Лошади Росскетила

Но до того как начать свое увлечение сомнительной литературой о лошадях и тайными проникновениями в кабинет-аптеки конюшен, Ривай жил совсем другой жизнью. Она была неплохой. Большей частью. То есть по сравнению с жесткими годами, предшествовавшими встрече с Фарланом и Изабель, Ривай считал, что жил хорошо, точнее, сносно. Другими словами, ему нравилось — в разведке служить было неплохо. Поверхность, солнце над головой, свежая еда. Идейные люди вокруг, у которых на уме не мешки с деньгами на поясе богатеев, а пространство вне стен. Упорный в труде Эрвин, увлеченные долгом Майк, Ханджи, другие... Ривай был доволен. Бывало и хуже. Одна беда — здесь действительно бывало хуже. Особенно когда люди начинали умирать от малейшего чиха. Если все же не юлить, а говорить серьезно, то у Ривая с сослуживцами были определенные сложности. Сильнее всего ему не нравилась их смертность. Стоит только поговорить о чем-нибудь с новобранцем за чисткой сапог — после вылазки от человека только эти сапоги и оставались. Пошутишь выйдя из столовой с кем-нибудь про других стариков — через два месяца копаешь им могилы. Все это очень угнетало. Ему не хотелось прикипать к кому-то душой, а потом отдирать их имена от сердца. Поэтому со всеми он был довольно поверхностен, мог даже имен не запоминать, ведь в конечном счете солдаты на то и солдаты, что их дело — служить, а не водить дружбу. Но из-за этого решения все вдруг начали считать, что он гордый и высокомерный. Он подслушал однажды разговор двух юных девиц (Хелен и Агнесс) за утренней стиркой тряпок, так они его за глаза и назвали «козлом». Обидно. Еще было обиднее, когда Эрвин у них оказался «орлом». Кто бы сомневался... Что же до тех, кто умел выживать и еще не встретил свою смерть, то с ними тоже было непросто. А вдруг неминуемое произойдет прямо сейчас? Или завтра? Вот что тогда? С Эрвином, например, Ривай старался быть очень сознательным и дальше вычерченных им самим границ не ступать. Хоть его командир был очень живуч и за жизнь цеплялся как в добычу впивается когтями орел — вот тут с этим сравнением не поспоришь — более личные отношения только бы мешали выполнять приказы. Будь они слишком близки, то Ривай и вовсе бы свихнулся на безопасности Эрвина. Потому что а вдруг сегодня за ним придет смерть? Вон там за деревом может вылезти проворный гигант, за этим поворотом бандиты удобно караулят путников, а в кустах точно затаилась обозлившаяся змея! Так можно было дойти и до ручки, совсем с ума сойти в попытках все контролировать. Опыт с Фарланом и Изабель был уроком, который научил его не покидать близких, и всегда быть рядом, защищать — и он его крепко усвоил. А раз сохранность его жизни обеспечить невозможно, раз потеря рано или поздно произойдет, то близость только помешает долгу (который превыше всего). Ривай считал, что сближаться ему ни с кем не надо. Лучше не стоит. Эрвин про его размышления был не осведомлен и даже обижался на холодность, поэтому с идиотским упорством задавал наводящие вопросы и вытягивал из уставшего Ривая хотя бы пару слов о себе — и иногда довольно успешно. «А как ты думаешь?..» «Это кто тебе сказал, что?..» «Это так принято в Подземном городе?» в ответ на которые Ривай старался отвечать либо коротко, либо никак, но бывало, что из него получалось добыть длинные путанные объяснения. Интересно, и вот на кой черт они Эрвину нужны? И кто из них «козел», спрашивается? В любом случае, жаловаться ему не пристало, да и это не в его характере. Жаловаться на одиночество, надо же... Кто же в своем уме о таком скажет, когда вокруг две сотни глазеющих ему в рот солдат? Определенно, не Ривай. Он был примером для подражания, авторитетом, командиром (правда, еще без подчиненных), но при этом и заложником образа. Его сила, которая всем нравились, накладывала на него и ограничения в виде ответственности за безопасность других. Хотя вот его физически одаренный отец, Кенни Жнец, от которого Ривай унаследовал свою реакцию и обучаемость, вообще был головорезом и неуловимым мерзавцем. Тот мог полоснуть торгаша за червивое яблоко и даже глазом не моргнуть. Ривай, конечно, отцом не был и резать никого за плохие яблоки не резал (да и Кенни этим не грешил, по крайней мере при ребенке), в Подземном городе был занят только самовыживанием, к людям из прихоти не лез. В разведке он и вовсе облагородился и теперь всегда был начеку — сторожил чужой покой. Но при всем при этом Ривай отлично понимал, что от него хочет видеть обычный солдат, и искреннего интереса к своей персоне не наблюдал. Не то чтобы и хотелось, честно говоря, во всем должна быть дистанция. А вот хотелось ему совсем простых вещей. Это он чувствовал и телом, и душой. Трогать мягкое, тщательно тереть себя губкой в душе. Почаще драться на тренировке с Майком и втягивать его в интенсивную, плотную борьбу (из-за чего, кажется, Майк думал, что у Ривая к нему счеты — но это неправда). А еще — заботиться о своей лошади, Розе. Ему действительно доставлял удовольствие уход за ней, а не езда верхом и прочие ситуации, когда окружающие оценивали его навык держаться в седле и способность Розы, допустим, к иноходи. Несмотря на то, что она была большой и массивной, ей нельзя было отказать в ласковости и послушности. Ривай искренне считал лошадей очень честными созданиями, отважными и достойными всякого сочувствия — в отличие от приходящих в разведку людей жизнь в бараке они не выбирали. Ему бы хотелось однажды отпустить Розу, дать свободы его красавице — молчаливой, нагло используемой людьми, выдрессированной бежать по команде, но на самом деле созданной для вольной жизни — да только кто же ему даст такое сделать? Ривай довольствовался одиночными прогулками с ней во время выездов за город или ранних весенних тренировок, когда сезон вылазок еще не начался, а снег начал сходить. У него была страсть к ухаживанию за ней, но при этом осуществлял он ее относительно редко — он все-таки капитан, и заботился о Розе конюх Рохус. Примерно в этом состоянии духа, напряженного отношения к людям и благосклонного — к неразумным лошадям его и застала следующая история.