Лошади Росскетила

Конюшня в разведке была явлением своеобразным — под стать коннице. Точнее, в самих зданиях ничего выдающегося не было — каждое строение вмещало в себя по сто голов (а всего их было три, места их укрупненному гарнизону хватало с запасом) и считались просторными, с крупными левадами (и это не считая плаца с манежем). Конюшню интересной делали работавшие там люди и сами лошади. Дело в том, что занимались здесь и конезаводчеством — не в масштабах конного завода, конечно, лишь для поддержания численности военных и рабочих лошадей. Ривай не очень много про это знал (несмотря на живой интерес к Розе проблемы животноводства от него ускользали), но слышал, что лошади разведки все наперечет породистые и являются чуть ли не главным материальным достоянием их организации (и иногда просто главным — за неимением других более внушительных достижений). Эрвин, бывало, бесился из-за этого — мало того, что остальные заслуги принижались, так выдающаяся порода на самом деле не существовала, это был миф. Однако убедить в этом конезаводчиков было просто невозможно. Он как-то жаловался Риваю, что своими просьбами «продать за любые деньги жеребца или кобылу» они умудрились так ему надоесть, что он заставил Конрада Вагнера, главного коневода, писать им многостраничные опусы-отказы с предоставлением родословных чуть ли не каждой кобылы и жеребца, подтверждавших только то, что лошади Гарнизона или Военной полиции ничем не отличаются от лошадей Разведывательного корпуса. Однажды переписки прекратились, и уже на очередном выходе в свет довольно кряжистый мужик в неуютной парадной одежде (а иначе назвать этот вельветовый кичливо-красный костюм было нельзя) сказал ошарашенному Эрвину, что его конюший «скользкий как угорь», потому-что «черта-с-два я поверю, что сотня кобыл и жеребцов способны ужиться под одной крышей не передравшись». На что Эрвин, откровенно говоря, даже не знал, что и сказать — только развести руками: «Особенности подготовки». Ривай на самом деле тоже особенно-то словам Конрада не верил. Эрвин вот не имел особого желания разбираться в очередной несостыковке, а вот Ривай приглядывался — у них были мерины и очень много, где-то половина от всего состава. Остальные вели себя пристойно и не отличались буйностью характера, но это все равно было впечатляющее число. Практически сотня фертильных бездетных лошадей-долгожителей — это же нонсенс. Чем-то все же Конрад намеренно занимался и тихо выводил «разведную» породу: спокойных, высоких и легких лошадей, без интереса к противоположному полу, пригодных норовом к длительной езде. Мечта, а не животное. Интерес Ривая к Розе был быстро замечен «конным братством» — так он про себя назвал конюхов и берейторов, непосредственно следивших за лошадьми на постоянной основе. Да, они все были разведчиками, то есть в сезон выходили за Стены, но преимущественно занимались делами конными. У них тоже сложился свой костяк ветеранов, однако Ривай не был вхож в их компанию (в отличие от основного массива разведчиков, занятых совершенствованием владения УПМ) и ничего дельного на их счет сказать не мог. Как он понял, главным авторитетом был все то же Конрад — попросту ввиду возраста и опыта. Он был сед и особо юным новичкам годился в деды — это при том, что вся его жизнь была отдана разведке. Удивительно складывается у некоторых жизнь. Каким-то сиротам нет и четырнадцати, когда их сжирает заживо гигант за Стенами, а кто-то проходит все вылазки на протяжении тридцати лет, не потеряв и конечности, не заимев и уродливого шрама. В любом случае, «конное братство» видело сердечное отношение Ривая к Розе и приглядывалось к нему. Ривай чувствовал себя забавно, будто знакомился с племенем внутри племени, особенный к нему интерес проявлял Рохус — довольно приземистый мужчина с черным вихром на голове и очень развитой мускулатурой рук, которая бросалась в глаза всякий раз, когда он закатывал рукава во время уборки. Он присматривал за Розой, рассказывал как лучше ее мыть и приглашал приходить почаще. «Чтобы освободить меня от этой работы», — сказал он с усмешкой, обнажая кривоватый верхний клык. Ривай, к своей радости, не смог отказаться от выпавшей возможности. Дело началось со случая. Случай звали Скакуном. Просто, без изысков, красноречиво. Скакун был опытным конем, уверенным и послушным, и жил он чуть поодаль от самой Розы. Поначалу Ривай не замечал его и даже не знал его имени — его наездники быстро умирали, а лепет конюхов еще быстрее выветривался из головы — однако познакомиться с ним все-таки пришлось. Скакун поучаствовал в своей последней экспедиции в этом году, закончив на этом огромный тринадцатилетний опыт вылазок за Стены. Годы стали брать свое, по обычным меркам он был практически стариком, однако он все еще крепок для работы на поле или в манеже как тренировочной лошади. Рохус принес ему торжественное лакомство в виде ведра с яблоками, на дне которого плескалась яблочная настойка — жеребец нажрался, беспокойно поворочался в вычищенном деннике, замер и улегся в сено спать. Глядя на эту картину, Рохус испытал жесточайший приступ умиления. Ривай, как случайный свидетель чужого праздника, недолго наблюдал и решил вернуться в свою комнату — на дворе был поздний вечер, отбой уже давно дали. Рохус быстро заметил его движение и сразу же остановил. Он сказал, что они уже распланировали рождение жеребят «и Розе настало время стать жеребой, желательно от Скакуна». В тот момент Ривай растерялся. Его любимую Розу? Этому жеребцу? Воображение нарисовало ему, как он будет ездить верхом на брюхатой кобылице, как у нее родится жеребенок и ей станет вообще не до разведки, не до экспедиций. Она будет скакать по полю со своим детенышем, а вместе с ними — этот старпер Скакун, и все будут счастливы, абсолютно все, кроме него, Ривая, который лишится самого надежного друга. Все, что ему оставалось — это лишь приходить к ней с яблоками и морковью. Роза была непростой девочкой. Она уже пять лет как каталась за Стену, и Ривай видел в этом немалую долю своей заслуги. «А еще ей уже десять, а она еще ни разу не рожала, — уговаривал его Рохус, — они со Скакуном обладают полезными качествами, она тоже выносливая и терпеливая». Ривай же про себя добавлял: «Сама доброта, покорность и отвага». Жаль такую терять на два года, но он что, фермер какой? Пашет он на ней что ли, ест за ее счет? Он неопределенно пожал плечами и сказал: «Да мне не хотелось бы, — и чуть погодя выдавил: — но вам виднее». Рохус же, напротив, посветлел в лице и сказал, что со случкой им лучше поспешить из-за близкой охоты. Он собирался подержать их в соседних денниках и выводить в леваду парно — это чтобы в охоту Роза не сильно сопротивлялась и быстро забеременела. Все посыпавшиеся сведения с трудом укладывались у Ривая в голове, ему раньше не доводилось следить за размножением лошадей. Рохус доброжелательно смотрел на него, а Скакун, что характерно, принимал нулевое участи в разговоре, лежа неподвижной тушей. Пришлось согласиться. На следующий день все свои сомнения он вывалил на Эрвина, когда тот случайно спросил как его дела. На этот раз ничего вытягивать из него не пришлось, слова сами полились: «Я в ужасе! — легко признался Ривай. — Рохусу нужна Роза для потомства от Скакуна! Моя Роза!» Напрягшийся сначала Эрвин выслушал его и под конец этой жалобы свободно рассмеялся. Он сказал, что можно ведь просто отказаться — мало у них что ли кобылиц? Эти слова совсем не успокаивали, ведь Ривай уже дал согласие, и отказываться сейчас казалось глупой затеей. Разговор после этих слов не склеился, и поэтому все то время, которое заняла возня с бумагами, прошло в тишине. Рохус и еще пара приставленных к этому случному делу ребят не стали терять времени и приступили к выпасу в левадах своих парочек. Формально Ривай лишился лошади именно в этот день, и он с жалостью убирал свое седло в амуничную. Среди свободных лошадей, которых ему предлагали, он назло всем выбрал Козла — еще недоученного как следует, буйного по характеру новичка. Этот жеребец оставлял за собой право взбрыкнуть, что, вообще-то, могло вырасти в какую-нибудь трагедию во время экспедиции, но Ривая это мало пугало, потому что времени на перевоспитание была тьма. К тому же Козёл не был так неуправляем, как ему говорили — и сладить с ним в будущем явно не составит труда. Эрвин этот выбор осудил, но уговаривать взять другого коня не стал. «Видимо, вы родственные души», — как бы невзначай заявил он, пихнув Ривая в бок на тренировке. Тот не нашел ничего лучше, чем пихнуть того в ответ. Ривай пришел к Розе в воскресенье — как и хотел, с яблоками, с морковкой — и нашел ее в леваде вместе со своим ухажёром. На перекладину ворот встал Рохус; задумчиво положив локти на деревянный брус, он издалека наблюдал за парочкой. Скосив взгляд на подошедшего Ривая, он оценил принесенные кобыле дары и как бы невзначай сказал, что у нее уже наступила охота. А потом хитро добавил: «Давайте подберемся к ним поближе!» Позже Ривай будет спрашивать себя, почему он позвал его на спаривание лошадей, прекрасно зная, что далеко не всех наездников в разведке это интересует; но тогда он просто согласился. Он все-таки пришел ее кормить. Они пошли вдоль забора, Рохус как мальчишка шлепал ладонью по каждому столбу, мимо которого проходил. Им навстречу двинулась Роза, за ней немедленно потянулся и Скакун. Как истуканы они остановились друг напротив друга, и ситуация приобрела очень комичный оттенок, пока лошади наконец-то не решили заняться делом. Впервые в своей жизни Ривай так близко стоял рядом со сношающимися лошадьми. Случка началась практически сразу же — Роза повернулась к жеребцу задом, расставила пошире задние ноги и дала себя обнюхать. Скакун заржал, встал на дыбы и укусил её за холку, помогая себе пристроиться сзади. У него под брюхом вырос огромный розовый блестящий смазкой член с темными пятнами. Ривай не мог отвести взгляда, но усиленно делал вид человека, который одним своим словом может прекратить случку и отодвинуть тушу Скакуна весом почти в полтонны от своей ненаглядной Розы. В это время в его голове произошла удивительная смена приоритетов — почти отеческая боль превратилась в панибратский интерес. «Ну как тебе, подруга, приятно?» — думал он, смотря на невыразительную морду Розы. Умные человеческие глаза выражали ровно то же, что выражали всегда — ничего особенного. Однако вот Рохус оказался более непосредственным, глядя на пристраивающегося Скакуна, он со смехом отметил «прицельное попадание». На осуждающий (и отлично маскирующий смущение) взгляд Ривая он только добавил: «Что? Ну вы сами смотрите — замечательно же входит». Продолжая созерцать случку, пораженный размерами орудия размножения Ривай невольно ощутил в себе чувство, достойное всяких порицаний. Когда он смог собрать все мысли в кучу, то наконец-то понял, что из всех присутствующих к случке со Скакуном готова не только Роза. От осознания этого у него не сперло дух, не было удара по голове, но был какой-то щелчок, тихий взрыв, после которого прорвало плотину, и вода стала рваться, бежать наружу, течь — и такое заткнуть было никак. Через полминуты, когда жеребец слез с кобылы и вытянул из ее тугой вагины чистую потемневшую от прилива крови елду, Ривай вцепился в крохи самообладания, сказал им всем короткое: «Ну, понятно», и быстрым шагом пошел обратно, пытаясь не думать, как это выглядит со стороны. Овощи он бросил в пустое ведро, стоявшее у входа в конюшню. Он с колотящимся сердцем дошел до пустого денника, закрылся и полез в штаны. «Пиздец», — подумал он, спуская на пучок сена в углу. Выдоив себя, Ривай еле проморгался после сильного оргазма и с трудом разжал пальцы, которыми он вцепился в дверь. Ужас от самого себя, похоть — это все было в Ривае в тот момент, как и стыд, как и раздражение. «Надо было все-таки найти себе кого-нибудь, — сокрушался он про себя. — Кого-нибудь из людей». Ходить в публичные дома, как делает половина разведчиков, завести себе партнера — как делает другая. А не думать о себе невесть что... Приведя себя в порядок, он аккуратно подобрал овощи и пошел обратно. Сконфуженному Рохусу он сказал, что ему нужно было отлить, перемахнул через забор к Розе и наконец-то сделал то, за чем пришел. Все увиденное им запомнилось до последней детали, и вечерами он прокручивал произошедшее в голове десятки, сотни раз. Во снах и нелепых фантазиях он был на месте Розы, а большой, длинный хер хорошенько таранил его сзади — плоская головка раздвигала ягодицы, дырку, и тут же, в два мощных толчка он оказывался полностью внутри. Ривай только мог представлять каков на ощупь этот шланг и вечно задавал себе тупые вопросы: «А как глубоко его может пустить в себя человек? Приятно ли было лошадям спариваться?» и прочие увлекательные загадки, которые одолевали его перед сном. Что удивительно, за все эти мысли не было ни стыда, ни удивления перед самим собой. У него появилась привычка часто ходить в конюшню к Розе и издалека наблюдать за Скакуном — именно Скакуном, а не Козлом или каким-нибудь другим жеребцом. Великолепный, с рыжей шерсткой, Скакун ему понравился: у него был спокойный норов, на нем было одно удовольствие ездить и кататься по делам. С животиной хотелось подружиться — раз трахаться с ней нельзя, то ее можно хотя бы оседлать, обнять за шею. Хотя бы подержать за холку. Однажды вечером Ривай вычесывал гриву Розы и поглядывал в сторону Скакуна чуть ли не разинув рот, как какой-нибудь полоумный дурачок. Уже в который раз он вспоминал подробности прошлого воскресенья (которое он про себя назвал смотринами), и, будь он проклят, но лошади чувствовали к себе интерес: что Скакун, который стал относится к нему более дружелюбно, что Козел, пытавшийся его скинуть, только он начинал возбуждаться от случайно всплывших похабных фантазий, да даже отношение к нему Розы изменилось, она стала молчаливой и на происходящее смотрела с каким-то выжидательным безразличием, будто случка со Скакуном ее успокоила. «Роза-Роза, — приговаривал про себя Ривай, — может я тоже успокоюсь после случки со Скакуном? Поможет ли мне это?»