во всех аспектах, физических и моральных. Постоянные мысли об Эйджиро и вынуждение верить в него. Заключение себя в мыслях, что пусть он и сбежал, снова сделал этот кромсающий выбор в сторону боев, он догадывался, что его поступок также станет звеном в плане, пусть усложнив его, но он все же попытается подыграть, продержавшись и действительно явившись на место встречи. В конце концов, такой безумный шаг ускорил процесс, никто теперь не может тянуть, никто теперь не смеет поддаваться страху, отнимающему силы и столь бесценное время.       Надежды нет, ее нужно откинуть, чтобы не отвлекала.       Исчезли мысли о чем-либо вообще, исчезли мысли о будущем. Его не существовало за пределами завтрашней ночи, никто не видел ее исхода, никто не планировал ничего после нее. Как будто жизнь закончится завтра.