Агрессивно зависимый

      Шум, который негромко раздавался где-то далеко на фоне, был столь суетливым и беспокойным, что раздражал Кацуки несмотря на то, что он едва ли уже был в сознании. Оно лишь жалко пробиралось в тело сквозь кожу, натянутую на обессиленное тело, которое еще даже не чувствовало боли, которым наполнено с ног до головы. Хотелось вновь провалиться куда-то, откуда он медленно всплывал. Бакуго еще не мог объяснить себе ничего, он не мог сформулировать в своей звенящей голове ни слова, но он понимал, что не хочет ничего, что пожалеет о том, что очнулся.       Очень плохо. Тошнота сжала горло раньше, чем пришло воспоминание о собственном имени. Глаза продрались с адским трудом, и будто бы даже веками шевелить не стоило, ведь даже их движение запустило механизм, распространяющий ощущения по внутренним и внешним органам. С каждой секундой новый нахлест болезненной волны, которая словно била током при едином вздымании груди, вобравшей воздух.       Больничный воздух.       Голоса на фоне все еще не читались, не складывались в речь, но интуитивно стало понятно и по их приближению, и по размытым пятнам в заплывшем взгляде, что Кацуки привлек к себе внимание. Сердце заколотилось так бешено, что удары о ребра походили на внутреннее избиение. По ощущениям — до крови. Опять же, еще ничего невозможно было себе объяснить и вспомнить, абсолютная пустота, но ощущение опасности и трагедии, которое впиталось в волосы и кожу, действовало само, управляя реакциями уже почти невыносимо ноющего тела. Стоило дернуться от боли — вспышка тока ударила еще больнее, от чего снова естественное вздрагивание. Хотелось уже взреветь, но наконец разум начинал просыпаться, и он подсказывал, что лучше сдержаться, иначе станет еще невыносимее. Дышать больно. Эти врачи, вьющиеся вокруг койки, делают больно, держа за руки и плечи, пытаясь угомонить содрогания. Эта боль и отрезвляла, и мешала протрезветь одновременно.       Ничего не понятно. Какая больница? Почему врачи ему пытаются помочь? Или же у них другая цель? А может, Кацуки в бреду, и он не в больнице вовсе.       Кое-как получилось привести дыхание в относительную норму. Обнаружилось, что щеки обожжены слезами, которые полились невольно. Какого-то черта нашлось место стыду за это. Хотя, наверное, не в слезах дело. Вообще не в Кацуки дело. Если так происходит процесс смерти, он готов сквозь адскую боль отпихнуть ногами всех вокруг, чтобы остаться в одиночестве и умереть. Как же он не хотел полностью возвращаться, как же он не хотел вспоминать и понимать происходящее.       Ему что-то вкололи в вену. Захотелось одернуть руку, но ее крепко держали, отчего стало еще больнее. Бакуго простонал и вжал голову в подушку. Но спустя какое-то время вдруг ощутил, что становится немного легче. Боль не уходит, она по-прежнему грызет его гнилыми зубами, но уже словно сквозь какую-то пленку. Видимо, это было обезболивающее или какой-то транквилизатор, притупляющий ощущения.       Бакуго не был в восторге от того, что замечает за собой способность анализировать.       Вот так чувствовал себя Эйджиро? Вот настолько ему было плохо? Насколько же теперь было понятно его стремление прекратить это. Такие мучения не могут быть выдержаны человеком, это сводит с ума.       Черт, он вспомнил Эйджиро. В самую первую очередь из всего, что так терзало его, будучи мутным видением, первыми явились Эйджиро и беспокойство за него. Сонный мозг еще даже не мог сказать, почему и как Эйджиро было плохо и как Кацуки связал это сейчас с собой, но волнение и сочувствие, гадкая горечь уже наполняли легкие. И прежде чем Кацуки успел чертыхнуться про себя, как лавиной его накрыло мешаниной из воспоминаний и осознания. Вся боль минувших дней собралась в животе и взорвалась, слезы по-новому хлынули, стекая ручьем на подушку, о которую Бакуго предпочел бы сейчас удариться головой и вновь отключиться, да она слишком мягкая, к сожалению. Один за одним образы Эйджиро. Сначала он грязный, с сальными спутанными волосами и жалостливым взглядом, абсолютно несчастный смотрит из темноты, затем скручивается от боли, склоняется над унитазом, в который его рвет, лежит под одеялом, панически боясь пошевелиться, затем не остается сил на панику и он просто мертвыми глазами смотрит сквозь лица, а затем лежит на арене, отвратительно кровавый, отвратительно потерянный, отвратительно неподвижный.       Кацуки застонал уже вслух. Теперь он проклинал врачей, что вкололи ему какое-то средство, облегчающее страдание, которое он жаждал сейчас лишь сильнее разжечь, сильнее до смерти. Почему у него не получилось? Последнее, что он помнит — свою попытку уничтожить мир вместе с собой. Но если у него не получилось, если его схватили во время апокалипсиса, то что с Эйджиро. Где Эйджиро? Эйджиро жив?       Тяжело, невыносимо тяжело собраться. Все мысли перебивало бесконечное «Эйджиро, Эйджиро, Эйджиро».       Пожалуйста, пусть судьба перестанет издеваться и избивать ногами в тяжелых ботинках и позволит Кацуки отправиться уже на тот свет, если кромсающая его тревога не лжет и Эйджиро ожидает извинений там.       Сам того не осознавая, Кацуки, захлебнувшись в напавших на него волнениях, вновь провалился в темноту.       — Пожалуйста, выслушайте, — буквально с порога крикнул дрожащим, но неожиданно даже для себя громким голосом Каминари, оказавшись перед полицейским в отделении. — Я понимаю, что сейчас очень много дел, поэтому я позже расскажу, кто я и что я, а сейчас просто выслушайте, не перебивая.       Дежурный в участке полицейский (который был там совершенно один, очевидно, потому что все остальные наверняка были заняты разбирательством с ночным инцидентом, который явно требовал очень много рук и голов) недоумевая смотрел на борющегося со слезами мальчика, который всеми силами пытался собраться и не позволить ногам подкоситься. Сердце Денки взрывалось и это было прекрасно заметно со стороны, потому мужчина усадил его на стул рядом со своим рабочим местом. Взгляд упал на посиневшие и неестественно изогнутые пальцы, которые Каминари, заметив взгляд, стыдливо прикрыл другой рукой. Лишь бы это не дало настолько сильных подозрений и недоверия, что его не стали бы слушать. Быстрее, быстрее говорить.       — Попавшимся участникам боев нужна помощь, очень срочно. Они умрут, если не помочь.       Возможно, формулировка выбрана максимально неудачная, провальная. Но Денки не был уверен, что даже если бы он был безмятежно спокоен, как море в штиль, он смог бы правильно подобрать слова и не закопать себя ими. Мгновенно помрачневший взгляд полицейского больно ударил под дых, но Денки заставил себя выдавливать слова дальше. — Не перебивайте! Я объясню, но сейчас, пожалуйста, умоляю, передайте в больницу сведения или позвольте мне позвонить и рассказать.       Денки одним потоком на одном дыхании, игнорируя лезущие в горло слезы от волнения, выдал все, что он знает о наркотиках, о способе их действия, внешнем виде, побочных эффектах. Постарался так подробно и красноречиво, как мог, но вообще без пауз, кажется, даже между словами, чтобы — ни дай бог — не дать возможности полицейскому перебить его. По окончанию лекции страшно было поднять взгляд на полицейского, а потому глаза загуляли по столу, на котором был замечен диктофон. Очевидно, включенный.       — Остановите запись и прямо сейчас отправьте ее в больницы! Врачам, кому-нибудь, кто сможет понять, что делать с лекарствами. Я буду молчать, я дождусь, пока вы передадите запись, и потом продолжу, обещаю.       — Успокойся, юноша, — мужчина звучал грозно, но отчего-то Денки расслышал какие-то нотки сочувствия? — Откуда ты это знаешь?       — Я…       — Ты же понимаешь, что я не могу передать такие сведения, не имея твердой уверенности, что они достоверные?       — Просто передайте, врачи на месте разберутся и увидят, что это чистая правда. Найдите среди задержанных дилеров, людей же наверняка обыскивали, так вот у кого-то будут найдены конфеты, как я и описывал, это они, пусть возьмут на экспертизу. Я позже все объясню.       Видя, как полицейский недоверчиво сверлит дыру между глаз Денки, мальчик вобрал воздуха в легкие и выпалил:       — Я работал на бои. Не добровольно, меня вынудили, угрожали, вот — он поднял изувеченную руку, — доказательство моего сопротивления в этой работе, это сделали со мной в качестве угрозы, наказания за плохую работу. Я работал на бои и поэтому много знаю, но я не с ними, я против них, именно поэтому я здесь, и я очень хочу помочь, — в голове возник образ Шинсо и прозвучал его голос. Будто бы он как-то понял, что Денки необходимо напомнить, что он не один, что он исполняет роль, которую ему доверили, которую придумал сам Шинсо, который верит в него. Это взволновало, но также и парадоксально немного успокоило.       — У тебя огромные проблемы, парень.       — Мне есть, что сказать в свое оправдание. Но сейчас важнее антидот. Прошу. Я пришел с признанием, я буквально сдал свою свободу, оцените это и ответьте доверием.       Это прозвучало крайне убедительно, полицейский заметно напрягся, но молча кивнул, благо, не отвергнул сочащуюся из Денки красноречивую искренность. Было время отдышаться, пока полицейский набирал номер, предупреждал о будущей информации человека на том конце провода (который, кстати, далеко не сразу поднял трубку, от чего с каждым гудком сердцебиение Каминари учащалось и достигло бешеной болезненной скорости), добавив, что это недостоверно и требует проверки, за что его можно понять, ведь это все еще слова случайного и весьма растерянного студента, а затем производил какие-то действия в компьютере.       Наверное, все-таки сделал, как Денки просил. Волнение, конечно же, никуда не ушло, ведь не было никаких гарантий, что эти знания помогут своевременно или вообще помогут, но как минимум — он выполнил один из важнейших пунктов в списке целей визита полицейского участка.       — Спасибо, что передали, — неловко и тихо сказал Денки, сминая здоровыми пальцами штанину и вдруг понимая, что все перед глазами плывет. И даже сидя на стуле он начал пошатываться.       — Я отвезу тебя в ближайший травмпункт, — вдруг услышал Каминари. — Скорую вызывать бессмысленно, сейчас никто не оторвется, ждать будем дольше, чем добираться. А ты выглядишь отвратно и твоим пальцам срочно нужна помощь, если не ампутация.       — Ампутация? — испуганно спросил Каминари, еще больше теряя четкость взгляда.       — Пока рано делать выводы, спокойно, я не врач. Просто выглядит слишком плохо. Вставай.       Денки, едва хватаясь за трезвость рассудка, медленно встал и хвостиком поплелся за полицейским.       — Но ты ведь понимаешь, что после этого тебе придется посидеть за решеткой и очень подробно побеседовать со мной или другим следователем? — сказал полицейский, заводя машину.       — Конечно, — Каминари едва не лег на заднем сидении, — я расскажу все, я для этого и пришел.       Только сейчас он осознал, насколько истерзан и измучен. Насколько устал. До этого момента, пока его лицом не тыкнули в его состояние, у него не было даже проблеска мысли о том, что его повреждения — не только сломанные пальцы и вырванный ноготь. Он не помнил, когда спал больше пары часов, когда сердце билось спокойно, не замечал ноющей боли в ногах, гудения в голове и слипающихся глаз. Игнорировал свою моральную изношенность, которая была настолько сильной, что стала оболочкой физического тела. Он не думал о себе, как о значимом и живом персонаже, о чувствах и болях которого стоит говорить. Он забыл о себе, боль в руке была лишь зудящей раздражающей деталью, а не чем-то, имеющим большое значение в масштабах ситуации. Удивительно, насколько возможно себя игнорировать. Это его поразило бы, если бы усталость позволила испытать эмоцию. Все вдруг отключилось. Взгляд окончательно утратил четкость. Каминари упал щекой на сидение и уснул.

***

      — Очнулся?       Да, к сожалению. Кацуки медленно открыл глаза, веки дрожали, прикрывая радужку от белого больничного света. Все еще плохо, все еще тошнит и ломит тело, но в сравнении с тем, что было с прошлым прибытием сознания — можно сказать, он себя нормально чувствовал.       Ему дали какое-то время для того, чтобы прийти в себя. Сон не хотел отступать, впиваясь ногтями в тело, но все же делал это постепенно и заметно. Все лучше ощущалось присутствие себя в реальности. Воспоминания все еще отрывочны, но уже менее быстрые и более ровные, дыхание правильное и сердце бьется спокойным ритмом, не причиняя боли. Интересно, в каких пропорциях смешана кровь и транквилизаторы в его венах.       — Проглоти это, пожалуйста, — медсестра поднесла к лицу какую-то таблетку, которую не получилось рассмотреть из-за все еще расфокусированного взгляда.       — Нет, — сквозь зубы, чтобы ему не втолкнули таблетку насильно, произнес Кацуки, — что это?       Медсестра глубоко вздохнула.       — Лекарство от твоей безответственности за свою жизнь.       — Тогда точно не надо, — Кацуки вжался в подушку и крепко сожмурил глаза. Такое забытое ощущение. Как же давно он так не просыпался после долгого сна. Он вообще не помнил, когда нормально спал в последний раз.       — Надо. Тебе вводили прошлую дозу в жидком виде через капельницу, так что ты свое все равно примешь, но таблетки эффективнее. Потому что попадают тем же путем и работают по тому же принципу.       Кацуки перевел взгляд на лицо медсестры. Она была спокойна, будто бы не говорила ничего нового и необычного для нее. Откуда такие знания о наркотиках.       Стоп. Откуда вообще знания о наркотиках? Какое лекарство?       — Сколько я спал?       — Около трех суток.       — Вы обнаружили необнаруживаемое вещество и придумали от него лекарство за трое суток? — удивительно для себя и ненавистно Кацуки вновь себя поймал за вполне логичной и здравой способностью искать причинно-следственные связи из своих воспоминаний. В живот кольнула тревога от предположения, что информацией могли поделиться, но выгода в этом была только у «своих» людей. А на арене с огромной вероятностью все были друг другу чужими, и только лишь трое, что там находились в день инцидента, могли назвать друг друга «своими».       — Парень, я просто пытаюсь делать свою работу, — вновь вздохнула медсестра. — Я не знаю, я не ученый, мне как инструкцию продиктовали, так я и действую. Могу только сказать, что это не антидот еще вовсе, пробный образец, полной эффективности пока не жди, просто побочные эффекты той гадости, что ты проглотил, снимет. Но, судя по всему, ученые врачи в правильном направлении, потому что тебя буквально с того света вытащили и твое тело хоть вновь функционирует по-человечески.       Какая жалость.       — Наши ученые гении и люди с потрясающими причудами. И все равно они работали без сна все это время и работают до сих пор, чтобы спасать жизни. Нужно принимать лекарство, пока не установят, что нужной длины курс пройден и поразившее тебя вещество тебе больше не угрожает.       В голове затрещали шестеренки. Стало больно от безнадежной надежды, возникшей в этот момент.       — Как часто нужно пить таблетку?       — Не волнуйся об этом, я буду следить. Пока что раз в шесть часов, но дозу могут либо увеличить, либо уменьшить, в зависимости от состояния. Но не исключено, что выработается зависимость от этих лекарств, все-таки, это еще экспериментальный образец, так что, возможно, еще сам просить будешь.       — Хорошо, но я сам выпью, не трогай меня.       — Господи, — медсестра закатила глаза и протянула таблетку в слабую от продолжительного бездействия руку Кацуки, которая едва не выронила лекарство, не сумев сжать пальцы с нужной силой. Кацуки, с трудом управляя ватным телом, со второй попытки приподнялся на локтях, вложил таблетку в рот и потянулся за стаканом.       — Перед тем, как глотнешь воды, раскуси таблетку. И только потом глотай. В общем, прекрасно знаешь сам, — с насмешкой, но печально, произнесла она. — Вообще, лучше без воды, но тебе сейчас будет тяжело так.       Кацуки щелкнул зубами, в этот же момент пытаясь создать дополнительный шум, кашлянув и сморщившись будто от уже непривычной нагрузки, даже такой. Глоток. Открытый на пару секунд рот, чтобы с пассивной агрессией продемонстрировать успешно выполненную совершенно нежеланную миссию по спасению преступника и теперь уже, как известно, наркомана. Взгляд с непонятной, но очевидно враждебной эмоцией.       — Поняла, ухожу, спи дальше, горе.       И медсестра покинула палату, закрыв дверь за собой, пока Кацуки, делая вид, что зевает, переместил таблетку из-под языка в кулак.       Как же больно было это делать. Не физически. Душа кричала и ныла, предупреждая о том, насколько будет становиться больнее с каждой секундой. С каждой секундой неизвестности, каждой секундой невозможности оправдать или опровергнуть надежду, которая так предательски возникла. Как ему узнать, что эти таблетки пригодятся Эйджиро (ведь вылечить можно только живых). Как ему это узнать, как, черт возьми, если нельзя упоминать его имя, чтобы оно не всплыло лишний раз и не привлекло внимание, если вдруг еще осталось, что терять. Как ему выдерживать это незнание. Может быть, Кацуки сошел с ума и хватается за безнадежное, ведет себя как конченный фанатик, не способный смотреть на истину, придумывающий себе какие-то идеи и надежды. В голове только Эйджиро, он снова занял все место, каждый уголок. Хорошо, что Бакуго еще не до конца пришел в себя, он бы точно свихнулся, если бы мысли были кристально четкими.       Чертовски больно и наивно. Но чувства к Эйджиро продолжают захватывать и побеждать все, вплоть до здравого смысла. Какое же он проклятие. Как же Кацуки его любит.       Кацуки показушно сжимал губы и смотрел исподлобья. Уже хватало сил держать твердость воли и даже какой-то контроль над выражениями лица. Он всячески демонстрировал, что в курсе о своем праве хранить молчание, и он будет его придерживаться до последнего.       Хотя на самом деле это было не из обоснованных побуждений и тем более не из вредности. От беспомощности. Ее, благо, получалось прикрывать, но она сгрызала внутренности. Находясь несколько дней в вакууме у избитого сознания было полно времени сгенерировать тысячи разных вариантов развития событий за пределами больницы, но ни у одного не было никакого подтверждения. Никто не посещал палату, кроме медсестер и врачей, белый цвет стал ненавистным, потому что ассоциировался с пустотой, которая конфликтовала с тревогами.       Пожилой следователь тяжело вздохнул, сидя у койки:       — Почему ты не хочешь сотрудничать? Ты ведь понимаешь, где и на чем тебя поймали, понимаешь, что это катастрофа для тебя. Молчанием ты никак не изменишь свое положение, а если поговоришь со мной, то, возможно, сделаешь благое дело для общества.       Бакуго хотел откусить и проглотить свой язык, чтобы наверняка. Его не интересуют благие дела, если это благо не распространится на Эйджиро. Такое благо абсолютно бессмысленно.       Какими-то ошметками моральных сил он все еще продолжал думать об этом. Внутри все уже гнило от тревог и ужасных предположений, но что-то еще дышало и продолжало надеяться. Как же хотелось спросить у полицейского про Киришиму в обмен на все, что тот попросит, но вдруг потакание такому импульсу сделает хуже, разрушит все.       В такой вязкой тишине с периодическими попытками полицейского разговорить Кацуки, прошло достаточно много времени, чтобы утомиться.       — Ладно, я понял, — мужчина удалился, но буквально через минуту вернулся в сопровождении еще одного человека, еще очень молодого человека, который был заметно взволнован, хоть и держался ровно и профессионально. — Это мой младший коллега, который очень настойчиво просил провести допрос с тобой. Он сможет тебя разговорить?       — Добрый день, Бакуго, — кивнул полицейский, выуживая из кармана удостоверение, которое было Кацуки совершенно ни к чему, плевать он хотел на имя и звание следующего человека, с которым он будет молчать, даже взгляд на нем фокусировать не станет. — Возможно, ты меня не помнишь, ты через многое прошел и все еще не оправился, — парень выдавливал из себя уверенность, однако волнение все еще было заметно слишком хорошо. С чего бы полицейскому так волноваться? Он же в доминирующей позиции, да и сама работа в полиции ассоциируется с твердостью. — Но мы знакомы, можно так сказать. Однажды ты мне доверился и очень сильно этим помог, я тоже тебя не подвел, пожалуйста, давай посотрудничаем снова.       Что?       Кацуки хотел произнести это вслух, но что-то подсказало ему этого не делать. Будто его вовлекли в какой-то план, который не нужно пока рушить. Молодой полицейский прямо сверлил взглядом, полным какой-то непонятной надежды и даже… страха? Будто он тоже в ловушке, в сложном положении, как и Бакуго. И такая аура как-то неожиданно расположила к нему, что ли.       — Поговоришь со мной?       Бакуго едва заметно и скорее даже неосознанно кивнул, но этого было достаточно. Пожилой полицейский выдохнул:       — Так не принято, сотрудники твоего уровня не могут проводить допрос. Так что учти, Бакуго, что я еще вернусь и проведу с тобой беседу по всем правилам, но раз уж так сложились обстоятельства, я позволю сначала вам побеседовать, — он повернулся к коллеге. — Надеюсь, ты и правда сумеешь его разговорить.       — Сделаю.       Они остались вдвоем. Полицейский еще с полминуты постоял у двери, чтобы убедиться, что никто прицельно не остался их подслушивать, а затем подошел к койке и даже не сев на стул рядом заговорил почти прыгающим от волнения голосом:       — Ты бы знал, скольких уговоров мне стоило выбить эту беседу для нас. И для этого мне пришлось кое-что рассказать, так что послушай меня внимательно и запоминай. У нас теперь есть только одна единственная версия событий, которой нужно придерживаться и с которой для тебя возможны более мягкие последствия.       Почему-то хотелось верить. Почему-то хотелось довериться. Бакуго хотел ударить себя по лицу и отругать за такое внезапное и еще даже не оправданное доверие, но ничего не мог поделать. Непонятно почему, но в этом полицейском читалось какое-то неподдельное стремление продемонстрировать Кацуки, что он на его стороне, и словно в этом для него самого есть какая-то очень весомая выгода, а это куда убедительнее. Намного проще верить в мотивы человека, если он старается для себя. Но все-таки с уст сорвалось:       — Ты хочешь выгородить меня?       — Да. Насколько это возможно.       — Ты из полиции. И я тебя впервые вижу.       — Да, верно, но… Слушай, это трудно объяснить, но я должен помочь тебе. Меня об этом… попросили. Очень настоятельно.       Попросили?       — Кто мог попросить о таком у сотрудника, мать его, полиции?       — Я не знаю, этот человек не раскрыл себя. Честно говоря, у меня были подозрения, что это был ты сам, но вижу, что нет. Так что не знаю, честно.       Сюр. Голова идет кругом.       — У нас наверняка не очень много времени, так что послушай. Я придумал, как выставить тебя в максимально возможном белом свете. Я не могу обещать, что с тебя снимут все обвинения, этого, скорее всего, не сделают, но на смягчение и милосердие суда можно будет надеяться. Я уже дал кое-какие показания, так что твои должны совпадать. Мы с тобой в этом деле связаны.       — Я не понимаю совершенно ничего, но я послушаю тебя просто потому, что мне нужна хоть какая-то информация.       — Спасибо, — полицейский облегченно выдохнул и наконец сел на стул. — На мне нет прослушки, обещаю, я совру, что забыл ее настроить, это между нами.       Версия была такова, что в день инцидента за несколько часов до боев, Кацуки встретил патрульного. В целях своей собственной безопасности Бакуго обезвредил рацию и обезоружил полицейского. Все увечья — только самозащита. Целью этой встречи был разговор, точнее, передача информации. Студент выглядел очень подавлено и раздраженно, всем видом показывая ненависть к своему положению, называл бои грязью, от которой надо избавиться. Отчаянным шагом стало решение сообщить кому-то из сотрудников правоохранительных органов о том, что сегодня ночью полиции будет отправлена информация о боях, позволяющая настигнуть их в самом разгаре, что необходимо подготовить все возможные силы для этой операции. Но идти в отделение было слишком рискованно лично для Кацуки, поэтому пришлось выцепить одинокого патрульного в тихом месте, который в момент не смог бы позвать на помощь и ему ничего не оставалось, кроме того, чтобы выслушать незнакомца. Незнакомец — Кацуки — был в маске, а потому его личность не удалось опознать сразу, еще некоторое время он был анонимом. Патрульный передал эту информацию, подвергая сомнению, но все же очень настоятельно рекомендуя прислушаться под свою ответственность, и благодаря этой возможной провокации к ночи инцидента все же действительно были подготовлены многочисленные отряды полиции и профессиональных героев. Координаты действительно пришли глубокой ночью с анонимного зашифрованного адреса. Отряды выдвинулись сразу же и очень быстро обнаружили место проведения боев, оградив территорию, задерживая людей, загружая машину за машиной, забивая отделения и тюрьмы. Незнакомец при встрече с патрульным не дал себя опознать, но как только стало известно, что студент Юэй Кацуки Бакуго задержан — патрульный смог его вспомнить, его глаза и голос, у него не было сомнений, что именно по наводке Бакуго свершилась эта операция и что с парнем нужно хотя бы побеседовать. Полицейский настоял на том, чтобы факт задержания Бакуго пока остался скрыт — и его убрали из списков. Кацуки слушал, стараясь не давать удивлению и замешательству мешать ему запоминать эту чертовски важную информацию.       — Я не объяснял никому твои мотивы, потому что я не мог их знать, придумай сам. Но лучше при любом удобном случае говорить о ненависти к боям. И что ты хотел бы их разрушить.       — Мне даже врать не придется, — Кацуки опустил взгляд.       — И это будет убедительно. Ты уже разрушил часть арены взрывами, благодаря поднятому тобой шуму место нашли еще быстрее.       — Кто-то пострадал?       — Нет, от тебя нет. Образовались некоторые завалы, которые, кстати, задержали людей, этим ты тоже помог, как бы это ни звучало. Кто-то незначительно поранился, но нашли лишь несколько человек в тяжелом состоянии, чьи повреждения были явно не от взрывов или столкновения с окружением. Они были избиты или истерзаны паникующей толпой.       — Мертвых не было? — Кацуки вдохнул и сглотнул одновременно, от чего чуть не подавился.       — Нет, в этот раз все живы. Кто-то загремел в реанимацию, но мертвых нет.       Слава небесам. Слава небесам, господи, как же хотелось заорать. Никого не обнаружили мертвым. Значит, Эйджиро не обнаружили мертвым. Он либо смог скрыться, либо его тоже задержали, но в таком случае ему оказывают помощь, как и Кацуки сейчас.       Волнение после столь короткого облегчения вновь сперло горло. Если Эйджиро в таком же положении, то он тоже пойман на месте преступления, избитым, значит, в качестве участника, к нему тоже придут с допросом. Но его кормят лекарствами и не дают умереть. Если он тут, он в ужасном положении, в отвратительном, но он хотя бы жив. Если же он скрылся, он никак не мог сделать это в одиночку. Ему помогли. Помочь ему могли только друзья, кажется, в голове даже сохранен отрывок воспоминаний, как Каминари сквозь месиво толпы пробирается к арене и хватается мертвой хваткой своих покалеченных рук за Эйджиро.       А что, если Каминари тоже задержан? Это объяснит знание врачей о наркотиках и их действии. Но тогда в полнейшей заднице все трое, а это очень плохо. Проклятие, как же невыносимо находиться в вакууме и не потреблять информацию о событиях извне.       Черт, на самом деле, все же ни капли легче не стало. Но теперь мысли о том, что Эйджиро жив, стали громче, чем те, что орали о том, что Кацуки совершил непоправимое. Но нет, нельзя спрашивать, нельзя называть имен.       Имя Эйджиро не фигурировало в рассказе полицейского. Значит, эту версию нужно принять, придерживаться ее, потому что для Эйджиро она выглядит безопасной, он не вовлечен. Но неизвестность все равно душила.       — И все же, почему ты мне помогаешь? Неужели безопаснее наврать своим коллегам и суду, чем не выполнить просьбу того незнакомца?       — Честно говоря, — мужчина замялся, — сначала было действительно страшно. Мне угрожали. Но когда я успокоился и когда все, что сказал тот человек, сбылось, я уже сам для себя решил выполнить его просьбу. Вся эта история с боями выглядит слишком неоднозначной и сложной, так что подобное поведение можно оправдать, парень был под огромным давлением, он боялся. Благодаря ему наконец удалось найти место проведения боев прямо в процессе, такое масштабное задержание точно даст сбой в этой системе, на время бои точно перестанут существовать, пока огромное количество непосредственно относящихся находятся под наблюдением, а остальная часть общества либо порицает бои, либо боится их, видя, что все-таки не пойманным невозможно оставаться вечно. Если бы не тот парень, черт знает, когда бы получилось достигнуть такого успеха. Очевидно, он не на стороне боев, значит, на нашей стороне. И за такую услугу он заслуживает хотя бы попытку выполнить его просьбу. И эта просьба всего лишь защитить Кацуки Бакуго от обвинений, если потребуется.       Только один человек мог быть таким. Таким отчаянным, безрассудным и зацикленным на Кацуки. У Бакуго больше не осталось сомнений.       Голова кружилась все сильнее. Бакуго не принял последнюю таблетку, она была нечетной, так что он спрятал ее в глубинах наволочки вместе с остальными пропущенными, а потому слабость вновь овладевала телом, не имея химической поддержки.       — Могу я попросить тебя кое о чем?       — Если в моих силах, — кивнул полицейский.       Кацуки, понимая, что сил бодрствовать у него осталось немного, попросил перенести допрос на следующий день или хотя бы на несколько часов. Нужно было время на переваривание полученной информации, к тому же, состояние все еще неважное. Возникло четкое понимание: несмотря на то, что у полиции есть версия, выставляющая его частично в хорошем свете, его все равно будут давить, все равно очень много и нервно предстоит рассказывать. Нужно как-то оправдать наркотик в организме, свое присутствие непосредственно на арене. Пока что не было аргументов, кроме как «эмоции». Слишком много врать тоже не хотелось, чтобы не запутаться в собственных и так уже частично лживых показаниях. И все же внезапный союзник на самом деле здорово помог. Да, Кацуки поймали, но в этом, отталкиваясь от версии событий, его собственная заслуга, это похоже на серый поступок, о котором однозначно судить сразу не получится. Нужно сыграть на чувствах? В конце концов, говоря о ненависти и безысходности, действительно не придется врать. Как хорошо, что паршивое состояние дает ему оправданную возможность выиграть немного времени. Кацуки сказал, что он готов беседовать о чем угодно, больше не будет молчать, будет отвечать на вопросы, но попозже. Второй просьбой было описать только что рассказанную версию в записке, чтобы она была не только в головах их двоих. Соглашаясь с тем, что это может быть опасно, он все же настоял на этом и попросил спрятать эту записку в каком-нибудь непримечательном, но не слишком по доступности сложном месте. Полицейский неохотно согласился и даже предложил место на краю двора больницы, которое приметил, когда выходил покурить в ожидании пробуждения Бакуго. Оба в волнении расстались, проглатывая свой груз неоднозначной загадочно спровоцированной лжи.       Насколько же странно было понимать, что внезапно не весь мир против тебя, что даже закрывая глаза на просьбу «незнакомца в маске», сам сотрудник полиции, приверженец справедливости по законам, обронил мысль, что все не столь однозначно, что помочь Кацуки из страха перетекло в его собственное решение.       Каминари почти что обнимался с гипсом на своей руке. Наконец-таки правильно наложенным, аккуратным гипсом, который держал пальцы в безопасности от окружающего мира, в нужном положении. Паршиво, конечно, что жизнь довела до того, что так радостно становилось от гипса на поломанных костях. Но на фоне недавних слов врача о том, что еще бы чуть-чуть — гипс было бы накладывать не на что, даже боль под ним воспринималась как хорошая новость, ведь если болит, значит, не отмерло.       И понимание, способность радоваться, даже если по такой сомнительной причине, все еще не исчезла, странно щекотало. Очень странно, очень непривычно и непонятно. Как будто дали укусить какую-то сладость, которой тебя угощали в твоем раннем-раннем детстве, и рецепт был утерян очень-очень давно, и вкус был, кажется, забыт, но вспомнить его так приятно и тебе так этого хотелось, хотя ты даже не осознавал.       Так странно забывать эмоции и потом их вспоминать. Даже как-то не задумывался раньше, что такие вещи могут забыться.       Этот странный поток мыслей был прерван звуком открывающейся двери. В камеру вошел человек в гражданской одежде, но все же явно сотрудник полиции, уже не тот, что любезно отвез мальчика на перевязку. Похоже, следователь, причем опытный, судя по возрасту, а не какой-то рядовой блюститель порядка. Он представился — мистер Иошинори.       — Как себя чувствуешь? — спросил он.       — Нормально, наверное, — Денки не был уверен, что у обычных людей такое состояние называется нормальным, и что подросток, находящийся в тюремной камере (пусть и временного заключения) — это нормально, но на фоне всего, что он пережил, вероятно, можно назвать его самочувствие так. Места в камере было не очень много и футон жестковат, но прошлый сон он видел, лежа где-то в глуби леса в обнимку со своим почти что бездыханным другом. Как же теперь иначе все ощущается.       — Готов говорить?       — Да, пожалуй. Извините, что заставил ждать.       Очень глупо извиняться за такое, вообще непонятно, с чего Каминари взял, что его кто-то за это упрекает. Наоборот, пусть с ним и держали твердый тон голоса и давали понять, что он в слабом положении, обращались с ним все равно достаточно любезно, беря во внимания факторы физического и морального состояния, не задавая слишком много вопросов, прекрасно видя, что ответ будет дать просто физически тяжело. Все равно он ничего полезного не смог бы рассказать, буквально разваливаясь на части, да и человечность никто не отменял, даже самым жестоким преступникам оказывают жизненно важную помощь, если необходимо, даже если они этого совсем не заслуживают, а тут совсем молодой и беспомощный, самостоятельно явившийся мальчик.       Денки всю дорогу по коридорам глядел в пол, словно стены пялились на него и стыдили. Они прошли в пустую комнату, в которой в центре стоял лишь стол и три стула. На одном из них их уже ожидала женщина, по всей видимости, напарница Иошинори. Перед ней был ноутбук, а рядом какие-то бумаги. Похоже, на Каминари, пока тот приходил в себя и отсыпался, уже завели дело на основе его немногочисленных слов. Сомнения в реальности происходящего, которые всегда расплывались где-то на фоне, теперь усилилась, и Каминари почти осязаемо провалился в дереализацию. Кажется, даже картинка перед глазами стала какой-то нарисованной, ненастоящей. Никогда он не думал, что в своем возрасте окажется в настоящей комнате допросов не на экскурсии, а по прямому назначению. И сейчас все еще не верил, хотя пытался заставить себя поверить и собраться. Предстоит очень ответственный разговор. Мысленно Каминари начал взывать к Шинсо, будто тот как-то мог его услышать и телепатически подсказывать, что говорить. Магическим образом от этого действительно стало чуточку легче. Если тех, кто будет допрашивать, двое, то было бы справедливо и для Денки допустить какую-то поддержку. Но это невозможно, поэтому Денки убедил себя в том, что Хитоши думает о нем прямо сейчас и болеет за него. Ведь Хитоши всегда с полуслова понимал своего друга, мог даже предугадать поведение, подсказывал выход, и здесь Денки добровольно как раз по его указке и потому что полностью доверяет ему, можно ведь побаловать себя мыслью, что их связь настолько крепка, что в нужный момент Шинсо морально поприсутствует, даже не имея возможности хотя бы примерно узнать, что происходит в данный момент с его другом.       — Присаживайся, — Иошинори указал на стул напротив себя. Они сели лицом друг к другу, женщина молча кивнула, поприветствовав и дав понять, что готова фиксировать разговор.       Начал следователь:       — Мне уже передали твое признание. Можешь повторить его мне лично?       — Да. Я работал на бои.       Пальцы застучали по клавиатуре, Денки шумно сглотнул. Ответственность надавила на плечи и кровь медленно, но стремительно смешивалась со свинцом тревоги. Каждое слово, что вылетит из его рта, будет зафиксировано. Каждое его слово смогут использовать против него. Он слышал это выражение множество раз, но полностью понять и прочувствовать его совершенно устрашающий смысл он сумел лишь секунду назад.       — Как это случилось?       Сейчас нужно говорить правду. Нет смысла врать, еще не время. Больше правды, чтобы потом ложь смешалась и осталась незаметной.       — Это началось еще давно, когда бои только зарождались и на них ходило мало людей. Они еще не являлись чем-то нелегальным, просто незарегистрированные зрелищные тусовки. Жертв никаких не было и подавно, людей ходило не так много, даже денежный приз за победу не заставлял глаза округляться, так что я не видел никакой опасности и подвоха, просто начал ходить как зритель, потому что… я не знаю, это просто выглядело увлекательно, кто-то ведь смотрит бокс по телевизору, так вот интерес был точно такой же, только в реальности. И, видимо, кто-то из организаторов или связанных с ними заметил, что я периодически хожу. О том, чтобы прятаться, не было и мысли, никто даже не мог догадаться, что это перерастет во что-то запрещенное, так что я своего лица не скрывал.       — К чему ты это?       — К тому, что меня могли выделить именно потому, что я студент геройского класса Юэй. Да, не очень заметный, но факт остается фактом. Я был не единственным завсегдатаем, но стал одним из тех, кого выбрали и предложили подработку. Вероятно, потому что я выглядел порядочно, имел хорошую репутацию и харизму, а это все могло способствовать эффективным приглашением людей на бои.       — К тебе подошли и предложили лично?       — Да. На одном из боев. Мне так жаль, но я не смогу вспомнить лица этого человека, совершенно обычный. И это было давно, так что через меня прошло очень много лиц, все смешалось. Простите, пожалуйста.       — Успокойся, — вдруг строго произнесла женщина, от чего Денки вздрогнул от неожиданности. Действительно, его кровь вскипала, и он даже не заметил, как начал качаться из стороны в сторону.       — Воды? — чуть помягче предложил Иошинори.       — Нет, спасибо, не нужно, — ответил Денки, хотя на самом деле не хотел отказываться.       — Продолжим. В чем заключалась твоя работа?       — Сначала, когда все было еще не запущенно, просто приглашать людей. Заводить разговор о боях и заинтересовывать. Я не видел в этом ничего дурного, в конце концов, я ведь сам находил это интересным. Даже друзей водил, но честное слово, если кто из моих близких и соглашался, то только на пару раз и когда это все еще не считалось незаконным.       — Ты говорил друзьям, что это твоя работа?       — Нет. Меня попросили держать это в секрете, заманивать людей ведь эффективнее, когда они не видят в этом личной выгоды для тебя.       В какой-то момент Денки почувствовал, что говорить вдруг стало легче. Будто он снова исповедывается, как в тот раз перед друзьями, но тогда это было от полнейшего отчаяния, движущей ненависти к себе без какой-то надежды на понимание и прощение. Сейчас же он рассказывает то же самое, но осознанно и с целью улучшить если не свое положение, то положение друзей.       — Много тебе платили?       — Не то чтобы. Сначала совсем немного, но когда фонд начал увеличиваться, когда бои все больше начали врастать в землю, и оплата увеличивалась соответственно.       — Как ты узнал, что бои запрещены законом?       — Как и все, наверное — из новостей. Конечно же, я не хотел больше работать там, я прекратил водить людей еще задолго до того, как бои стали чем-то страшнее, чем развлечение. Когда начали появляться жертвы, когда в целом тон боев сменился с веселья на неподдельную жестокость, я искал способ разорвать связь с боями, потому что понимал, что это ничем хорошим не кончится. Я делился об этом с другими ребятами в таком же положении, с которыми доводилось перекидываться словами, но никто не знал, как можно «официально» отказаться от работы. Все общение с начальством происходило путем слухов, никто не знал их в лицо, возможно, среди зрителей были раскиданы организаторские уши, через которые они получали информацию и разведывали общую обстановку, и когда нужно — вышестоящие иногда сами тебя выхватывали, чтобы что-то объяснить. Ну вот и мне объяснили, в темной холодной комнате, что отказаться от работы нельзя, связь с боями заключена навсегда.       — То есть, тебе угрожали?       — Да. Сначала просто запугивали без какой-то конкретики, но после, когда бои официально стали табу, мне еще и дали понять, что теперь мне стоит бояться не просто чего-то настолько преземленного, как телесные увечия, но и раскрытия личности. Тогда я еще лучше понял, что мое обучение в Юэй использовали как слабость, на которую потом можно будет надавить. На меня повесили ответственность не только за себя, но и за репутацию академии.       — Зачем им порочить Юэй?       — Это уже глубоко, я не знаю, — вздохнул Денки. — Но как я понял, да как вообще все уже поняли, бои по итогу оказались злодейской организацией, они ведь пошли против закона и продолжили развиваться, причем все стремительнее. А опорочить геройскую академию… ну, это ведь звучит по-злодейски? Окончательного плана я не знаю, не могу знать, но крах геройской репутации ведь может прекрасно сыграть на руку злодеям.       — Хорошо, — Иошинори сделал паузу, чтобы его напарница успела записать показания. — Почему ты не сдался раньше? Почему не пришел в полицию и не сообщил обо всем?       — Я боялся… — Каминари сглотнул и чуть не подавился. — Я видел, что говорят о тех, кого поймали, как жестко людей предупреждали о том, насколько бои ужасны, насколько непростительно к ним относиться. Я не мог даже подумать о том, чтобы сдаться добровольно. Ведь если у меня была какая-то привилегия на боях, если я мог рассчитывать хоть на какой-то приоритет защиты, если будет выбор между простым зрителем и мной (ведь у меня есть какая-никакая информация, которую невыгодно допустить к распространению), то обратившись в полицию я утратил бы всякое покровительство и против меня были бы уже две стороны. А с мнением о боях, которое навязывалось и законами, и обществом, я не мог надеяться на понимание полиции. То есть, понимаете, продолжая оставаться на боях, у меня был шанс не потерять свою жизнь и репутацию, не подставить Юэй. Если бы я сдался, все бы закончилось сразу же, закончилось бы плохо.       — Но ты продолжал работать на преступников. Продолжал быть преступником.       — Нет, не делайте таких выводов, — Денки склонился над столом. — Когда начался хаос, я прекратил звать людей, полностью. Изредка делал вид, что будто бы под руку привожу человека, когда тот уже добровольно стоял в очереди на вход, просто чтобы сделать вид, что я не отлыниваю. Но я все равно попался на этом — вот, — он поднял загипсованную руку. — Я не остался безнаказанным. Мне сломали два пальца, один за одним, и вырвали ноготь. Это был первый раз, когда они выполнили угрозы и я понял, что они тоже не будут меня защищать, они меня уничтожат, если потребуется. Я ненавижу бои. Эта ненависть росла с каждым днем вместе со страхом, я боялся всего и всех и совершенно не знал, что мне делать, но клянусь, даже получив такую расправу, даже будучи запуганным, я не содействовал этому безобразию. Я пытался защитить себя, оказавшись в западне, и при этом не вредить никому.       Денки понял, что снова не заметил, как сильно разволновался и насколько у него скачет голос. Возникло мерзкое желание пожалеть себя, рассказывая о происходящем и заново переживая тот эмоциональный безысходный ад, в котором он повяз.       — Я клянусь, я больше всего на свете мечтал уничтожить бои как явление. Я просто не знал, что мне делать. Никто не пострадал от меня, клянусь.       Полицейские дали Каминари минуту, чтобы восстановить дыхание и справиться с дрожью. Душила эта неизвестность реакции, когда говоришь такие вещи, еще и столь эмоционально, незнакомым людям, которые по умолчанию не на твоей стороне по воле своей службы. Но взгляд мужчины напротив если не стал мягче, то не поменялся, он спокойно ждал, пока пульс Каминари уменьшится до двузначного числа ударов в минуту, женщина же и вовсе выглядела отстраненной, но также не враждебной, пусть ее внешняя строгость и несколько пугала.       — Но ты пришел сейчас, — наконец продолжил Иошинори, сплетя пальцы и положив свои шершавые руки на стол перед собой, слегка наклонившись к Денки. — Почему? Сейчас тебе уже не так страшно? Сейчас тебе нечего терять?       Каминари видел, что с ним пытаются разговаривать мягко, но каждое слово следователя все равно давило на плечи сверху дополнительным грузом.       — Тебя ведь не поймали, бои закрыты как минимум на время. Ты бы мог просто отмолчаться и отсидеться где-нибудь, воспользовавшись хаосом. Такое массовое задержание ведь не только фатально ударило по боям, но и дало идеальный шанс самым везучим скрыться, ведь при таком количестве работы очень маленький шанс, что у полиции будет возможность выйти на кого-то одного единственного незаметного.       — Мне есть что терять, — Денки опустил голову. — Я знаю, что моего друга — Кацуки Бакуго — поймали. Я успел заметить его в списках до того, как его оттуда убрали.       — Вот как.       — И я знаю, что он находился под веществами. Наркотики, которые можно купить у дилеров. Уверен, среди пойманных ночью они были обнаружены. Я знаю, как они работают и я знаю, что он может умереть, если не помочь ему. Если бы я не пришел и не рассказал об этом, я бы не смог иначе, кроме как считать, что его смерть на моей совести. Я был с ним, я не смог его уберечь от этой угрозы, я не смог его уберечь ни от наркотиков, ни от поимки. Так что я обязан ему помочь, и это единственный способ, до которого я додумался.       Повисла тишина, очень давящая и вязкая.       — Как с тобой в этой ситуации связан Кацуки Бакуго?       — Мы… — вот и началось. Теперь пришло время отходить от чистой правды и понемногу подмешивать выдумку. — Мы были в курсе о ситуациях друг друга. И поэтому объединились. Мы хотели отомстить боям за все, через что нам пришлось пройти.       Денки сосредоточился на своих словах, заставив себя стукнуться лбом с ответственностью. Он снова отвечает не только за себя, а потому нужно снова про себя забыть. И помнить про слова Шинсо, передать их в точности, даже попробовать повторить интонацию, потому что звучал Хитоши крайне убедительно.       Сперва Денки пересказал историю Бакуго: как конфликтовал с Риккибой, не осознавая, что его затягивают в ловушку, каким образом его подставили и что потребовали. Пояснил, почему Кацуки тоже столкнули в болото, из которого он не мог выбраться. Методика заманивая на бои стабильная — они давят на одно и то же. Бакуго тоже остался наедине со своим страхом потерять все, потерять себя в глазах окружающих. Рассказал, что и Кацуки начал свое участие в боях, когда они еще не были настолько порицаемы и незаконны. Он не желал в них участвовать — ему не оставили выбора. Он не мог знать, чем все обернется.       — Когда я увидел Бакуго на боях, — Денки перебирал и заламывал свои пальцы, — я был в ужасе. Меньше всего на свете я хотел увидеть там знакомое лицо, тем более лицо достаточно близкого друга. Я подошел к нему не сразу, я очень боялся, что он не поймет, что вдвоем у нас будет больше шансов оступиться. Я просто наблюдал за ним и следил, чтобы он не наделал глупостей. Я видел, как он мрачнеет с каждым днем, видел, как он будто бы умирает. Я точно знал, что он ненавидит свое положение, ненавидит бои. Так что в конце концов я не выдержал и вызвал его на разговор. Мы поведали друг другу наши истории, разделили ненависть и приняли решение придумать, как сломать эту систему, которая отравляла нас так стремительно, не давая глотнуть воздуха. Сразу говорю, что Бакуго участвовал совсем не много раз и никто не пострадал от его руки. Он тщательно изучал противников, чтобы закончить как можно скорее и безболезненно.       От Бакуго Каминари узнал про Риккибу и про методы его работы. Они наблюдали за ним некоторое время и также пришли к логичному, как им казалось, выводу, что он, вероятно, еще одна жертва. Каминари подобрал удобный момент и пригласил уже и Риккибу на разговор. Сказал, что следил за ним, и благодаря кое-кому, одного из пострадавших, узнал, что Риккиба тоже работает на бои, причем задачи у него более ответственные. Каминари, аргументируя тем, что нашел в Риккибе похожие тревоги и страхи, излил душу. На что Риккиба неожиданно ответил тем же. Такая находка, осознание, что ты не один испытываешь такие моральные терзания, расположили друг к другу. Быть частью этой системы, не имея никакой поддержки, кроме страха, слишком тяжело для одинокого человека. Так Каминари выяснил, что Риккиба тоже не в восторге от такой работы, тоже живет в напряжении и если бы была возможность — хотел бы все закончить. Денки убеждал Риккибу, что не винит его, ведь прекрасно понимает, что им движет, слишком хорошо понимал. Тогда Каминари рискует и признается, что он планируют нанести удар. Хочет отправить координаты боев, но не знает, как сделать это так, чтобы оставить себя в безопасности. Ведь даже если получится, самому Каминари настанет конец в этот же момент.       — То есть, отправить полиции координаты арены — ваша с Бакуго идея.       — Да.       Следователи переглянулись. Денки не смог расшифровать значение такого жеста, но сердце на всякий случай ушло в пятки и без объяснений. Но нужно было продолжать:       — И Риккиба он… — Каминари пытался выдавить из себя уверенность, хотя знал, что в эту часть, продиктованную Шинсо, верил меньше всего, но надо было произнести ее так же, как Хитоши, у него отлично получилось, нужно передать в точности, — из ненависти к боям согласился помочь. Он сказал, что мог бы отправить координаты со своего компьютера, с которого он отправляет отчеты начальству. Этот компьютер если и можно отследить, то на это уйдет очень много трудов и времени.       — Хочешь сказать, Риккиба присоединился к вашему плану.       — Да, — кивнул Денки. — Он находился в дичайшей дизморали, ведь у него еще меньше свободы, чем у меня, потому что он выполнял более ответственную работу. Он не мог спокойно жить и решился на это ради какой-то… мести?       — Насколько Риккиба боялся организаторов?       Каминари постарался не выдать своего удивления от услышанного. Хитоши в точности так и говорил: «Когда тебя спросят, как сильно боялся Риккиба…» И он сделал акцент на ответе, настаивал, что формулировка должна быть именно такой. Сейчас нужно выделить слова сильной интонацией, глубокой, печальной и сухой.       — До смерти боялся.       Кажется, воздух еще сильнее загустел. Женщина вновь подняла глаза и они переглянулись с коллегой, теперь еще более многозначительно и долго. Что это значит?       — Вот как, — протянут Иошинори. — У него получилось воплотить ваш план, как и задумывалось?       — Мы просто договорились о времени. Что я подам ему сигнал, когда на арене будет максимальное количество людей и они будут увлечены. И как я понимаю, все получилось. Задержание произошло.       — Вы с Риккибой виделись после этого?       — Нет.       — Что, если я скажу тебе, что он мертв?       Денки аж подпрыгнул и чуть не оперся больной рукой о стол.       — Чт… Нет! Я не… я не знал… О господи, — он упал обратно на стул. — До него добрались? Организаторы с ним расправились.       Ответа не последовало. Следователи вновь переглянулись, чем уже начинали действовать мальчику на нервы, но он не мог себе позволить потерять контроль над и без того плохо поддающимися ему эмоциями.       — Они нашли его? То есть… а если они узнали у него… тогда я тоже в опасности, — Каминари начал задыхаться.       — Успокойся, пожалуйста, — Иошинори потянулся через стол и положил руку на плечо Денки, чтобы угомонить дрожь, — никто его не находил. Он покончил с собой сразу же после того, как отослал координаты и все данные, что у него были. По крайней мере, так написано в его предсмертной записке.       Дышать стало еще труднее. Хитоши знал об этом, он точно знал, он не мог не знать. И он не предупредил об этом. О такой важной вещи.       Но не мог же он забыть. Конечно же, он намеренно умолчал, чтобы реакция Каминари была самой настоящей, чтобы не было даже шанса показать наигранность, потому что наигранности не будет. Но это очень жестоко.       Как произошло самоубийство? Почему? Если Риккиба действительно намеревался, почему его никто не остановил. А если это тоже было продумано? Вдруг такова стратегия Хитоши. Но они же не могли решиться на убийство, это неправильно, человеческая жизнь, даже такого мудака, не стоит того. Вот же черт. Каминари обнаружил себя с глазами на мокром месте и не мог для себя решить, чем его так ударило — содроганием перед Шинсо, жалостью к Риккибе или простой растеряностью от неожиданных вестей.       Вот, что имел в виду Хитоши, говоря, что о Риккибе можно не беспокоиться и что он этой версии не помешает.       — Я… Я не знал об этом, — нужно взять себя в руки и продолжать. Денки потер глаза рукавом. — Похоже, он боялся быть пойманным организаторами даже сильнее, чем показывал это.       — Я верю тебе, Каминари, только дыши. В записке Риккибы все описаны его чувства, он признался в том, что ты сейчас рассказал. Если тебе станет легче, он своими действиями помог и тебе, и следствию. Прислал ценную информацию, которая может помочь выйти на вышестоящих. Так что в последние минуты своей жизни он сделал все правильно.       Надо же. Этого ублюдка даже получилось выставить каким-то положительным жертвенником. Ладно, будет ему посмертным подарком за его участие и теперь уже молчание.       После двухминутного перерыва и стакана воды, которую Денки таки решился попросить наконец, разговор продолжился. Иошинори задал несколько вопросов касательно Бакуго и их нахождения на боях в ночь инцидента. Денки настолько эмоционально и печально, насколько мог, описал, как психика Бакуго была расшатана, как сильно он хотел, чтобы все прекратилось, потерял контроль над собой и от бессилия проглотил таблетку, которую выкрал у Каминари, чтобы у него хватило сил продержаться до конца и задержать людей. Это нельзя описать словами, это беспросветная удушающая ненависть и усталость. Не секрет ведь, какой нрав у Бакуго. Каминари думал, что сможет держать друга под контролем, он изначально не хотел брать его с собой, но Бакуго слишком рвался и хотел наблюдать ситуацию. И в итоге, когда пришло время и сигнал был отослан, Кацуки так увлекся тем, чтобы не дать никому уйти, что не смог уйти сам. Каминари сбежал один. И потом, увидя, что Кацуки пойман полицией, не осталось ничего, кроме как прийти и рассказать все, дабы дать другу шанс спастись.       — То есть, если бы Бакуго сумел сбежать, ты бы не пришел с признанием.       — Я… наверное. Но меня ведь можно понять, — ком подступал к горлу. — Я просто подросток, еще несовершеннолетний, я еще не умею жить, не переживая за все на свете. Нет, я думаю, что я бы все равно передал как-нибудь все, что знаю, но как-нибудь анонимно. Может, снова через компьютер Риккибы. Но если так получилось…       По лицам полицейских читалась смена их настроения. Почти незримо, скорее, даже интуитивно, но Каминари заметил, что они все-таки более расположены к нему, чем в начале разговора. Работа требует с них холодного и непредвзятого поведения, так что открытых признаний «все будет хорошо» мальчик и не ждал. Ему было достаточно даже просто этой эфемерной перемены в атмосфере.       Спустя еще несколько уточняющих вопросов, допрос был окончен. Каминари проводили обратно в камеру, пояснив, что ему придется остаться под наблюдением до выяснения всех обстоятельств, но если вдруг суд будет милосерден, если Денки будет себя хорошо вести и если все его показания оправдаются и будут трактованы в его пользу, то из камеры временного заключения есть шанс перейти на домашний арест. Каминари смиренно со всем соглашался, кивая и благодаря. Ему действительно с каждым услышанным словом становилось легче, будто у него получилось вызвать к себе сочувствие, в таком деле он не побрезгует даже жалостью. Но он смог сместить стрелку с черного сектора если не на белый, то на серый точно. И все звучало складно, соответственно уже имеющейся информации у полиции. А это уже означает, что со своей ролью он справился. Он вновь остался в одиночестве, скатился вниз по стене, будто после изнурительного рабочего дня где-то в шахтах, задышал полной грудью и окунулся в свои мысли.       Денки засмеялся, сухо и сдавленно, чтобы скинуть скопившееся в горле шершавое напряжение. Он в бешенстве от Хитоши, он в восторге от Хитоши, он боится его, он восхищается им.       — Мне нечем оправдать себя, кроме эмоций, — Кацуки сжимал кулаки.       Он уже мог беспрепятственно говорить, тело почти не болело, но все еще было очень слабым и неспособным нормально передвигаться, потому допрос, как и задумывалось ранее, проводился в палате. Как и обещал вчерашнему неожиданному союзнику — сегодня он расскажет все, что у него попросят. Все то время, что ему удавалось находиться в сознании, он всячески убеждал себя в том, что версия патрульного это не выдумка, а самая настоящая правда, о которой ему не рассказали, а лишь напомнили. Пришлось даже заставить себя (попытаться) выкинуть Эйджиро из головы, потому что он мешал процессу убеждения, да и к тому же его в этой «правде» не было, так что не думать о нем это даже как необходимость для достижения цели, но, естественно, плохо получалось, и пришлось просто смириться. И все же у него получилось рассказать следователю (имя которого в этот раз он запомнил — Иошинори) все в нужном порядке и с нужными деталями, кажется, не ляпнув ничего лишнего и не забыв. Тяжело было в своем состоянии оценивать реакцию незнакомого человека, но, похоже, Иошинори принимал информацию именно так, как нужно для хорошего исхода — подозрения в его взгляде не было, наоборот, он иногда едва заметно кивал, будто уже знал то, о чем ему скажет Бакуго, и ему требовались лишь подтверждения. Хороший знак, наверное?       — По ощущениям вообще не спал с того момента, как меня подставили и выставили счет. Полная безысходность, я никогда не думал, что можно чувствовать себя настолько дерьмово, даже прикидываться, что все в порядке, не мог. Я пытался заработать честно, если хотите, можете даже поспрашивать в тех местах, где я работал, или в донорском центре, там должна быть запись обо мне, — о колье от Момо, которое они с Эйджиро сдали в ломбард, конечно же, лучше умолчать. — Я делал все, что было в силах несовершеннолетнего студента, которому угрожали разрушить его чертову жизнь.       — Но этого не хватало? — спросил Иошинори, поправив диктофон на тумбе.       — Катастрофически, — прорычал Кацуки. — У меня не было и шанса заработать такую сумму честно. И это меня бесило, у меня оставалось очень мало времени, каждый день на иголках, каждый день страх, что вот-вот меня опозорят и выставят преступником, а затем ведь еще начнется расследование и выяснится, что я в итоге все же ходил на бои — мне точно конец, без шансов.       Руки дрожали, будто от тремора, но Кацуки не пытался эту дрожь сдержать. Во-первых — бесполезно, не получилось бы, во-вторых, была какая-то наивная надежда, что эмоции сыграют свою роль в убедительности.       — Ты сказал, что ходил на бои. Ты участвовал?       Больно кольнуло в живот. Волнение сжало желудок, в голове крутились противоречащие друг другу мысли, но в конце концов Кацуки ответил:       — Нет. Я не считаю это участием. В самом начале, когда за боями не велась такая сильная охота, я провел пару раундов, но перед этим подробно изучал противников, вызывался на бой только против них, чтобы быть уверенным, как быстро я смогу их обезвредить и победить. Я был в таком отчаянии, что в какой-то момент действительно подумал, что у меня нет иного выхода. Но я ненавидел все это, я ненавидел бои и свои мысли в те моменты, я потому и пытался изучить противников, потому что не желал быть животным на ринге, я ходил туда не ради драки, я хотел прийти, забрать деньги и убраться как можно скорее. Но когда я увидел, в какой ад все катится, я прекратил участие и даже как зритель не ходил, меня тошнит просто от воспоминаний. Эти поединки — ошибка, которая была сделана под воздействием страха и давления, я сходил с ума.       Оказавшись сброшенным в пропасть, в которой тебя жрет темнота и оглушает отчаяние, ты не смотришь на то, насколько ржавый трос, по которому ты пытаешься подняться — ты просто хочешь, чтобы все скорее закончилось.       — Но тебя нашли очень избитым прямо в центре событий.       — Это исключение, это первый и единственный раз за долгое время, — Кацуки сильнее сжал кулаки, до боли от натянутой кожи на костяшках. — Я просто взорвался, можно сказать, в прямом смысле. Я не буду никак оправдываться, как я и сказал, моей целью было разрушить бои, уничтожить их за все, через что мне пришлось из-за них пройти, ведь не будь боев — некуда было бы заманивать, я бы не пострадал. И в конце концов эти мысли так завладели мной, что я неосознанно начал их непосредственно реализовывать. Сначала поединок, чтобы растянуть время для заинтересованности большего количества людей, дать им то зрелище, ради которого они собираются в стадо. А затем, кажется, и правда сошел с ума. Конечно, я не пытался никого взорвать, хотя, честно, хотелось бы, но я хотел собственными руками удержать людей на месте, чтобы они были пойманы, чтобы удар по боям оказался настолько разрушительным, насколько возможно. Да, я сошел с ума. Да, я ходил на бои, но я откушу голову каждому, кто меня с ними будет ассоциировать. Можете причислять меня к преступникам, но не к боям, ни за что, я ненавижу их всей душой. Я только и думал об их уничтожении и ведь благодаря мне получилось.       — Как ты мог отослать координаты, находясь на арене?       — Я… — сердце больно заколотилось. Нельзя было медлить с ответом на такой простой вопрос, ни в коем случае нельзя.       — Ты был не один? Тебе кто-то помогал?       Черт, что это значит? Это провокация, потому что ему уже известно, что с Бакуго был кто-то еще, или же это попытка расколоть на лжи? Можно было бы сказать, что сначала координаты были отосланы, а затем только Кацуки полез на ринг, но это создало бы несостыковки с уже рассказанным, которые следователь наверняка бы заметил и начал бы задавать уточняющие вопросы, к тому же, будь это правдой, вопрос не вызвал бы такой очевидной растерянности, а Бакуго уже показал ее.       — Я не буду отвечать на это.       — Твое право, — кивнул Иошинори, но по Бакуго такой ответ сильно ударило, будто бы он разрушил доверие, которое пытался выстроить со следователем и которое было чрезвычайно ценным.       — Насколько будет плохо, если я не выдам эту часть истории?       — Для тебя, пожалуй, плохо, мне нравилась твоя разговорчивость и она тебе к лицу, в твоем-то положении. Для меня же это не имеет значения.       Ясно. Он знает. То ли Кацуки выкрутил свои детективные навыки на максимум, чтобы определить это по одной фразе, либо же он просто сдался и под давлением решил за что-то схватиться, чтобы вернуть расположение Иошинори.       Черт, Каминари, если выводы ошибочны, если все-таки Кацуки показалось, и твое имя еще не известно полиции, прости, пожалуйста, прости.       — Да, мне помогал мой друг.       — Друг?       — Да, друг. Мне кажется, вы с ним уже общались.       Иошинори никак не изменился в лице. Твою мать, неужели не получится выудить еще хоть малюсенькую деталь для анализа и придется сразу называть имя.       — Можно с вами заключить сделку? — не очень хорошо обдумав, спросил Кацуки.       — Надо же, — легко усмехнулся Иошинори. — Интересно, какие условия ты можешь предложить.       — Вы мне скажете, откуда взялась информация о наркотиках, антидот от которых сейчас скармливают мне и другим жертвам. Вы же знаете, верно? А я вам взамен буду рассказывать дальше.       Иошинори беззвучно засмеялся и поправил галстук.       — Мне все ясно, Кацуки Бакуго, знаем мы твоего напарника. Он и рассказал, верно.       Безумно стыдно. Кажется, краснота на щеках вот-вот сожжет кожу. Когда вопрос генерировался в голове, он не казался таким глупым и очевидным. Его нужно было задать до того, как сморозить о напарнике. Это так тупо, о господи.       Но по крайней мере, теперь точно ясно, что Каминари тоже у полиции. В этом есть плюс — о нем можно говорить. Минус же в том, что если он у полиции, вероятно, его поймали, и его сведения могут расходиться.       Что еще хуже, если Каминари тоже поймали, то судьба Эйджиро покрывается ядовитым туманом. Он спрятался и где-то мучается один? Он смог добраться до друзей и в безопасности? Он где-то в этой больнице и с него тоже будут трясти показания? Нет, плохо, очень плохо, начинает кружиться голова и ком подходит к горлу, нужно держать себя в руках, держать в руках.       — Назовите его имя, — процедил Кацуки.       — Нет уж, — ответил Иошинори. — Это я тебя допрашиваю.       Каминари, ради всего святого, прости. Но Иошинори ведь сказал, что знает напарника. Напарник, который рассказал о наркотиках. Это ведь указывает на Каминари, который наверняка уже давал показания, из которых полиции уже известно, что Денки был вместе с Кацуки. Это ведь не провокация? Но следователь не сказал конкретно… Черт, Каминари, прости, прости.       — Каминари Денки, он был со мной. Он отсылал координаты.       — Да?       Что это значит? Что за вопрос. Это плохо, Кацуки начинал неконтролируемо нервничать.       — Да.       — Твои слова и его слова несколько не сходятся друг с другом.       Твою мать. Ну что ж, теперь точно ясно, что Денки у полиции и он давал показания. Только ситуация катится в бездну: как телепатически узнать, что наплел Каминари? Или же следователь врет, чтобы надавить? Черт, черт, черт.       — Не знаю, что он давал за показания, но единственное средство связи в тот момент было у него.       — Координаты пришли с зашифрованного адреса, анонимно. Телефон Каминари способен на такие сообщения?       Кацуки казалось, что он сейчас позорно заплачет. Что-то внутри трескалось и обваливалось. Придется рассказывать про остальных? Упоминать Деку и Тодороки? Про план с проникновением в дом Риккибы. Нет, это уничтожит всех, это уничтожит все, пострадают друзья, которые ни в чем не виноваты и лишь пытались помочь зависимым идиотам.       Нужно выжимать из Каминари все, что возможно. Упоминать новые имена только при окончательном тупике, в который Бакуго отчаянно отказывался верить. Пока что. Как же Кацуки надеялся, что и Денки мыслил также и не упоминал никого, кроме их двоих.       Если рассказавшим о наркотиках стал именно Каминари, то наверняка из него вытянули, что он работал на бои. Или как иначе он смог бы оправдать это знание? Он сам не употреблял, а метод действия известен только тем, кто пробовал, либо же тем, кто знает больше обычных людей.       Каминари, ради бога, прости.       — Каминари… он немного необычный. Он… — как же тяжело и стыдно. Хотелось, чтобы Денки материализовался прямо здесь, в палате, и ударил Кацуки по лицу. — В общем, он знает больше, привилегий у него больше, потому что он работал на бои. Но его вынудили, он в такой же ловушке, даже хуже. Ему угрожали расправой за плохую работу, если видели, в каком состоянии его рука, это с ним сотворили его «начальники».       Бесит этот Иошинори, каменное лицо, а ведь в начале разговора показался более открытым и дал эту чертову надежду, что все получается. Теперь вдвойне трудно.       — И у него, как у работника, был какой-то особенный телефон, который мог так хорошо шифровать путь сообщения и отправителя?       Если упомянуть Риккибу, то разговор приведет к Деку и Тодороки. Плохо. Полная задница. А врать насчет Каминари тоже плохая идея, с его стороны наверняка ведь все узнали и теперь просто нужно сравнить показания, чтобы выявить, кто врет, а кто говорит правду, либо же оба врут. Аргх, к черту!       — Каминари увидел меня на боях, так мы узнали о том, что оба варимся в этом дерьме. Я рассказал ему про мудака… — Кацуки прокашлялся и опустил глаза от сверлящего и очень красноречивого взгляда «не выражаться» от следователя. — Я рассказал ему про человека, который меня подставил и шантажировал. Как я уже говорил, он работает на бои, Каминари это подтвердил, когда мы немного поизучали его. Координаты были отправлены из его дома по сигналу Каминари, который он отослал в самое пиковое время.       — Вы договорились с человеком, который столкнул тебя в это все?       — Я понятия не имею, сигнал был на Каминари, он говорил, что разберется, я не знаю, я не знаю.       Паника овладевала уже и телом, которое начинало шататься туда-сюда. Кацуки отказывался, он отвергал мысль о том, чтобы упоминать новые имена. Никто из друзей не должен был быть в этом замешан, влезли по своей идиотской доброте душевной, хотя никто их не просил, а теперь их прикрывать нужно. Ведь наверняка даже факт, что они были в курсе о друзьях, причастных к боям, будет порицаться и преследоваться законом, не говоря уже о плане проникнуть ночью внутрь дома какого-то кретина, опираясь на самые сомнительные в истории доводы и додумки.       — Они оба работали на бои, Каминари крайне сильно страдал от этого. Я могу предположить, что у Риккибы тоже жизнь не сладкой была. Даже если они были на разных уровнях, возможно, они нашли контакт. Я не знаю, правда.       Бакуго не знал. Не знал, что говорить. Слова вылетали до того, как успевали обработаться в голове, так что он не был даже уверен, что правильно строит предложения и они имеют связь друг с другом. Панику нужно превратить в инструмент, позволить ей овладеть телом и эмоциями так, чтобы не возникало вопросов в искренности. Паникующие люди не умеют врать, надо этим играть, но при этом не позволять мыслям затуманиться. Нужно помнить, о чем и о ком говорить нельзя ни в коем случае.       — Честное слово, я все, что знаю, рассказал. Я не могу себя оправдать, но прошу хоть каплю понимания.       — Подытожим, — Иошинори вновь поправил диктофон. — Отослать координаты полиции — твоя идея. Ты анонимно, чтобы не раскрыть себя раньше времени и из-за страха быть осужденным, предупредил о плане патрульного, сам намереваясь пойти на бои, дабы проверить достоверность места и в так называемый час-пик отправить координаты, чтобы полиция и герои прибыли и задержали как можно больше людей, тем самым заперев огромную аудиторию боев и дать полиции почву для дальнейшего расследования, а также бои потерпят крах из-за потери этой самой аудитории. С тобой был твой друг, Каминари Денки, который поддержал твой план и отправился с тобой для поддержки и для того, чтобы передать Риккибе, с которым заранее договорился, сигнал. Риккиба отослал координаты со своего зашифрованного адреса, Каминари скрылся, а тебя поймали, потому что ты решил остаться, чтобы задержать людей.       — С моей стороны именно так, — Кацуки хотел бы звучать увереннее. Как же жестоко он сейчас может подставить Каминари, если сказал что-то некрасивое.       Но по сути весь итог звучал как очень равномерно перемешанная правда с ложью. Нельзя сказать, что Бакуго наврал и эта версия — выдумка. По сути, так и было, лишь присутствуют измененные вкрапления, которые не так уж сильно влияют на итог.       — Еще вопрос. Ты виделся с Риккибой?       — Нет. Я ненавижу его, даже несмотря на это чудесное содействие, я не могу иначе. Все началось с него.       — Сильно ненавидишь?       — Сильнее всех на свете.       — Что скажешь, если вдруг узнаешь, что он погиб?       — Что?! — Кацуки резко поднял голову и чуть не рухнул с койки, едва удержав равновесие. — Что с ним случилось?       — И он погиб в ту же ночь. Сразу после отправки координат.       — Я ничего не понимаю, — Бакуго закрыл лицо руками. Эти придурки его убили? Они же не могли его убить? Деку бы расплакался и защитил бы его своим телом, если бы что-то угрожало жизни Риккибы, он неисправим, он даже такого побежит спасать и не будет вредить. Он не может быть мертв, нет, это блеф, это блеф. — Я не знаю, как так вышло. Его убили? Может, его нашли организаторы и наказали за содействие нам? Но как… И почему Каминари тогда жив? Он ведь жив? Каминари жив?!       — Успокойся, — Иошинори не на шутку взволновался и усадил почти что вставшего с кровати Кацуки обратно на койку. — Твой друг жив и в безопасности. И за ним никто не охотится, по крайней мере, по нашей информации, но в случае чего обещаю, что мы защитим Каминари.       — Тогда что же произошло. — у Кацуки будто вся кровь в миг испарилась, он ощущал, насколько холодные у него руки и насколько мертвенно бледное лицо.       — Риккиба Цудзибаши вместе с координатами прислал данные о своей работе и предсмертную записку. Сжег себя вместе со своим домом.       «Сжег». Деку не удержал Тодороки на привязи?..       — Самоубийство?       — Все указывает на это.       — Я понимаю, как я звучал, но при всей моей ненависти к этому человеку, я ни за что не желал ему смерти. Мог на эмоциях воскликнуть, но я никогда не желаю никому такого серьезно.       — Я попрошу медсестру дать тебе успокоительного. Все в порядке, Бакуго. Я верю тебе. И с тебя пока достаточно. Ты не очень хорошо выглядишь, приходи в себя. Если у меня возникнут вопросы, я вернусь, новые детали о твоей судьбе в твоем деле тоже будут сообщать по мере поступления.       Иошинори попрощался, выключил диктофон, вложил его во внутренний карман пиджака и удалился. Кацуки интересно было бы посмотреть на себя в зеркало, и в то же время надеялся, что ему не придется этого делать в ближайшую вечность и тем более прямо сейчас, когда он наполнился колючим ядом и не понимал, куда себя деть. Слабость вновь ударила по голове и растеклась по телу. Послышались шаги, вероятно, медсестры, которая как раз по расписанию должна была принести очередную таблетку. Четная. Нужно принять, он даже чувствовал, что нужно, необходимо. Но следующую, нечетную, снова пропускает. Как же там Эйджиро… Нужно как-то передать ему спрятанные таблетки.       — Меня кто-нибудь сможет навещать, если очень сильно попросит? — спросил Бакуго, проглотив лекарство.       — Твое состояние уже позволяет, но положение нет, — медсестра склонила голову, задумавшись. — Я спрошу у старших, думаю, уж после допроса, можно будет впустить к тебе того зеленоволосого мальчика, который искал тебя и расспрашивал по всем больницам, и когда ему таки выдали, что ты здесь, почти круглые сутки к тебе ломится, жалко его.       — Это настолько непросто, вы представить не можете, — Изуку уселся на кровати, на которой уже принципиально не лежал, а сидел Эйджиро, чтобы демонстрировать уходящую беспомощность, даже если таким наивным способом. — Вот, еще несколько штук. Кацуки сказал, что это еще один новый образец, должен работать еще лучше.       Эйджиро взял протянутые таблетки. Внешне они никак не отличались от предыдущих, но если сообщалось, что этот образец лучше, то они и вправду действовали эффективнее. Со слов Мидории, Кацуки уже вполне неплохо себя чувствует. Вероятно, потому что принимает таблетки регулярно, Эйджиро же вынужден делать паузы в несколько дней, потому что посещение больница разрешает в строго ограниченные дни и время, так что он все еще чувствовал себя неважно и в перерывы, пока Мидория не принесет новые таблетки, приходилось закидываться обычными доступными обезболивающими и иногда снотворным, потому что во сне боли и страха не чувствуешь. Хотя засыпать, когда самочувствие прискорбное, все же страшно, потому что, как сказал Шинсо, оживший Эйджиро после боев был настоящим чудом, и он уже начинал терять надежду. Ему сообщили, что он просыпался несколько раз в те сутки отключки, но Киришима совершенно этого не помнит, так что то были бессознательные пробуждения, позволяющие друзьям влить хоть что-нибудь целебное ему в горло и продолжать надеяться, что он еще проснется вновь. По правде говоря, если бы Мидорию наконец не пропустили к Кацуки и не обнаружилось, что врачи сумели найти хотя бы временное решение проблемы, то ребята уже сдали бы Киришиму в больницу просто потому, что буквально что угодно можно хотя бы попробовать решить и обратить, кроме смерти, а она была близка как никогда.       — Что не просто? — спросил Шинсо.       — Общаться с Каминари. Он высказывался в формате исповеди, не мог задавать никаких вопросов, чтобы это не показалось подозрительным. Если нам и Каччану известна версия событий, которой мы следуем, то Каминари все еще в неведении и имеет только свою часть, не может сопоставить со всей информацией, потому что, знаешь, страшно в открытую говорить все, что есть. Нам повезло, что многое сходится, видимо, эти двое в стрессе мыслят примерно одинаково. Если разговор будет походить на обмен информацией, меня могут заподозрить в сговоре с ним, а я среди всех нас буквально самый незапятнанный для полиции, вообще чист, нам необходимо пользоваться моей репутацией и нельзя потерять ее.       — И он там с ума сходит?       — Да, наверное, — Изуку грустно опустил голову. — Он сказал, что к нему хорошо относятся, но тюремная камера это все еще тюремная камера, даже считается временной и вердикт еще не вынесен. Он там один круглые сутки наедине со своими мыслями и о какой-то конкретике извне даже мечтать пока не может. Даже когда я сообщил ему, что его имя нигде никак не упоминается, охранник на меня очень странно посмотрел. В неприятном смысле странно, я бы не хотел вновь ощущать этот взгляд. Даже не знаю, может, мне показалось, я нервничал, но все-таки боязно.       Каминари действительно, должно быть, очень одиноко. Его навещает только Мидория, потому что он же общался и с Бакуго, чьим лучшим другом является, от кого мог узнать об их действиях в дуэте, что — как оправдание для общественности — могло дать наводку на поиск Денки. Остальные же не знают о ситуации Каминари вовсе. И не должны знать.       — Странно, что за вашими разговорами с Кацуки так не следят, хотя его поймали на месте.       — Это все же больница, а не тюрьма. Мы, конечно же, все равно не разговариваем слишком громко и пытаемся вести себя, как обычные одноклассники: один беспокоится за другого. Но все же немного полегче, полиция не дежурит в палате, а персонал больницы не будет слишком фокусироваться на наших разговорах.       — Когда я смогу его навестить? — тихо спросил Эйджиро. Он жил буквально только этой мыслью, хотя из раза в раз спрашивая, прекрасно знал ответ и сам.       — Когда твой внешний вид перестанет быть подозрительным.       — Я уже могу ходить.       — А быстро? Не держась ни за что каждую минуту? — Шинсо скрестил руки на груди.       Мидория прекрасно видел расстройство Эйджиро, которое передавалось и ему. Если Изуку места себе не находил, не имея возможности навещать Кацуки каждый день, сложно представить, каково было Эйджиро. Поэтому Мидория как можно подробнее пересказывал все, что происходило в палате в моменты его визитов, даже выражение лица, жесты и иногда интонации. Это порой звучало нелепо, высокий голос Изуку звучал странно, когда его специально понижали и наполняли несвойственно грубыми для него интонациями, но это могло даже несколько повысить настроение. Само наличие грубых интонаций уже хорошо влияло, ведь это значит, что у Кацуки даже есть силы на грубость.       — Он часто спрашивает как ты, Киришима, — Изуку похлопал Эйджиро по плечу. — Он боится называть твое имя лишний раз, но пока он даже не договорил вопрос, уже понятно, о чем и о ком он. Он меняется в лице всякий раз, когда речь о тебе.       — Я надеялся, что он захочет меня убить, — ответил Эйджиро, хотя на самом деле хотелось улыбнуться во весь рот или даже вскрикнуть от взбесившихся бабочек в животе.       Мидория улыбнулся:       — Так что он тоже хотел бы, чтобы ты его навестил. Поправляйся скорее.       Да, пора бы уже.       Мучительно, очень мучительно не видеть его так долго и не слышать голос. Конечно, Кацуки вряд ли прямо скажет все, что чувствует к Эйджиро, ему в лицо, но тоска по закатанным глазам, негромкому рычанию, взъерошиванию волос (за которым маскировалось простое желание прикоснуться и погладить, это прекрасно понятно, ведь в моменты особой близости Кацуки уже никакие намерения ни за чем не прятал, но его натура в большую часть времени требовала не показывать в открытую такие вещи) сжирала уже физически ощутимо.       Только все еще не совсем понятно, как смотреть Кацуки в глаза. Посмеет ли он. Ведь даже на Мидорию и на Шинсо, которые пострадали в разы меньше, смотреть было стыдно. Брать лекарство из их рук. И как-то по-странному зудело это понимание, что они-то к нему почему-то относятся хорошо. Хитоши, конечно, общается не особо дружелюбно, но все еще заботится и присматривает буквально круглые сутки.       Это так несправедливо.       По правде говоря, это причина, почему Эйджиро иногда притворяется спящим — в эти моменты его могут оставлять одного и никто не спрашивает, почему у него глаза на мокром месте. Он ничего не имеет против вопроса, он бы ответил честно, но понимание, что дело будет не в вопросе, а в беспокойстве, стоящим за ним, парализовало и давило. Пусть друзья сохранят ресурсы на себя, не тратя все до последней капли на того, кто устроил катастрофу, из-за которой все волнение и происходит.       С самого пробуждения в этом доме Киришима не видел Тодороки. Его отпустили не сразу, но достаточно быстро, посадив на домашний арест на несколько дней, затем вызвали снова, чтобы побеседовать после экспертизы всех данных, полученных от Риккибы. Видео признали поддельным, Тодороки признали жертвой и за отсутствием улик к причастию к боям отправили домой с предупреждением, что могут вызвать снова. Но больше его почти не тревожили, однако Шото все же решил пока не приближаться ни к кому, потому что даже при видимой свободе — за ним все равно могут наблюдать, а лишние внимание кому бы то ни было из этой компании совершенно ни к чему.       В отличии от остальных двух, имя Тодороки Шото скрывать не стали, и факт, что его пытались заманить на бои, стал достоянием общественности и очень обсуждаемой темой. Еще бы — такой способный ученик Юэй и сын сильнейшего героя в стране. У него даже пытались взять интервью, от которых он отмахивался, но в итоге все-таки дал несколько комментариев, которые мгновенно разлетелись. Бои стали еще более обсуждаемой темой, наверное, потому что теперь их упоминание никого не могло напугать, ведь теперь они прекращены хотя бы на время, произошло столь крупное задержание, вспыли новые факты и имена, поэтому более странным казалось бы как раз не обсуждать такое происшествие.       — Тодороки показывали по телевизору, — сказал Изуку.       — Да? — удивился Киришима.       — Ты спал в то время. Там не очень долгий репортаж был. Он отказался говорить на камеру, но у него много раз пытались взять интервью, один раз он все же сдался, но приватно, и вот на основе его слов и был репортаж.       — Это… хорошо?       — С одной стороны привлечено внимание к Юэй, пока не знаю, каковы могут быть последствия для нас, но, наверное, могут, раз мы из этой же академии, нас могут банально останавливать на улицах те же журналисты. Но пока мы не высовываемся, бояться нечего, сейчас всем не до того, чтобы разыскивать и опрашивать всех студентов Юэй. К слову, — Мидория сделал паузу для глубокого вдоха, — я почти уверен, что руководство академии в курсе о Каччане. Учителя общались с Тодороки и появлялись возле больницы. Возможно, они тоже сыграли роль в том, чтобы его имя убрали отовсюду, а не только из-за слов патрульного. Им нужно защищать репутацию Юэй.       — А это плохо… — Киришима поник. Глупо было надеяться, что никто из важных людей не узнает, полиция в любом случае оповестила бы академию. Значит, и про Каминари знают?       — А знаешь, — протянул Изуку. — Я не думаю, что это так уж плохо. Если Кацуки не исключили моментально, если не позволили его имени обнародоваться, значит, они все-таки берут его в свои интересы. Не знаю, не хочу обнадеживать, но если это даст хоть капельку защиты, это уже будет хорошо. Тем более, наша версия выставляет Кацуки и в положительном для общей ситуации свете тоже. И такой поступок вполне в его стиле, это осуждаемо, не совсем правильно и безопасно, но это похоже на него, и поверить в его благие намерения при таких… методах достаточно легко.       Эйджиро слушал, сжимая одеяло сильнее и сильнее, прокусывая губу до крови.       — И Тодороки тоже сыграл роль. Наверное, обнародовать историю человека с такой безупречной репутацией — неплохая идея. Люди эмпатичны к тем, кто им нравится, многие стали на его сторону и жалели. Наконец-то узнали историю жертвы, да еще и не от кого попало, а от самого Тодороки Шото. Волнения в обществе сейчас неоднозначные, но я уже не редко слышу мнение, что закон относительно боев действовал слишком радикально, не оставляя жертвам выбора в одном случае, в другом же случае подогревали интерес к запретному. То есть, обычными людьми участники уже порицаются меньше, чем даже простые зрители.       — Об общественном мнении, — вступил Шинсо. — Сегодняшние новости читали?       — Эм, нет… Некогда было, — ответил Мидория.       — Не хотите ли?       Шинсо звучал странно и как-то очень уверенно, с призывом, пусть и не явным, а скорее вселяющим, ненавязчивым. Сердце Киришимы заколотилось без особой причины, просто от взгляда Хитоши, в котором что-то было, что-то интересное и важное, но нечитаемое.       «Предсмертное письмо Риккибы Цудзибаши, которым мы делимся с вами, внесло еще больше противоречий в общее понятие боев. Полиция скрывала его последние слова, но анонимный источник раскрыл завесу тайны. Вероятно, отправил письмо нам сам Риккиба, но из-за технического сбоя или же специально установленного таймера оно дошло позже, чем хотелось бы, либо было отправлено его сообщником. В чем причина публичного признания, а не только информирования полиции, правдиво ли письмо или нет — еще предстоит выяснить, но опираясь на известные факты, слова жертв и просто сопоставляя события, мы можем сделать вывод, что письмо подлинно. Риккиба был представителем боев, работником, который помогал столь гнусному явлению процветать… или же жертвой? Тот, кто пытался очернить Тодороки Шото и многих других несчастных во имя разрастания преступности, не может быть прощен, так скажете вы? Но прочтите это письмо и пересмотрите свое мнение заново. Нет, там вы не найдете исповеди, мы не просим вас оправдывать злодея, но найдете слова несчастного человека, загнанного в угол, привлеченного обманом для обмана людей. Вы ненавидите того, кто ненавидел себя сам больше вас всех вместе взятых, кто так боялся жить под покровительством боев, что выбрал смерть, нанеся предсмертый удар. Риккиба признался, что именно он отослал координаты арены полиции той самой громкой ночью. Он понимал, что его жизнь окончена при любом сценарии.       Конечно же, это никоим образом не оправдывает его действия, не лечит разрушенные его руками жизни. Но это показывает нам причину его поступков. Причину, которая сводила с ума. А теперь подумайте, если сами представители боев являлись жертвами и сходили с ума, выбирали смерть продолжению такой жизни, какова ситуация участников, которые были вынуждены ходить на бои и становиться преступниками? Ведь у них не было совершенно никакой защиты, они были предоставлены сами себе, только они могли защитить себя.       Мнение о боях уже давно неоднозначно. Список имен задержанных настолько велик и разнообразен, что, вероятно, каждый нашел там знакомого или друга, или даже члена семьи. И нельзя же считать абсолютно всех плохими? Вы просыпаетесь утром и узнаете, что ваш любимый брат, который помогает кормить семью, сутками пропадает, чтобы купить достойный подарок на день рождения, задержан и назван преступником. Ваш пожилой сосед, который улыбается вам каждый вечер и машет в окошко, пока поливает клумбы, числится в списке мерзавцев. Чей-то отец не вернулся домой.       Мы не будем спорить, что любой человек, даже самый харизматичный и добрый, может на самом деле оказаться волком в овечьей шкуре и воткнуть нож вам в спину во имя какой-то своей эгоистичной гнусной цели. Мы не будем спорить, что жертвы, находящиеся в реанимации, что случаи непоправимого — это ужасно, это должно быть наказуемо, но ведь власть утратила контроль над ситуацией как раз потому, что стремилась слишком сильно контролировать. Просто вдумайтесь: зафиксированы смерти от допингового вещества, которое поражает всю систему органов, и люди настолько боялись просить помощи и выходить в свет, на котором их ожидает суд, что предпочли умереть в тени. Это ведь тоже своего рода самоубийство, только теперь в страхе перед законом.       Сравнимо ли убийство с историями тех, кто сейчас сидит за решеткой и на домашнем аресте за пребывание в месте, которое власть назвала неправильным? Каково определение слова «преступность»? Справедливо ли закон диктует правила честности или же люди просто вынуждены под них подстраиваться и лгать, закапывая себя глубже, потому что боятся закона. Однажды случайно оступившись, попав в непредвиденную губительную ситуацию, ты обнаружишь, что закон тебя не защитит, а добьет. И этот страх перед законом лишь укреплял систему боев, против которой этот закон стоял. Бои получали поддержку, потому что так люди чувствовали себя в большей безопасности, верили, что если они останутся — у них будет больше шансов на нормальную жизнь.       Бои как явление — тонкое психологическое мастерство. Мы не исключаем, что кто-то посещал бои ради слепого азарта и наживы, но под удар ведь попали все, даже те, кто просто был брошен судьбой на произвол. И всех клеймили одинаково. Так что скрывались все, чтобы клеймо не проявилось не стало доступно обществу. И это бесконечный порочный круг, в котором ты вязнешь в преступлении все глубже, потому что не можешь убежать, и с каждым днем все меньше веры на спасение и все больше страх наказания.       Что же до простых адреналинозависимых и просто любителей поглазеть на что-то опасное. Это тоже психология, и она так прекрасно работает, потому что все идеально: хочется посмотреть на что-то суровое, это уже дуновение в пламя азарта, затем это зрелище запрещают законом — и вот это пламя уже сияет и сжигает рассудок. Организаторы получают то, чего они так хотят, зрители теряют голову, участники не получают выбора. Это смертельное шоу, которое так страшно недоступно правильным людям. Это повышает градус. Запрет повысил ставки и затянул ошейники на людях. Вместо альтернативных предложений по борьбе, диалога с народом, на все просто вешается некрасивый ярлык. Быть может, Риккиба Цудзибаши сейчас был бы жив, если бы градус опасности был ниже. Может, его держали бы не на такой тугой привязи и не так близко к капкану, если бы ставки не были так высоки. Быть может, он бы сдался полиции раньше и дал бы улики, не убегая из жизни, если бы бои в тени закона не вырастили свое величие так пугающе.       Под удар мог попасть кто угодно, и он угодил бы сразу в тупик. На примере студента академии Юэй, Шото Тодороки, мы видели, что никто не застрахован, зацепить может абсолютно любого человека. Но стали бы мы судить о Тодороки младшем, зачеркивать все, что о нем знаем, клеймить лишь за факт, что он пошел бы на бои? И так можно сказать о многих, кто угодил в список, кому повезло меньше и кто повелся по каким-то причинам. Но их всех не допрашивали — их записали в преступники, а разбирательства оставили на потом. И это катастрофа, ведь породив столько жертв, назвав стольких людей преступниками — у них намного меньше шансов оправдать, потому что добиться возможности сказать слово, отстояв очередь из сотен, может и не представиться.       Радикальность — вот, чем пугали своих работников бои. Но чем же наш закон лучше? Предполагаем, что именно для того, чтобы люди задались этим вопросом, предсмертное письмо Риккибы Цудзибаши и было отправлено нам.»       Эйджиро пришлось напоминать себе дышать, ибо во время чтения статьи он периодически забывал это делать. Ощущения странные, чертовски странные.       — Наконец-то я увидел текст твоего письма… — выдохнул Мидория, обращаясь к Шинсо, явно под впечатлением от статьи. — Все еще не могу поверить. Смерть Риккибы была твоим планом, который ты продумал вплоть до этого момента? Ты ведь отправил журналистам письмо?       — Да, — равнодушно ответил Хитоши. — Не волнуйтесь, я купил левую симкарту и телефон и сразу после отправки уничтожил их.       — Зачем? И почему сейчас?       — Мне нужно было посмотреть, как пойдут дела. И я надеялся, что полиция сама обнародует письмо, но по какой-то причине они этого не сделали. Но я увидел, что общественное мнение неустойчиво, люди буквально начинают делиться на тех, кто осуждает участников и зрителей, и тех, кто их защищает. И уже непонятно, кого больше. Так что я решил, что самое время подогреть общественность и дать им повод говорить громче.       — Я… все еще не простил тебя за Риккибу… — выдохнул Мидория. — Не уверен, что прощу.       — Не прощай. Но отрицать, что я оказался прав и что его смерть принесла больше пользы, чем он сам за всю свою жизнь, ты не сможешь.       — Это не совсем по-геройски.       — А мы не в сказках про героев, где всегда есть выход, который устроит и вылечит всех. А когда дается выбор, нужно выбирать в пользу тех, кого больше хочешь защитить. Сделать более правильный выбор в трудной ситуации герои тоже должны уметь, чтобы в итоге выполнить свою работу хотя бы частично, а не потерять вообще все.       Киришима пялился в одну точку, хотя текст статьи уже давно убрали с его глаз. Странно, чертовски странно, физически зудяще странно. Это что получается, не весь мир против них? Да, Эйджиро относится к грязи, он ходил на бои из своей проклятой зависимости, но Кацуки, например, жертва, и кто-то, кроме его друзей, тоже может это понять? Понять, что грязь не определяется только фактом присутствия на боях? Получается, не все за пределами этой комнаты их враги?       Голова тяжелела, будто осознание, наполнявшее голову, состояло из свинца. Почему это чувствуется так неправильно? Почему так сложно принять это? Ведь недавно только они вместе с друзьями проклинали мир, который делит всех на черное и белое, который не дает шансов тем, кто лишь краем стопы наступил на черту и кого больше не принимали на белой стороне, а потому не оставалось выбора, кроме как причислиться к черной. А теперь, когда вдруг выяснилось, что это не так, не получается даже порадоваться, потому что слишком тяжело поверить.       Волнения в обществе поднялись куда выше, чем ожидал даже Хитоши. Устраивались пикеты, в которых принимали участие родственники задержанных, на столбах, стендах и зданиях появлялись листовки, требующие разбирательств и пересмотра радикальности запрета боев, индивидуального интервью с каждой жертвой.       Похоже, люди и раньше склонялись к подобным мыслям, но просто не осознавали всего масштаба. И когда им в лицо ткнули целой толпой якобы преступников, когда свет увидел истории Риккибы и Шото Тодороки (позже выяснилось, что студенты из других геройских академий также попали под удар, некоторых вызвали в полицию, как и Шото, после присланных Риккибой видео, остальные оставались неизвестными и лишь после беспокойств в обществе пришли с признаниями даже о том, что посещали бои, за что были арестованы, и из-за чего общество оживилось еще бурнее), когда им дали доказательство, что ситуация действительно не однобока, лишь когда большинство заметило, что замешан кто-то из их близких и вовсе не плохих людей, тогда они смогли вслух об этом заявлять.       Если бы история Кацуки стала известна, даже если бы пришлось рассказать голую правду, его бы не стали ненавидеть. Не все бы плевались в него. Черт, как хорошо. Его бы могли посчитать героем, коим он и является. Они бы могли встать на его сторону. Они могли бы ему сострадать, сочувствовать, восхищаться его силе и смелости.       Эйджиро любит Кацуки и уже не боится этого слова в своих мыслях, повторяя его вновь и вновь. Он любит его настолько сильно, насколько возможно кого-то любить. Сердце болит от того, что не вмещает в себя все эти чувства.       Интересно, Кацуки знает об этом? Кацуки слышал людей под окном? Он видел взволнованные лица полицейских, сбитых с толку и не понимающих, что им делать? Он знает, что он не преступник даже близко? А что он лучший человек на свете.       Скорее бы его увидеть. Скорее бы увидеть Кацуки.       — Переждем еще несколько дней, тебе нужно пропить лекарства. И пока учись не хромать, — словно прочитав мысли, тепло сказал Мидория. — Как только сможешь нормально ходить, внешне приведем тебя в порядок как-нибудь. В конце концов, Каччан действительно очень сильно хочет тебя видеть. Не хочется мучить вас обоих.

***

      Они наконец соприкасаются друг с другом. Наконец чувствуют тепло друг друга. Столь долгожданное и страстно желанное ощущение, наконец влившееся в тело, отнимало дыхание, казалось, они буквально душат друг друга в объятиях. Как жаль, что нельзя поцеловать Кацуки. Эйджиро очень соскучился по нему, целиком, в том числе и по губам. В голове мысль даже не успела проиграть до конца, как Кацуки, плюя на все вокруг, схватил лицо Эйджиро обеими руками, впился и дал почувствовать Киришиме столь желанные им губы во всех подробностях. Время остановилось и уже через мгновение вся та тревога о реакции возможных наблюдателей испарилась полностью. К черту их, правильно, Кацуки, сейчас нет совершенно ничего важнее. Ничего важнее, чем получить подтверждение, что не смотря ни на что, Кацуки — все еще его Кацуки, и что Эйджиро все еще взаимно принадлежит ему.       Кацуки агрессивно вел языком их танец, иногда проводя им по губам Эйджиро и покусывая их в моменты, когда необходимо было вдохнуть хоть немного воздуха, но отстраняться даже не несколько сантиметров совершенно не хотелось. Видимо, Бакуго так же скучал по вкусу человека, по которому так сильно изголодался.       Это продолжалось несколько минут без перерыва, Кацуки сильно напирал, заставив Эйджиро все сильнее отклоняться назад, от чего он пару раз даже чуть не потерял равновесие. Но одна рука Бакуго с лица Киришимы переместилась за спину, и чтобы держать, и чтобы прижать к себе еще сильнее. Голова кружилась со скоростью света, губы начинали неметь и уже не так сильно чувствовалась ноющая приятная боль от укусов.       — Кацуки, — Эйджиро наконец нашел в себе силы бороться с желанием и отстранился, но не далеко, лица все еще были очень близко и почти соприкасались. Они сразу поймали зрительный контакт и у ноги у обоих подкосились от нахлынувших чувств. — Давай на паузу, мы ведь не дома.       — Да плевать, я бы тебя и завалил прямо здесь, — ответил Бакуго ровным голосом, вызвав у Киришимы смущенный сдавленный смешок, но таки не стал продолжать напирать.       Они сели на скамейку, Эйджиро мотал головой по сторонам в поисках невольных наблюдателей сего зрелища, но видел лишь силуэты других пациентов больницы и врачей в разных сторонах двора. Если их кто и видел, то либо не придал значения, либо проигнорировал, либо еще что, но в открытую свою вынужденную осведомленность о чувствах этих двоих им же не выразил.       — Тебе разрешили выйти на улицу даже без присмотра?       — Я смог сложить о себе хорошее мнение. Ну и к тому же, это было одной из моих просьб в обмен на общение.       — Эм…       — Да, конечно, мне не разрешили выйти сразу, да и я был не в том состоянии. Но прошло уже много времени, из меня вытянули всю информацию, что можно, состояние мое вывели из катастрофы. И теперь уже смогли исполнить просьбу пройтись в одиночестве по территории больницы.       — Я… очень рад, — выдохнул Эйджиро.       Так странно. Кацуки говорил своим обычным тоном, каким они обычно и общались, находясь вдвоем в спокойной обстановке, разве что немного тише из-за слабости, еще полностью не ушедшей. И лицо его было обычным, немного возбужденным и красным после долгого страстного поцелуя, но оно не выражало совершенно никакой враждебности — наоборот, в глазах читалась уже забытая и непривычная мягкость. Кацуки не отрывал взгляда от Эйджиро, Эйджиро же все еще было стыдно непрерывно смотреть в глаза. Все еще немного страшно, что он увидит что-то, кроме любви, в глазах Бакуго, хоть, наверное, и хотел это увидеть, считал, что заслуживал. Поэтому так странно, что Кацуки просто говорил, просто, кажется, неосознанно протянул свою руку ради когда-то привычного ритуала, когда Эйджиро хаотично трогает ладонь Кацуки, мнет и сжимает пальцы, сплетает их со своими. И даже шутка (а может, и не шутка) Бакуго про «завалил бы прямо здесь» была такой будничной, в такой обычной манере. Эйджиро не ожидал, что вновь привыкнет к нему за секунду. Это ощущалось неправильно, но так приятно.       — До меня дошло, что тюрьмы ломятся от задержанных, так что меня, скорее всего, даже в камеру не переведут после того, как выпишут, а дома запрут. Черт его знает, как там расследование продвигается и что там вообще расследуют, но у меня уже даже возникли мысли, что все уже успеет закончиться, когда мне можно будет уходить.       — То есть… тебя не обвиняют?       — По секрету мне сказали, что полицейские не винят меня, и лишь закон их обязывает держать меня под контролем. Мне почти ничего не рассказывают конкретно, но из того, что я смог проанализировать — мне тюрьма на постоянке точно не светит. Исправительные работы, огромный штраф (иронично, если так), домашний арест — возможно. И полицию живьем сожгут, если меня посадят, а общество узнает мою историю. Я ведь еще и именно «тот», кто так ударил по боям, без «меня» бы ничего не было.       Эйджиро заставлял себя смотреть на Кацуки. Он так долго этого ждал. И вместо удара в лицо и крика осуждения получил то, по чему так сильно тосковал и на что уже запретил себе надеяться.       — Меня навещал учитель Айзава.       — Вот как, — Эйджиро сделал глубокий вдох. Юэй все-таки в курсе. — И что говорил?       — Отчитывал. Очень сильно. Ну ты знаешь, в его стиле, голос повышать не пришлось, чтобы морально уничтожить. Но я все-таки уже достаточно хорошо его знаю, чтобы несмотря на это все понять, что он на моей стороне. Он и выслушал меня, были даже попытки подбодрить.       Ком подступил к горлу. Айзава… хороший.       — Мы… мы пропадали вместе, — осторожно сказал Эйджиро. — Но я не в курсе о том, чтобы кто-то из учителей меня искал.       — Да, он упоминал тебя, — сердце упало в кроссовки и руки Эйджиро сильнее сжали ладонь Кацуки. — Но я, кажется, отмазал тебя. Сказал, что ты как лучший друг очень сильно переживал за меня и пытался поддерживать. И что сейчас где-то убиваешься горем и не хочешь никого видеть. Вроде бы, Деку тоже говорил ему что-то, что ты под его присмотром и что все в порядке.       — Думаешь, поверил?       — Нет, не думаю, — вздохнул Кацуки. — Но он не станет тебя трогать, по крайней мере, пока что. Скорее всего, он прочел меня и понял, что если вовлекут еще и тебя, то это разобьет все, меня в первую очередь, а я и так настрадался — и он это видит. Более того, становится понятно, что многие и так избегут той страшной ответственности, которую пророчили ранее. Если ты еще одна жертва, которая сумела избежать огласки, то пусть так оно и остается, он не будет теребить рану еще одного своего студента, и так ясно, что урок будет вынесен и просто из наблюдения за товарищами, которым со скрытностью повезло меньше, да и работы с пойманными и так по горло, все очень заняты. Главное, чтобы с тобой все было в порядке и ты не вызывал беспокойств. Кстати об этом, как ты себя чувствуешь?       Почему Кацуки, сидя рядом с больницей, в которой живет уже по ощущениям бесчисленное количество дней, спрашивает, как себя чувствует тот, из-за кого он здесь и находится.       — Я…       — Только не ври мне, — перебил Кацуки, предвещая ответ. — Я не видел тебя тысячу лет, я хочу знать все, я хочу знать все в подробностях.       Его голос дрожит? Или показалось…       — Я… — Эйджиро вздохнул, чтобы дать себе секунду на подготовку ответа. — Сейчас уже нормально. Меня все еще тошнит временами и я слабее, чем хотелось бы, но таблетки, которые ты передаешь, очень помогают. Правда, на мне есть слой тоналки, или как там это называется, потому что я все еще выгляжу не очень хорошо. Иногда таблетки заканчиваются раньше, чем Мидория успевает приносить новые, и за эти дни я словно начинаю сдуваться, но все равно уже намного лучше.       — Я боялся, что… — Кацуки не мог просто сказать это, — что ты не дождешься.       — Все боялись. Но все хорошо, — Эйджиро попытался тепло улыбнуться, как делал это раньше. Губы едва поддались на искривление, от которого отвыкли. — Эффект держится все дольше. Теперь мне ничего не угрожает.       — Я бы хотел отдавать тебе больше, но врачи точно что-то заподозрят, если мне и двойная доза, которую мне уже прописали, перестанет помогать.       — Боже, нет, вообще не думай об этом, — Эйджиро накрыл ладонь Кацуки своею. — Ты не мог сделать для меня большего, чем делаешь. Ты такой потрясающий, я так тебе благодарен, я…       Чувства начинали выливаться через рот, глаза и кожу. Пришлось замолчать, чтобы не выдать почти победившего кома в горле. Столько всего накопилось, столько всего хотелось сказать, столько мыслей роилось в голове — и это отнимало все, отнимало дар речи.       — Прости, — выдохнул он очень тихо. — Прости меня.       Кацуки не ответил. Лишь сжал в ответ ладонь Эйджиро.       — Я такой идиот, Кацуки. Я так себя ненавижу. Я знаю, что ты злишься, когда я так говорю, но я бы, наверное, даже хотел бы, чтобы ты на меня разозлился, потому что это справедливо. Как я могу просто сидеть и разговаривать с тобой сейчас, как ты можешь волноваться о моем самочувствии и думать, как бы еще помочь, когда вся эта ситуация, все это дерьмо произошло из-за меня. Если бы я справился с зависимостью, ничего бы не было. Я не понимаю. Почему вы меня не бросили? Почему вы все прошли через ад, ты и Каминари пожинаете последствия, а я остался в тени, почему ты продолжаешь меня прикрывать и защищать?       — Потому что я люблю тебя.       Эйджиро подавился воздухом и закашлялся. Эта фраза прозвучала так… спокойно? Рассудительно, уверенно, будто констатация факта, действительно контраргумент, а не, блин, признание в чувствах. Конечно, у Кацуки было полно времени все обдумать, принять и подготовиться, но… Это странно. Это очень странно и даже страшно. Всегда, когда Кацуки признавался в беспокойстве, всегда прикрывал это эмоциями, чаще всего рычанием или криком, чтобы зачем-то скрыть свою заботу, чтобы не дай бог Эйджиро не подумал, что это искренние намерения, а не одолжение в таком отношении. Кацуки тяжело давались подобные слова, Эйджиро прекрасно понимал его и без них и не нуждался в озвучке чувств, в этом они подходили друг другу идеально, но сейчас… Сейчас Киришима понял, что его мир разрушило бы что угодно, кроме этих слов. Это самое важное, самое необходимое, что ему нужно было услышать от Бакуго, хотя он, конечно же, все еще считал, что это чертовски нечестно. Но именно эти слова именно этим голосом спасли Эйджиро. Его мир спасен, либо же апокалипсис просто отсрочен, но это тоже очень значимо.       — Это… Это не аргумент…       — Ты издеваешься?! — господь, свойственные эмоциональные ноты в голосе Кацуки, музыка для ушей. — Вот это не аргумент?       Эйджиро опустил голову и засмеялся. И от смущения, и от облегчения, и от бессилия.       — Так что да, — продолжил Кацуки. — Я действительно злюсь, когда ненавидят то, что я люблю.       — Я пока не могу… я не могу обработать, понимаешь?.. Я просто…       — Спокойно, — Кацуки похлопал парня по спине. — Я давно уже должен был это сказать.       — Я должен был быть первым, — Эйджиро посмотрел в глаза Кацуки сквозь заплывший наступающими слезами взгляд. — Что, черт возьми, произошло с миром, что ты стал первым, кто признался. Немыслимо, Кацуки Бакуго первый сказал это.       Кацуки несколько секунд молча смотрел на возлюбленного, а затем проронил краткое «лох», от чего Эйджиро залился уже звонким продолжительным смехом. Это ударило по ушам им обоим, но оба были поражены в приятном смысле. Кацуки расплылся в странной идиотской улыбке, наблюдая, как Эйджиро пытается восстановить дыхание и затем на выдохе произнести «И я тебя люблю» (наконец-то вслух).       Хорошо. Наконец-то хорошо.       — Есть вопрос, — Кацуки поерзал на скамейке. — Ты же знаешь версию, которой мы придерживаемся? Меня все это время мучало кое-что. Я ведь не ловил никакого патрульного и не сообщал ему о подготовке отрядов для задержания.       Эйджиро шумно сглотнул.       — Я уже знаю ответ, я думаю, но все же…       — Да, — неловко улыбнулся Эйджиро. — Это был я. Как же хорошо, что меня не обманули и сделали как я попросил.       Вдруг он почувствовал несильный, но увесистый подзатыльник.       — Ты совсем идиот? В одиночку бродить перед патрульными и разговаривать с ними? А если бы тебя выследили и поймали? Ты соображаешь вообще?       Кацуки злился. Эта забота приятно обжигала.       — Нет, не соображал, — ответил Эйджиро. — Я был под веществами и очень сильно паниковал. Я… я прекрасно понимал, в какой хаос вас опускаю, но ничего не мог с собой сделать, это влияние, эта жажда… оно было выше моих сил. Но я слышал ваши планы, я пытался бороться с бессознательным состоянием, я в общих чертах все узнал, я понимал, как вы планируете действовать. И когда я сбежал от тебя, я проклинал себя, но я не мог вернуться, я не мог не пойти на бои. И чтобы хоть как-то компенсировать свою глупость и безнадежность, я сделал это. Честно говоря, я был готов к тому, что меня поймают, я бы даже в какой-то момент перестал сопротивляться. Лишь бы меня послушали и подготовили все для захвата, и ваш план оказался эффективным. Все получилось, я не верю, я действительно смог помочь, пусть даже все равно все скатилось в какую-то катастрофу и вы с Каминари попались.       Голос вновь дрожал, но Эйджиро уже не пытался это прикрыть. Перед Кацуки уже можно быть открытым, насколько это возможно. Перед Кацуки хотелось быть открытым.       — И поэтому ты прислал то сообщение. Чтобы мы не поддались панике и воплотили план.       — Да. Будучи главной занозой, я хотел помочь, прости, что получилось только так. Я не думал, что ты полезешь на арену и тем более не хотел, чтобы кого-то поймали.       — Я не знаю, хочу я тебя ударить или обнять, — сказал Кацуки.       — Можешь ударить.       И Эйджиро почувствовал объятия.       — Я никогда больше тебя не ударю, ни за что, — объятия стали крепче. — Я изобью себя, если даже случайно тебя однажды задену. Мне было так страшно. Я так испугался, что убил тебя тогда. Когда ты потерял сознание там, на арене. Я бы никогда себе не простил, я и не прощаю, но как же хорошо, что не случилось непоправимого. Я не мог найти себе места, пока Деку прямо не сказал мне, что ты жив и что он присматривает за тобой.       — Ты… ты несколько дней думал, что я могу быть мертвым?       — Да, — объятия еще крепче, гранича с болью. — Я начал громить арену именно из-за того, что испугался. Я увидел, как ты закрываешь глаза, как твое тело обмякает, и мне сорвало крышу, я даже не дал себе шанса что-то обдумать. Я искренне надеялся, что бомба действительно заложена под ареной и что я сейчас взорву всех вместе с собой. В итоге наверняка доставил проблем Каминари, который тебя вынес. И не ушел сам.       — Кацуки, — Эйджиро отпрянул, чтобы посмотреть парню в глаза. Бакуго боялся моргнуть, чтобы случайно не выпустить жидкость, скапливающуюся в уголках глаз. — Ты ни в чем не виноват. Ты полез на арену, потому что я тебя вывел из себя, это моя вина, не твоя, ты самый сильный человек на свете, но ты не железный, даже ты не мог такого выдержать. И я тоже дрался, ты попал в больницу и до сих пор из нее не вышел — и это моя заслуга.       — Заткнись, — Кацуки зажмурил глаза и приложил свой лоб ко лбу Эйджиро. — Мне плевать, что было, ты жив и ты в порядке, это главное. Плевать на все остальное, пусть все катится к черту.       Кацуки был готов умереть. Кацуки хотел умереть, потому что даже просто догадка, даже неподтвержденный вариант, что Эйджиро может быть мертв, свел его с ума, он не смог это выдержать.       Некоторое время они сидели молча и слушали дыхание друг друга. Ровное дыхание. Как же этого не хватало.       — И все же мне стыдно, что я единственный, кто не попал под удар полиции, — поделился Эйджиро. — Каминари держат под стражей, Тодороки, который вообще не приближался к боям, тоже какое-то время не давали покоя.       — Денки был причастен к боям даже до нас. Тодороки отпустили. А наша история началась с меня, из-за меня. Так что пусть на мне и закончится.       — Это нечестно.       — Честно. Это я тебя вовлек.       — Но все усугубилось из-за меня.       — Молчи.       — Я не могу молчать о таком, это же правда.       — Не беси, — прорычал Кацуки. — Сейчас уже бессмысленно об этом думать. Возможно, ты получишь свою кару, если Айзава все-таки решит вытащить тебя из тени, но а так ты и сам себя своими мыслями сполна наказываешь, с тебя хватит.       Правда. Честно говоря, наказание со стороны только сделало бы Эйджиро легче, ведь он смог бы себя уговорить грызть свою душу менее яростно, ведь вот оно — наказание, справедливо, извне, с себя свои обвинения можно чуток сбросить. А так его внутренние терзания бушевали адским царапающим органы торнадо, и это было мучительно. Так что, наверное, остаться безнаказанным — наказание вполне справедливое.       — Я убил человека…       — Знаешь, а ведь не факт.       — Что?       — Я тоже думал, что убил тебя. Но ты жив.       — Нет, Кацуки, это не та ситуация. Там, я думаю, без шансов.       — Мне плевать, я уже говорил.       — Плевать на то, что я убийца?       — Ты не убийца, ты идиот, — Кацуки запрокинул голову. — Придется жить с этим, что поделать. Я знаю, что ты бы все отдал, чтобы промотать время и не позволить этому случиться. Я не пытаюсь оправдать тебя, но я не буду считать тебя убийцей, зная, как действует эта дрянь, на которую тебя подсадили. Она заставила меня избивать тебя, — на этих словах руки Кацуки слегка дрогнули, — они имеют чудовищный эффект. Если хочешь, сходим в церковь и замолим этот твой грех, да вот толку от этого. Лучше компенсируй и спаси тысячу хороших людей взамен на одного бедолагу, который наверняка был готов к увечьям и смерти, если сунулся на арену.       Знакомые слова.       Неужели так бывает нужно. Неужели среди героев бывают не абсолютно чистые. Кто знает, сколько было смертей по случайности, смертей из-за потери времени или неправильной тактики. Конечно, это не тот случай, не случай Эйджиро, но у героев руки в крови чаще, чем кто-то может думать.       Мир такой странный. Детство было таким лживым.       — Если тебе назначат какие-то общественные работы, я попрошусь с тобой.       — Как знаешь.       Хотелось прирасти к Кацуки, чтобы рукава их одежд сшились и не позволили отойти друг от друга. Он больше не хочет сбегать.       Киришима будет тащить этот груз до конца жизни, отплатит муками совести сполна, но он будет не один. И не позволит Кацуки остаться одному. Как же Шинсо правильно выразил мысль: если ошибка не сломала, она будет мотивировать. Нужно не позволить ей сломать. Замалчивать смерть от своих рук, замалчивать смертельный азарт и свою причастность к катастрофе тяжело, слишком тяжело, но, кажется, теперь уж, после разговора и признания Кацуки, Эйджиро готов к этому. Понятие «правильно» медленно расплывалось, в мире нет ничего правильного, ничего чисто белого. Он знал, что это не правильно, но он просто понимал, что так нужно.       Оба поношенные, истерзанные, но наконец спокойные и в кои-то веки полностью в своем уме, они не хотели расходиться. Медсестре почти силком пришлось заталкивать Кацуки обратно в палату под смех Эйджиро.       Внутри все взрывалось, хотелось упасть на колени и закричать.